Младший брат Мадары Учиха

Мадара резко тормозит у порога дома. Он ставит меня на землю, а сам рывком направляется внутрь. Я же застываю у входа. От быстрого бега и внезапной остановки мир перед глазами идёт кругом. Желудок подкатывает к горлу, а в висках начинает глухо пульсировать. Через секунду я сгибаюсь пополам, упираясь ладонями в колени. Ноги подрагивают, а перед глазами всё плывёт. Такое ощущение, будто меня только что прокрутили в центрифуге раз двадцать. Ох уж это малолетнее тело. Вестибулярный аппарат ещё не до конца сформировался. Всё это я, конечно, прекрасно понимаю. Вот только от понимания тошнота никуда не уходит. Шаги Мадары, что мгновение назад гремели по деревянному полу, исчезают где-то в глубине дома. А я делаю несколько глубоких вдохов. Медленно. Через нос. Вдох — через рот. Повторяю так раза четыре, пока головокружение наконец не отступает настолько, чтобы я смог выпрямиться. И именно в тот момент слышу крик. Он пробивается через стены дома. Такой громкий, что даже на пороге мне приходится невольно поморщиться. Я узнаю этот голос. Кагэцу. В животе снова что-то стягивает, но уже по другой причине. Моя тошнота и слабость отходят на второй план. Я перешагиваю порог. Внутри темнее, чем снаружи, и взгляду требуется немного времени, чтобы привыкнуть. Но крик не даёт этого времени. Я иду вслед за ним по коридору. Сейчас это лучший ориентир. Болезненный, хриплый и отчаянный, но всё же ориентир. Этот крик настолько сильно оглушает, что в горле становится ком. А сердце в груди сжимается сильнее от страха того, что я могу увидеть. Когда я добираюсь до комнаты, то сразу заглядываю внутрь, не в силах переступить порог. Кагэцу лежит на футоне в центре. Его лицо мокрое от пота и слёз, а на губах запеклась белёсая слюна. Правая нога вытянута, и из внешней стороны бедра, чуть выше колена, торчит короткая рукоять. Кунай. Лезвие ушло в мягкие ткани. Не по самую рукоять, но глубоко. Вокруг раны расплылось тёмное, почти чёрное пятно крови, которой пропиталась ткань его штанов. Рядом на коленях стоит Рёта. Его руки испачканы в крови. Видимо, второй брат пытался хоть как-то помочь. Но по его лицу видно, что он понятия не имеет, что делать. Его нельзя винить в этом. Пусть я и слышал, что он уже был на поле боя вместе с отцом и старшим, но ему не больше десяти лет. Вряд ли к такому можно привыкнуть в этом возрасте. Во всяком случае, я сильно в этом сомневаюсь. Глаза Рёты широко распахнуты, зрачки мечутся между раненым братом и Мадарой, который уже склонился над Кагэцу. — Рёта! — резкий и жёсткий голос Мадары заставляет брата вздрогнуть. Как и меня. Немного. Всё-таки я не часто слышу его таким. Обычно он говорит со мной иначе. — Где взрослые? Где каа-сан? — Я… Н-не знаю, — Рёта мотнул головой. Его голос дрожал, так же как и губы. — Мы… Мы не можем её найти. Она куда-то ушла, а… а тоу-сан всё ещё на собрании… Он пытается сглотнуть ком в горле. Ртом ловить воздух. Видимо, пытается хоть как-то успокоиться и прийти в себя. Но я вижу, как ему тяжело это даётся. И вижу это не только я. Мадара стискивает зубы, и скулы на его лице каменеют. Он резко оборачивается к Рёте и заглядывает в глаза, схватившись за плечи. Словно пытаясь привести его самостоятельно в чувства, старший слегка встряхивает второго. — Рёта, — развернув брата к себе, рычит Мадара. — Бегом за старухой Тамаэ! Но кажется, что Рёта совсем не слышит его. На его глазах проступают слёзы, которые тут же скатываются вниз. Они перемешиваются с кровью на полу, что стекает с его рук. Он в ступоре. Я лишь вижу, как сильно дрожит его тело. — Слышишь меня?! — не оставляет попыток достучаться до него Мадара. — Быстро! Крик Кагэцу усиливается. Кровь не останавливается. Ещё немного и он просто умрёт от её потери. Мадара бросает взгляд на стонущего младшего брата, а затем снова поворачивается к Рёте, который просто впал в ступор, глядя на свои окровавленные руки. Прикусив нижнюю губу, старший поднимает свою руку и… Шлепок. Со всей силой он ударяет Рёту по щеке, на которой остаётся ярко-красный след. Видимо, Мадара был в таком отчаянии, что просто не знал, что ему делать. Однако это работает. Наконец-то, в затуманенных глазах Рёты блеснула ясность. Парень медленно переводит ошарашенный взгляд с пола на старшего, затем на Кагэцу. — Рёта! — снова кричит Мадара, в очередной раз сжимая свои пальцы на его плечах и заглядывая в глаза. — Беги. К. Тамаэ. Живо! Наконец-то, до того доходит смысл сказанных слов. Он