Не буди во мне зверя

      Смерть, вопреки ожиданиям, не принесла покоя. Она вообще не явилась.       Не было ни света в конце туннеля, ни финальных титров, ни блаженной пустоты. Вместо вечного забвения меня словно со всего размаха ударили дефибриллятором прямо в душу. На максимальном разряде. Без наркоза. Без предупреждения.       Сознание включилось рывком. Взрыв сверхновой в черепной коробке. БАМ!       Секунду назад я, Александр Петрович, врач, чувствовал, как мое тело лежит на холодном кафеле операционной, а мое изношенное сердце делает последний, жалкий толчок. Тромб, обширный инфаркт, финал. Я принял это.       А теперь я делал вдох.       Воздух был чужим. Не стерильный озон операционной, а густая, горячая взвесь, пропитанная пылью и дешевым алкоголем. Он ворвался в легкие с жадностью утопленника, всплывшего на поверхность. Грудная клетка отозвалась треском — ребра словно пытались прорвать кожу изнутри. Кислородный удар по мозгу вызвал мгновенное головокружение, граничащее с рвотным позывом.       «Живой?»       Мысль была абсурдной, еретической для моего материалистического ума. Тридцать лет стажа, тысячи вскрытий, тома прочитанной литературы кричали об обратном. С таким инфарктом не возвращаются. Гипоксия уже должна была превратить кору головного мозга в бесполезное желе. Это конечная станция, Саша. Поезд дальше не идет.       Но факты — упрямая вещь, а физиология не терпит сослагательного наклонения.       Сердце колотилось о ребра не как барахлящий насос старика, а как поршень форсированного двигателя, готового пойти в разнос. Оно перекачивало по венам не просто кровь, а какой-то огненный коктейль, смесь адреналина, кортизола и чистой, концентрированной ярости.       — Какого... чёрта... — попытка проговорить слова провалилась. Язык казался распухшим, чужим куском мяса.       Перед глазами стояла багровая пелена. Не метафорическая фигура речи, а вполне реальная муть, застилающая обзор. Но страшнее было то, что происходило в солнечном сплетении. Там разгорался ядерный реактор. Это была не злость, свойственная человеку. Это была Ярость — древняя, дистиллированная, хищная. Она затапливала мой рациональный рассудок, пытаясь перехватить управление моторными функциями. Ей плевать было на анамнез. Ей нужна была кровь.       «Александр, статус?!» — мой внутренний голос, голос врача, сорвался на панический визг, пытаясь перекричать звериный рык. — «Полная диагностика! Живо!»       Но мозг не справился. Сенсорная перегрузка оказалась настолько чудовищной, что психика, спасаясь от безумия, дернула стоп-кран. Произошла жесткая диссоциация.       Меня вышибло из тела.       Реальность моргнула, сменив ракурс. Я завис под потолком, словно бесплотный дух, наблюдая за сценой со стороны. Камера отъехала назад, превращая меня в зрителя анатомического театра абсурда.       Картина была гротескной, достойной кисти безумного художника. Полумрак богатого, но мрачного холла, дрожащий свет свечей выхватывает из тени две фигуры, застывшие в смертельном клинче.       Огромный, заросший черной шерстью мужик — гора мышц— держал на весу тщедушного мальчишку лет двенадцати. Ребенок болтался в его ручищах, как сломанная тряпичная кукла.       Мой взгляд автоматически, повинуясь профессиональной деформации, начал сканировать повреждения. Диагноз был поставлен за долю секунды.       «Травма шейного отдела позвоночника. Характер — катастрофический».       Голова мальчика была неестественно запрокинута и вывернута под углом, несовместимым с жизнью. Кожа на шее натянулась до белизны, и под ней острыми углами выпирали смещенные позвонки.       При таких травмах смерть наступает мгновенно. Отсекается дыхательный центр, диафрагма парализуется, сердце останавливается. Это труп.       Но этот «труп» был жив.       Это противоречило всем законам медицины, но я видел это. Его глаза не остекленели, не подернулись пеленой угасания. Напротив, они горели жутким, нечеловеческим желтоватым огнем, впиваясь в лицо убийцы. В этом взгляде не было страха жертвы. В нем был голод хищника, который наконец-то загнал добычу.       