кивает и вскакивает на ноги. Затем выбегает из комнаты, даже не заметив моего присутствия, и его шаги с грохотом исчезают в глубине коридора. А дальше Мадара делает то, что от него и можно ожидать. В его возрасте и состоянии. Он оборачивается к Кагэцу и тянет руку к рукояти куная. — Потерпи, — сглатывает старший. Голос дрожит, но рука всё ещё движется. — Я вытащу его, Кагэцу. Сейчас. Как только его пальцы обхватывают рукоять и слегка дёргают, крик Кагэцу взрывается. Настолько пронзительно, что даже Мадара отшатывается. Кагэцу бьёт по футону спиной, его тело выгибается дугой, а из раны тут же проступает свежая, яркая кровь. Нет. Я ничего не говорю. Не думаю. Тело уже двигается само. Быстро перебирая маленькими ногами, я подбегаю к Мадаре и хватаю его за запястье обеими руками. Только сейчас понимаю, насколько он больше меня. — Нет! — я слышу собственный звонкий и детский голос, отчего мне немного непривычно. Однако времени на самоанализ нет. — Не трогай! Мадара дёргается и оборачивается. Его влажные и широко распахнутые глаза смотрят на меня с таким выражением, словно я только что ударил его. — Изуна, отойди! — рявкает он, и на секунду я вижу в нём совсем не того ласкового старшего, который кормит меня с ложечки. — Мне тоже страшно! Нам всем страшно. Но… Ты не понимаешь! Я должен… — Нет! — я сильнее сжимаю его запястье. Мои пальцы настолько маленькие, что не могут полностью его обхватить, но я не отпускаю. — Ему станет хуже! Он может… Я осекаюсь. Слова, которые хочу сказать, не укладываются в моей голове. Я часто видел смерти. Не только на практике или в операционных. Но и в кругу своих родных и близких. В своё время я поменял специализацию на фармацевтику не только ради прибыли, мне не хотелось допускать ошибок в моменте. Мне было противно от самой мысли, что я снова могу видеть мёртвое тело перед собой. От неё становилось тошно. Несмотря на то что врачом я так и не стал, медицинский дал мне большой кладезь знаний. Во всяком случае этого хватает, чтобы понимать, что сейчас мой старший допускает страшную ошибку, которая может привести к летальному исходу среднего. — Кунай закрывает рану. Если вытащить — польётся кровь. Сильно. Мы не остановим её. Мадара замирает. Его рука всё ещё нависает над раной, но пальцы уже разжались. Он смотрит на меня долго. Невыносимо долго. Секунда. Две. Три. За это время крик Кагэцу переходит в надрывные, сдавленные всхлипы. Он тяжело дышит, зажмурившись. Я вижу, как в глазах Мадары что-то меняется. В их глубине плещется борьба какого-то осознания с недоверием. Затем он поджимает губы и, наконец, отдёргивает руку. Его подбородок дрожит. По щеке быстро скатываются слёзы. Он вытирает их тыльной стороной ладони. Грубо, стыдливо. Затем снова поднимает на меня свой взгляд. — Тогда что..? — его голос ломается. — Что мне делать, Изуна..? Я… Я… Я не хочу, чтобы он… «Он не умрёт. Не сейчас…» Эта мысль пробивается в голове, но я не произношу её вслух. — Хватит, — я говорю это тихо, но твёрдо. Затем поворачиваюсь к Кагэцу. — Я хочу посмотреть. Старший ничего не говорит. Он лишь отодвигается в сторону, уступая мне место. Я подхожу вплотную к ране. Чуть наклоняюсь, так как рост не позволяет мне полностью видеть всю картину. Меня начинает тихонько трясти. Ноги, кажется, становятся ватными. От металлического и терпкого запаха крови, что бьёт в нос, картинка перед глазами снова становится расплывчатой. Но приходится взять себя в руки. Зажмурившись, мотаю головой. Открыв глаза, снова пытаюсь сосредоточиться. Мне не хотелось снова столкнуться с этим. Не хотелось снова проходить через израненные и измученные болью тела, которым экстренно нужно оказать помощь. Но сейчас… У меня просто нет выбора. Собравшись с силами, взглядом сканирую рану. Точка входа — внешняя латеральная поверхность бедра. Чуть выше колена. Это хорошо. Это значит, что кунай прошёл через боковую мышцу бедра. Мясистый участок. Плотная ткань. «Если бы лезвие ушло на пять сантиметров медиальнее, он мог бы задеть бедренную артерию. А тогда… Тогда никакие травы не помогли бы». Но нет. Пульсации крови я не вижу. Кровотечение есть, оно пропитало ткань штанов, но оно венозное: тёмное и медленное, неартериальное. Бедренная артерия не задета. Хорошо. Это уже хорошо. Я облегчённо вздыхаю про себя. Смотрю дальше. Кожа вокруг раны гиперемирована: покрасневшая и отёчная. Нога чуть отведена в сторону. Кагэцу инстинктивно боится шевелить ею. Кунай сидит плотно, но не по рукоять. Значит, кость, скорее всего, не задета. Лезвие застряло в толще мышечной ткани. Инородное тело в мышце. Венозное кровотечение. Болевой шок. Я выпрямляюсь. Вряд ли в этом мире есть операционные. Я уверен, что даже антисептики здесь что-то на инопланетном. Можно было бы вытащить этот кунай аккуратно, пережать повреждённые сосуды, ушить ткани, но… Но здесь вообще ничего нет для этого. Мне повезло переродиться ребёнком в доме из дерева и соломы, посреди эпохи, которая даже не знает, что такое стерильность. «Ладно. Придётся работать с тем, что есть», — я издал тяжёлый вздох. Затем оборачиваюсь к Мадаре. — Нужна ткань, — говорю я. — Чистая. Много. И длинная. Старший кивает. Он не задаёт дополнительных вопросов, просто принимает мои слова на веру. Это кажется мне немного странным, но я всё-равно рад. Хотя бы не будем терять времени. Мадара бросается к шкафу в углу комнаты. Через несколько секунд он возвращается с полотном: грубоватым, небелёным, но чистым. Я внимательно осматриваю его в руках брата, а затем едва заметно киваю. Хорошо. Сойдёт. — Нужно порвать, — командую я, показывая руками ширину. — Вот такими. Мадара слушается. Снова без вопросов. Просто делает. Его пальцы работают быстро, а ткань рвётся с хрустом. Пока он делает это, я снова поворачиваюсь к Кагэцу. — Кагэцу, — я наклоняюсь к его лицу. Его глаза зажмурены, по щекам текут слёзы. — Кагэцу, послушай. Я знаю, что больно. Но двигаться нельзя. Совсем. Ногу не шевели. Он всхлипывает. Зубы стиснуты так, что на скулах выступили желваки. Но он кивает. Слабо, дрожа подбородком, но кивает. Когда Мадара протягивает мне полосы ткани, я беру первую и сворачиваю в плотный квадрат. Прикладываю его к коже вокруг рукояти кунай. Аккуратно, не давя на само лезвие. — Прижми вот так, — я показываю Мадаре. — Вокруг куная. Не на него. Вокруг. Держи крепко. Мадара садится рядом с братом и прижимает ткань к ране обеими руками. Кагэцу хрипло стонет, но крика уже нет. Кажется, он обессилел. Импровизированная и грубая тампонада, но лучше, чем ничего. Я беру вторую длинную полосу. — Теперь ногу перевяжи, — говорю я, показывая место выше раны. — Здесь. Туго. Но не слишком. Мадара берёт у меня полотно и оборачивает его вокруг бедра Кагэцу выше колена. Затягивает. Кагэцу дёргается, но Мадара удерживает его ногу, и я вижу, как пятно крови на ткани перестаёт расти. Отлично. Венозная компрессия работает, кровопотеря замедлилась. Но этого мало. Я смотрю на Кагэцу. Его лицо серое. Губы подрагивают. Кожа влажная и холодная на ощупь. Болевой шок. Если не дать ему обезболивание, то организм может просто не выдержать. Стресс-реакция для ребёнка пяти-шести лет может быть критичной. Тахикардия, падение давления, коллапс… Мне нужно что-то, что снимет боль. Хоть немного. Внезапно в голове приходит воспоминание, а вместе с ним и идея. Ива. Салицин. Природный аналог аспирина. Кора ивы содержит его в достаточной концентрации, чтобы дать анальгезирующий и жаропонижающий эффект. Да. Салицилаты разжижают кровь. В теории это опасно при кровотечении. Но если это будет отвар, то доза должна быть настолько мала, что замедлить свёртываемость крови будет почти нереально. А вот для обезболивания вполне сойдёт. В данной ситуации польза превышает риск. Однозначно. — Мадара, — я поворачиваюсь к нему. — Нужна кора ивы. Он поднимает на меня мокрое от пота лицо. — Ива..? — У реки. Ты показывал мне дерево. Кора. Срежь несколько кусков. Нужны тонкие, молодые, — я показываю пальцами, с трудом подбирая слова. — С веток. Не со ствола. Молодая кора содержит больше салицина. А вот ствол, в основном, мёртвая пробка. Мадара колеблется. Я вижу в глубине его глаз снова борьбу. Но на этот раз он явно не хочет оставлять Кагэцу. — Быстро, — я киваю. — Я побуду с ним. Рёта скоро придёт. Надо успеть до него. Я не знаю, что именно его убеждает — мои слова или мой тон, но Мадара резко поднимается и исчезает. Его шаги стихают, и я остаюсь один с раненым братом. Кагэцу тихо стонет. Его глаза приоткрыты и мутно смотрят в потолок. Слышу его частичное, поверхностное дыхание. Я кладу свою маленькую ладонь ему на лоб. Горячий, но это ещё не жар. — Не спи, — говорю я. — Кагэцу. Слышишь меня? Не закрывай глаза. — Больно… — он едва слышно шепчет мне в ответ. — Знаю. «Скоро станет легче. Надеюсь…» Я проверяю повязку. Кровь не просачивается. Это хороший знак. Кунай сидит неподвижно. Тоже хорошо. Пальцы Кагэцу конвульсивно сжимают ткань футона. Его ногти побелели. Мне остаётся только ждать.