Я перевел взгляд на мужчину — того самого гиганта. И понял, что его песенка спета.       Из кулаков мальчика, прорывая тонкую, бледную кожу, торчали костяные наросты. Не ножи, не сталь — именно кость. Пористая, желтоватая, покрытая сукровицей и слизью, но острая, как бритва. Три шипа на каждой руке.       Правая «лапа» пацана вошла гиганту под нижнюю челюсть. Траектория удара была идеальной: костяные лезвия прошили дно полости рта, мышцы языка, твердое нёбо и, судя по углу, уперлись в основание черепа, едва не войдя в мозг снизу.       Но левая рука сработала еще страшнее. Эффективнее.       Удар пришелся прямо в лицо. Средний коготь пробил глазное яблоко, превратив его в стекловидное месиво, с хрустом проломил тонкую решетчатую кость глазницы и вошел глубоко в лобную долю.       — Господи Иисусе... — мысль повисла в вакууме астральной проекции.       Я смотрел на это завороженно, с ужасом и каким-то извращенным профессиональным восхищением. Меня неумолимо тянуло вперед. К этому мальчику. К этому маленькому монстру с переломанной шеей, который отказывался умирать. Я вдруг четко осознал: это не просто картинка. Это не галлюцинация умирающего мозга.       Это тело — мое.       Вспышка.       Восприятие схлопнулось. Меня с силой впечатало обратно в плоть, словно поршень загнали в гильзу цилиндра под гидравлическим прессом.       ХРУСТЬ.       Звук раздался внутри меня. Я не просто услышал — я почувствовал, как мои собственные шейные позвонки трутся друг о друга, с влажным щелчком вставая на место. Разорванные связки срастались с невероятной скоростью, нервные окончания прорастали сквозь разрывы. Это была не боль — это был зуд. Горячий, электрический, сводящий с ума зуд бешеной, агрессивной регенерации.       В нос ударил тошнотворный, усиленный в сотню раз букет запахов: сивушный перегар дешевого виски, кислый запах застарелого пота, едкая пороховая гарь и доминирующий над всем — сладкий, тяжелый, металлический аромат свежей крови.       Я смотрел прямо в лицо мужчине.       Томас.       Имя всплыло из глубин чужой памяти. Садовник. Убийца.       Его лицо было в сантиметрах от моего. Рот перекошен в беззвучном крике, обнажая гнилые, коричневые пеньки зубов. Единственный уцелевший глаз смотрел на меня с выражением крайнего, запредельного изумления. Он не мог поверить, что уже мертв.       Я чувствовал, как жизнь покидает его массивную тушу. Видел, как зрачок расширяется, пожирая радужку, как мутнеет роговица, превращаясь в матовое стекло.       «Exitus letalis», — сухо, на автомате констатировал мой мозг врача, пока мои руки — детские руки с торчащими из них окровавленными костями — держали этот труп.       Я убил его. Точнее, Оно убило. Тот зверь, что сидел внутри. Но теперь границы стерлись. Мы были одним целым.       Паника накрыла меня ледяной волной, сбивая эйфорию ярости. Я попытался разжать пальцы, оттолкнуть от себя эту мертвую, тяжелую груду мяса, но тело слушалось плохо. Мышцы свело судорогой напряжения.       Труп начал медленно крениться на бок. Гравитация вступила в свои права. Огромные пальцы гиганта, еще секунду назад сжимавшие мое горло, безвольно разжались. Тяжелое тело потянуло меня за собой вниз.       — Ы-ы-х... — сипло выдохнул я, пытаясь освободиться.       Влажный, чвакающий звук. Отвратительный и красноречивый.       Костяные шипы нехотя вышли из плоти. Скрежет кости о кость отдался вибрацией в моих предплечьях, до самого локтя. Фонтанчик темной крови брызнул мне на лицо, заливая глаза теплой, липкой жидкостью.       Соленая. Горячая. Настоящая.       Тело Томаса рухнуло на дорогой ковер с глухим, мокрым стуком.       — А-А-А-А-А!!!       Визг разрезал ватную тишину поместья. Резкий, на ультразвуке. Для моих новых, обостренных чувств он был подобен удару иглой в барабанную перепонку.       Я дернулся на звук, морщась от фантомного хруста в только что сросшихся позвонках. Шея все еще протестовала тупой, ноющей тяжестью. В дальнем углу комнаты, вжимаясь лопатками в шелковые обои с вензелями, сползала по стене девушка. Роуз. Рыжие волосы, обычно укрощенные в строгую косу, теперь разметались огненной гривой, делая её похожей на безумную ведьму. На бледном, как мел, лице веснушки казались брызгами чужой крови. Она обхватила колени побелевшими пальцами, а ее глаза расширились настолько, что радужка почти исчезла за чернотой зрачков.       В них плескался не страх. В них бился первобытный, хтонический ужас. Она смотрела на меня. Не на Джеймса, хозяйского сына, которого знала с пеленок. Она смотрела на чудовище, которое вылезло из его кожи и разорвало человека голыми руками.       Но был и другой звук. Куда страшнее истерического визга.       Глухой, утробный вой, от которого внутренности сжались в ледяной комок. Звук раненого зверя, потерявшего пару.       Я с трудом скосил глаза вправо. У камина, в багровой луже, стремительно пропитывающей густой ворс персидского ковра, стояла на коленях женщина. Элизабет. Мать этого тела.       Её ночное платье, когда-то белоснежное, теперь напоминало мясницкий фартук. Подол намок, отяжелел и лип к ногам. Она не замечала ни меня — своего сына, ни остывающего трупа Томаса с дырой в черепе, ни воплей служанки. Её вселенная схлопнулась до одной точки. До человека, лежащего у неё на руках.       Джон Хоулетт.       Профессиональный взгляд сработал быстрее эмоций. Диагноз был мгновенным и безнадежным. Грудная клетка мужчины была превращена в кровавый фарш выстрелом из дробовика в упор. Я видел белые осколки развороченных ребер, смешанные с клочьями дорогого жилета, вбитые прямо в паренхиму легких, и черную кайму порохового ожога. Травмы, абсолютно несовместимые с жизнью. Массивная кровопотеря, разрыв крупных сосудов, травматический шок четвертой степени.       Элизабет трясла его за плечи, пачкая свои тонкие, аристократические пальцы в густой, уже начинающей сворачиваться крови мужа.       — Джон... Джон, пожалуйста... — её голос срывался, ломался на высокой ноте, переходя в нечеловеческий скулеж. — Вставай... Не смей... Слышишь?! Не смей!       Она прижималась напудренным лицом к его развороченной груди, не боясь испачкаться, и выла. Этот звук... Я слышал такой в военных госпиталях, в моргах, когда матери опознавали сыновей по фрагментам тел. Звук сломанного хребта судьбы. Он бил по оголенным нервам сильнее, чем боль в моих собственных костях.       В этом хаосе, среди едкого запаха сгоревшего пороха и сладковатого духа смерти, её горе казалось единственной реальной вещью. Оно было плотным, осязаемым. Его можно было резать ножом, как запекшийся воздух.       И тут реальность разорвал третий голос. Полный не горя, но черной, кипящей, расплавленной ненависти.       — ОТЕЦ!!! НЕТ!!!       Справа, у входа, рухнул на колени подросток. Дог. Сын садовника. Сын убийцы.       Крепкий, коренастый, с тяжелой челюстью бульдога и лицом, искаженным гримасой бешенства. Он смотрел на труп своего отца — Томаса, из глазницы которого медленно вытекала серая с красным мозговая жижа.       Затем он медленно, словно поворачивая башню танка, поднял глаза на меня.       В этом взгляде не было парализующего ужаса, как у Роуз. В нем не было отчаяния, как у Элизабет. Там было обещание. Приговор без права обжалования. Он запоминал меня. Каждую черту моего лица, каждое пятно крови на моих руках, каждый мой вдох.       Но сил больше не было.       Мой «резервный генератор» сдох. Адреналиновый шторм закончился так же внезапно, как и начался, оставив после себя выжженную пустоту и свинцовую тяжесть. Гипогликемия, истощение, шок — организм выставил счет за чудесное воскрешение.       Мир поплыл. Стены поехали в сторону, словно декорации в дешевом театре, фигура плачущей матери расплылась в дрожащее акварельное пятно, крики слились в монотонный гул.       Пол ударил меня по коленям. Жестко. Потом по плечу.       Я падал медленно, словно погружался в вязкий сироп. Звуки глохли, будто уши заложило ватой. Последнее, что выхватило гаснущее сознание перед тем, как тьма дернула рубильник, были мои собственные руки, лежащие на узорчатом ковре.       Кожа на костяшках была в лохмотьях. А из них торчали окровавленные костяные кинжалы. Мой инструмент. Мое проклятие. Моя новая жизнь.       *****       Спасительное забытье продлилось недолго. Непростительно недолго.       Меня выдернули из темноты грубо, без прелюдий. Резкий, тупой удар в бок — словно кувалдой по мешку с сырым цементом. Тело подбросило в воздух, мир крутанулся, и полет закончился жестким приземлением спиной на окровавленный ковер.       Я с трудом, преодолевая сопротивление слипшихся ресниц, разлепил веки. Левый глаз заплыл гематомой, правый заливало чем-то густым, липким и горячим. Сквозь эту багровую пелену на меня надвигался Дог.       В его глазах полыхал ад. Чистая, концентрированная, дистиллированная ненависть. Взгляд убийцы.       Он рухнул на меня сверху, оседлал, придавив коленями к полу, и начал методично превращать мое лицо в отбивную.       — Ты... убил... его... — хрипел он в такт ударам.       Удар. Кулак врезается в скулу. Хруст ломающейся кости отдается вибрацией в черепе. Удар. Кулак вминает нос внутрь черепа.       — Ненавижу! Убью! Тварь! Что ты сделал с моим отцом?!       Я попытался ответить. Сказать что-то рациональное, взрослое, вроде: «Твой отец только что застрелил моего, это была самооборона». Но тело подвело. Челюсть не слушалась, язык заплетался. Из горла вырвался лишь влажный, булькающий клекот, смешанный с кровавой пеной.       ХРУСТЬ.       Очередной удар, на этот раз ниже, акцентированный, в грудину. Я почувствовал, как ребро — седьмое или восьмое справа — лопается с сухим щелчком, и острый обломок кости входит в легкое.       «Травматический пневмоторакс», — бесстрастно, словно диктуя протокол операции, отметил мой внутренний диагност. — «Легкое сейчас спадется. Дыхательная недостаточность нарастает. Риск эмфиземы. Смерть от асфиксии или болевого шока в течение нескольких минут».       Дог продолжал молотить меня с механической яростью поршня. Я чувствовал, как хрящи носа сминаются окончательно, превращаясь в костяное крошево. Рот наполнился осколками зубов и густым, солоновато-железным вкусом собственной крови. Я давился ей, глотал ее, захлебывался, пытаясь сделать вдох.       Но странное дело... Где была боль?       Та самая, ослепляющая, парализующая боль, от которой темнеет в глазах и останавливается сердце? Её не было. Было лишь глухое, далекое эхо дискомфорта, словно всё это происходило не со мной, а с манекеном. Будто мне внутривенно ввели ударную дозу морфия. Или будто это тело... наслаждалось повреждениями?       Зверь внутри меня не боялся. Он не скулил. Он лениво, с холодным любопытством наблюдал за Догом сквозь кровавую муть. Для него этот взбесившийся подросток был не врагом, способным убить. Он был добычей. Едой, которая почему-то решила поиграть с хищником, пока тот отдыхает.       Дог вдруг замер, занеся окровавленный кулак для очередного удара. Его перекошенное лицо исказилось от внезапного омерзения.       — Мразь... — прорычал он, брызгая слюной мне в лицо. — Чего ты скалишься, мелкий ублюдок?! Смешно тебе?! Я убью тебя!       «Скалишься?»       Я не улыбался. Я физически не мог улыбаться. Я просто не мог сомкнуть губы — они были разбиты в клочья, порваны о зубы, обнажая окровавленные десны и осколки резцов в жуткой, непроизвольной гримасе. Это был не смех. Это был оскал черепа, с которого сдирают кожу.       «Интересно, долго я еще выдержу в режиме боксерской груши?» — мелькнула вялая, отстраненная мысль. — Надо бы ответить. Врезать в ответ.       Я послал импульс рукам. «Вставай! Бей! Защищайся!»       Но руки лежали на полу тяжелыми, бесполезными плетьми. Сигнал от мозга терялся где-то по пути. Связь нейронов с мышцами работала с чудовищной задержкой: вся энергия, весь ресурс этого странного организма уходил внутрь — туда, где клетки лихорадочно латали дыру в пробитом легком, сращивали сосуды и останавливали внутреннее кровотечение.       Удар. Свет начал меркнуть, сужая поле зрения до узкого туннеля. Еще удар. Сознание готово было снова капитулировать.       И вдруг давление исчезло.       С глухим, тяжелым стуком что-то массивное врезалось в спину Дога. Он охнул, воздух вышибло из его легких. Его тело дернулось, перелетело через меня и с грохотом повалилось на паркет, скользя по луже крови.       В периферическом поле зрения возникла тень. Роуз.       Она стояла, покачиваясь, белая как привидение. Её тонкие руки била такая крупная дрожь, что тяжелый дубовый стул — орудие её отчаянной обороны — выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на паркет.       Девушка рухнула на колени, словно ей перерезали сухожилия, и закрыла лицо ладонями, пытаясь спрятаться от реальности.       — Прекратите... — её голос был тонким, срывающимся на писк. — Пожалуйста, хватит... Умоляю вас... Господи, хватит крови...       Рядом завозился Дог. Он поднимался медленно, неотвратимо, как подбитый, но еще боеспособный танк. Из его глотки вырвался утробный, вибрирующий рык. Он повернул голову к Роуз, и сквозь кровавую маску я увидел, как на его лице кристаллизуется решение. Ему было уже всё равно, кого убивать. Тормоза отказали.       — Ты тоже... — просипел он, сплевывая на ковер густую слюну пополам с кровью. — Мелкая сучка... Я и тебя убью. Всех вас разорву на куски!       Я с трудом повернул голову. Шейные позвонки скрипнули, но подчинились. Наши взгляды с Роуз встретились.       Её зеленые глаза, полные слез и запредельного ужаса, стали детонатором.       ВСПЫШКА.       В черепной коробке словно сдетонировал термоядерный заряд. Ментальный барьер, дамба, отделявшая сознание Александра Петровича от памяти носителя, рухнула под напором цунами. Хаотичные обрывки образов, звуков, тактильных ощущений и запахов, которые до этого лишь мелькали на периферии, вдруг обрели бритвенную четкость и с тошнотворной скоростью встали на свои места.       Я вспомнил. Я вспомнил все.       ...Запах старой бумаги, кожи переплетов и трубочного табака. Теплые, сухие, такие надежные руки, которые подбрасывают меня в воздух под самый потолок. Отец. Джон Хоулетт. Самый добрый, самый мягкий человек в этом жестком, проклятом мире. Вечно болеющий, задыхающийся от кашля, но готовый на всё ради меня. Он читал мне сказки у камина, когда лихорадка не давала спать. Он был моим щитом. И теперь он мертв. Просто кусок остывающего мяса с развороченной грудью в паре метров от меня.       ...Могильный холод. Приторный, удушливый запах лауданума и горьких микстур. Вечно закрытая дверь спальни. Мать. Элизабет. Она никогда не обнимала меня. Её взгляд всегда скользил сквозь меня, фокусируясь на призраке моего старшего брата, Джона-младшего, который умер задолго до моего рождения. Я был для нее ошибкой. Живым укором. А теперь я стал для нее монстром, убившим её любовника. Любовника? Да, Томас был её... Господи, какая грязь. Какой пошлый, викторианский ад.       ...Медь рыжих волос, запах нагретых солнцем полевых цветов и звонкий смех. Роуз. Единственный друг. Единственное живое существо в этом склепе, именуемом поместьем, которому было плевать на мой статус, богатство и бесконечные болезни. Мы бегали к пруду. Мы прятались на пыльном чердаке. Она — мой якорь. Моя совесть. Мой свет.       ...Удар под дых. Дохлая жаба в постели. Злой, колючий взгляд из-под густых бровей. Дог. Сын садовника. Мой личный демон, мой мучитель. Он всегда был сильнее, злее, живучее. Он ненавидел меня просто за факт моего существования. За то, что я сплю на шелке, а он — на соломе.       Картинка сложилась с пугающей ясностью. Нейронные связи замкнулись.       Имя. Мое имя всплыло из глубины подсознания, как черный поплавок в шторм.       Джеймс. Джеймс Хоулетт.       Мысль ударила разрядом, пробиваясь сквозь боль, шок и хаос.       «Твою мать...» — мысленно выдохнул хирург Александр Петрович, чувствуя, как холодеет внутри. — «Джеймс Хоулетт. Канада. Конец девятнадцатого века. Костяные когти. Регенерация. Зверь внутри...»       Это не бред умирающего мозга.       — Ни хера себе... — булькнул я, выплевывая на ковер осколок коренного зуба. — Ирония космического масштаба...       Я попал не просто в прошлое. Я попал в тело одного из самых известных вымышленных персонажей моего мира. Я — Росомаха. Я — Логан. Мутант. Оружие Икс. Член Людей Икс. Бессмертный убийца с адамантиевым скелетом в будущем.       Вся моя жизнь, тридцать лет стажа, диссертация, тысячи операций, весь мой бесценный опыт спасения жизней — всё это теперь было заперто в теле одного из самых опасных и эффективных убийц на планете. И сейчас это «смертельное оружие» валялось в луже собственной крови, не в силах пошевелить пальцем, пока деревенский подросток собирался убить его единственного друга.       Тем временем Дог встал.       Он шагнул к Роуз, перешагнув через меня как через мусор. Схватил её за густую рыжую гриву и резко, с садистским наслаждением дернул на себя.       — А-а-а! Отпусти! — она вцепилась в его руку, пытаясь разжать железные пальцы, но силы были неравны.       Дог потащил её к выходу, волоком, как мешок с картошкой. Он рычал, дергая её голову так, что казалось, сейчас скальп отделится от черепа.       — Нет! Пожалуйста! Джеймс!!! — визжала она.       Зверь внутри меня взревел.       Ярость, на секунду утихшая под гнетом воспоминаний, вспыхнула с новой силой. Это была уже не злость загнанного в угол животного. Это была ярость защитника. Инстинкт, более древний, чем человечество.       «Вставай, Джеймс!» — заорал я сам себе, мысленно пиная парализованное тело. — «Вставай, твою мать! Статус?! Мобилизация всех систем! Иначе он убьет её!»       И я встал.       Одним слитным, неестественно плавным движением, игнорируя гравитацию и инерцию.       Красная пелена, застилавшая взор, лопнула и стекла, сменившись кристальной, пугающей четкостью. Мир обрел качество сверхвысокого разрешения. Я видел каждую ворсинку на персидском ковре, каждую пылинку в луче света, каждую бисеринку пота на побагровевшей шее Дога.       Но главное происходило внутри.       — М-м-м... — низкий, вибрирующий стон наслаждения вырвался из груди сам собой.       Тело пело. Это была симфония плоти и крови. Я физически ощущал, как миллионы клеток делятся с бешеной скоростью. Как востанавливаются сломанные ребра, и они встают на место с сухим, деревянным стуком, расправляя сдавленные легкие. Как тромбоциты закупоривают сосуды, а гематомы рассасываются.       Во рту мешалось костяное крошево. Я сплюнул на ковер густой сгусток крови вперемешку с осколками зубов. Машинально провел языком по деснам... и замер.       Там, где секунду назад были кровавые лунки и обломки корней, уже прорезались и затвердели новые, острые, идеальные зубы.       «Полифиодонтия, как у акул...» — восхищенно, с профессиональным трепетом подумал я, делая глубокий, жадный вдох, наполняя восстановленные легкие кислородом. — «Полная регенерация твердых тканей за секунды. Никакого рубцевания. Метаболизм разогнан до космических скоростей. Это же... это же чудо».       Мне захотелось расхохотаться. Громко, безумно, в голос. Ситуация была чудовищной — трупы, вонь, маньяк, тащащий девчонку, — но мое тело накачивало мозг таким количеством эндорфинов и дофамина, заглушая боль, что мне было хорошо. Я чувствовал себя не просто живым. Я чувствовал себя бессмертным.       Я поднял глаза на Роуз. Она билась в руках Дога, как пойманная в силки птица. Её взгляд метнулся ко мне.       Я попытался улыбнуться. Утешительно, мягко, как добрый доктор.       — Не волнуйся, — прошептал я разбитыми, но уже стремительно заживающими губами. — Все будет хорошо, Роуз.       Эффект получился обратный. В её глазах мелькнул новый виток паники, граничащий с безумием. И я понял почему: окровавленный мальчик с безумной улыбкой на фоне двух трупов — это не утешение. Это кадр из ночного кошмара.       Она продолжила кричать и вырываться с удвоенной силой. Дог, не оглядываясь, уже дотащил её до массивных дубовых дверей.       Я опустил взгляд на свои кулаки. Пусто. Гладкая, бледная кожа, костяшки уже затянулись тонкой розовой пленкой.       «Эй, квартирант», — мысленно обратился я к той хищной сущности, что пульсировала во мне. — «Хватит спать. Где мои когти? Вылезай. Пора показать этой бешеной дворняге, кто здесь альфа».       И Он ответил.       Не голосом, а ощущением. Жар. Жидкий огонь, похожий на расплавленный свинец, потек по предплечьям, скапливаясь в кистях. Я физически почувствовал, как связки натягиваются, как мышцы раздвигаются, пропуская инородные тела. Это было больно — резкая, разрывающая боль, — но эта боль пьянила, как чистый спирт.       СНИКТ!       Звук был влажным, хрустящим и бесконечно плотоядным. Кожа лопнула, и наружу, разбрызгивая сукровицу, вырвались шесть костяных клинков. Тридцать сантиметров смерти на каждой руке. Плотные, желтоватые, с острыми, как бритва, гранями.       — Ну, понеслась, — выдохнул я, чувствуя, как зрачки расширяются, захватывая весь доступный свет.       Я сорвался с места.       Это был не человеческий бег. Это был рывок катапульты, спуск сжатой до предела пружины. Паркет под ногами жалобно скрипнул, тяжелый ковер собрался гармошкой. Пять метров, разделявших нас, я преодолел за долю секунды, быстрее, чем глаз мог передать сигнал в мозг.       Дог услышал меня. Его рефлексы были отменными — он начал оборачиваться, отпуская волосы Роуз, но инерция мышления сыграла против него. Он ждал мальчика-инвалида, а получил снаряд.       — Р-Р-РА!!!       Я врезался в него всем телом, как пушечное ядро. Мы оба отлетели к стене, снося по пути антикварный столик и разбивая дорогую китайскую вазу в пыль.       Удар!       Моя правая рука, ведомая инстинктом убийцы, с размаху вошла в его плоть. Я метил в сонную артерию, чтобы закончить всё одним движением, но он, гад, оказался неестественно быстрым — дернулся, уходя с линии атаки, и когти вошли в плечо.       Я почувствовал сопротивление тканей. Костяные лезвия пробили плотную дельтовидную мышцу, со скрежетом чиркнули по головке плечевой кости и глубоко увязли в мясе.       Дог взвыл. Но в этом звуке не было страха жертвы. Это был рев ярости раненого медведя.       Он был силен. Ненормально, патологически силен для подростка. Его здоровая рука перехватила мое запястье, и я ощутил стальную хватку тисков, способную дробить кости.       — Ты!!! — взревел он, и его лицо оказалось в сантиметрах от моего.       Я увидел его глаза в упор.       Желтые. Радужка залита золотом, а зрачки... они сузились в вертикальные щели. В них не было ничего человеческого. Там плескалась та же первобытная тьма, что жила и во мне.       «Мутант», — мгновенно, как вспышка диагноза, понял я. — «Латентный ген Икс. Острый стресс послужил триггером и активировал мутацию. Гипертрофированная сила, скорость, агрессия, звериные инстинкты...».       Он ударил меня головой в лицо.       ХРЯСЬ.       Звук ломающегося хряща был оглушительным. Мой нос снова превратился в кровавую кашу. Горячая жидкость брызнула фонтаном, заливая нам обоим рубашки. Удар был такой кинетической силы, что обычного человека он убил бы на месте, вбив лицевые кости в мозг. Меня же просто отбросило на шаг, оглушив на долю секунды.       Дог, воспользовавшись моментом, пнул меня в живот сапогом, вырываясь из захвата. Мои когти вышли из его плеча с чавкающим звуком, вырывая куски мяса. Кровь из его раны хлестала ручьем, пропитывая рукав куртки.       — Сдохни! Сдохни, выродок! — орал он, бросаясь на меня с кулаками.       Мы сцепились в клубок. Это была не дуэль. Это была грязная, жестокая уличная бойня. Он молотил меня кулаками-кувалдами, ломая мне ребра, дробя скулы, выбивая ключицу из сустава. Я отвечал короткими, вспарывающими ударами когтей, целясь в сухожилия и крупные сосуды.       Глубокий порез на груди. Рваная рана на бедре, до белой кости. Рассеченная от уха до рта щека.       Он был сильнее физически. Крупнее. Тяжелее. Но у него был один фатальный недостаток.       Он ударил меня хуком в челюсть, выбивая височно-нижнечелюстной сустав. Нижняя часть моего лица сместилась в сторону. Я тряхнул головой — ЩЕЛК! — челюсть встала на место. Огромный лиловый синяк под глазом пожелтел и исчез прямо на глазах.       Я полоснул его по предплечью — кровь продолжает течь. Рана зияет. Края не стягиваются.       Он тоже это увидел.       Я заметил тот самый момент, когда торжество грубой силы в его взгляде сменилось животным, липким ужасом. Он бил меня, ломал меня, превращал в отбивную, но я вставал снова и снова. Сплевывал кровь, скалился в лицо смерти и наступал. Я был терминатором из плоти и крови, которого невозможно остановить.       — Ты... ты что такое?! — задыхаясь, прохрипел Дог, отступая назад к разбитому окну.       Он держался здоровой рукой за разорванное плечо. Кровь текла сквозь пальцы черными струйками. Его лицо было мертвенно-бледным — начинался гиповолемический шок. Ноги дрожали. Он слабел с каждой секундой. Я — нет.       — Я — смерть, — прошипел я, делая шаг к нему. Голос звучал низко, с металлическими нотками.       Я медленно поднял руку. Когти с влажным свистом рассекли воздух.       — И я собираюсь отрезать твою голову. Под корень.       Нервы Дога не выдержали. Инстинкт самосохранения перевесил ярость.       Взвыв от бессильной злобы и панического страха, он схватил тяжелый бронзовый подсвечник и метнул в меня. Я даже не попытался уклониться. Металл ударился о мою грудь и отскочил, не причинив вреда.       — Будь ты проклят! Будьте вы все прокляты! — заорал он, срываясь на фальцет. — Я вернусь! Я убью вас всех!       Он развернулся и рыбкой выпрыгнул в разбитое окно, в темноту сада. На подоконнике остался жирный кровавый след. Шум ломаемых кустов и удаляющийся, неровный топот тяжелых ботинок быстро стих в ночи.       Тишина вернулась в комнату. Тяжелая, звенящая, вязкая тишина, нарушаемая только скулящими всхлипами Элизабет над трупом мужа. Она так и не подняла головы.       Когти втянулись обратно в предплечья. Сникт.       Боль ушла, оставив лишь легкое, привычное покалывание затягивающихся ран.       Я медленно, глубоко выдохнул, чувствуя, как адреналин отступает. На его место пришла свинцовая усталость. Нервная система ударила по тормозам. Ноги подкосились, но я устоял, опершись рукой о стену.       Роуз.       Она сидела на полу, вжавшись в угол, словно пыталась слиться с обоями. Сжалась в тугой комок, обхватив колени руками так сильно, что побелели костяшки. Её платье было порвано на плече, обнажая бледную кожу, рыжие волосы спутаны в колтун. Она смотрела остекленевшим взглядом в одну точку — туда, где в луже крови лежало тело Томаса.       Посттравматический шок. Оцепенение.       Я подошел к ней. Медленно, плавно, стараясь не делать резких движений, чтобы не спугнуть. Опустился на колени рядом, игнорируя хруст битого стекла под ногами.       От меня пахло бойней. Железом, потом, зверем. Я был весь в чужой и своей крови. Но выбора не было. Сейчас ей было нужно живое тепло.       — Роуз... — тихо позвал я. Мой голос еще хрипел, но я постарался вложить в него максимум мягкости.       Она вздрогнула всем телом, словно от удара током высокого напряжения. Медленно, рывками подняла на меня глаза. В них было столько боли и пустоты, что мне, видавшему виды хирургу, стало трудно дышать.       Я осторожно протянул руку — ту, на которой уже не было когтей, — и обнял её. Прижал к себе, закрывая собой от вида мертвых тел.       Сначала она окаменела. Её мышцы были напряжены, как стальные тросы. Она задержала дыхание, словно ожидая удара.       А потом плотину прорвало.       Она судорожно вцепилась в мою окровавленную, порванную рубашку, уткнулась мокрым носом мне в плечо и закричала. Это был не крик страха. Это был плач ребенка, чей уютный, понятный мир рухнул в одночасье, погребя под обломками детство. Она рыдала громко, навзрыд, сотрясаясь в крупных конвульсиях.       Я гладил её по спутанным рыжим волосам, чувствуя, как мои собственные руки все еще мелко дрожат — отходняк после боевой трансформации.       — Тише... Тише, маленькая... — шептал я ей в макушку, покачивая, как ребенка. — Я здесь. Я рядом. Я не дам тебя в обиду. Никогда. Слышишь? Никто больше тебя не тронет.       Я смотрел поверх её рыжей головы на разрушенную гостиную. На труп отца, которого я успел полюбить за эти секунды памяти. На труп садовника. На черное, зияющее провалом окно, в которое сбежал мой кровный враг.       Вторая жизнь началась. И началась она именно так, как и положено жизни Росомахи — по колено в крови.