Не буди во мне зверя

      И как я сюда попал?       Вопрос был философским, риторическим и, по большому счету, абсолютно бесполезным. Это уравнение не имело решения, а переменные были неизвестны. Червоточина, кармический бумеранг, сбой в матрице или злая шутка скучающего демиурга — какая, к черту, разница? Клинический факт оставался фактом: я был здесь. В теле подростка-убийцы, посреди викторианского особняка, стены которого пропитались запахом сгоревшего пороха и свежей крови.       Роуз продолжала висеть на мне, вцепившись мертвой хваткой тонущего. Её рыжие волосы лезли мне в нос, и мое новое, чудовищно обостренное обоняние раскладывало её запах на молекулы: дешевое лавандовое мыло, соль слез и резкий, мускусный дух девичьего страха. Она тряслась крупной дрожью, и этот тремор передавался мне, раздражая и без того взвинченные до предела нервы.       А в паре метров от нас моя новоиспеченная мать выла над телом отца.       Именно выла. Не плакала. Это был жуткий, нечеловеческий звук, рождающийся где-то в внутри — вой волчицы, попавшей в капкан. Он резал мои чувствительные уши.       У меня внутри, где-то в солнечном сплетении, запузырился истеричный, неуместный смешок. Я с трудом подавил его силой воли. Ситуация была настолько гротескной, что напоминала постановку в театре абсурда.       «Посмотри на это, Саша», — язвительно, с интонациями старого циника прокомментировал мой внутренний голос. — «Добро пожаловать в твой новый мир. Сцена первая: "Сострадание монстра". Две рыдающие женщины, два остывающих трупа и ты — маленький, окровавленный психопат, который не знает, куда деть руки с когтями. Если бы эту мизансцену увидел кто-то из моих бывших коллег, мне бы тут же вкололи галоперидол и списали по инвалидности».       Но смеяться было нельзя. Смех сейчас — это признак психоза, а мне нужно было стать оплотом ледяного разума в этом бедламе. Кто-то должен был взять ситуацию в руки.       — Роуз... — я мягко, но настойчиво, преодолевая её сопротивление, отлепил девушку от себя.       Мои руки — теперь гладкие, без костяных лезвий, но все еще липкие от подсыхающей крови — легли ей на хрупкие плечи. Я слегка встряхнул её, заставляя сфокусировать взгляд.       — Хватит. Прекрати истерику. Слушай меня внимательно. Самое страшное уже позади. Мы живы. Ты дышишь, сердце бьется. Жизнь продолжается, нравится тебе это или нет.       Она посмотрела на меня растерянно, часто моргая опухшими от слез глазами. В ее взгляде мелькнула тень детской обиды и непонимания. Будто я отобрал у нее любимую плюшевую игрушку. Её личная жилетка для слез, её слабый и болезненный Джеймс вдруг заговорила голосом жесткого, властного мужчины, и эта метаморфоза пугала её не меньше трупов.       — Джеймс?.. — пискнула она, и в этом звуке было столько сомнения.       — Потом, Рыжик. Вопросы потом, — отрезал я тоном, не терпящим возражений, и выпрямился во весь рост.       Быстрый осмотр места происшествия.       Картина маслом. Полный хаос. Разгромленная гостиная, мебель в щепки, выбитое окно, куда сиганул Дог, и запах... этот густой, сладковатый, медный дух бойни. Раньше я чувствовал его только в операционной, теперь же он висел в воздухе плотным туманом, и я ощущал привкус железа на корне языка.       Пора брать управление на себя. Включать режим «заведующего отделением» в условиях ЧС.       Кто у нас в активе? Роуз — семнадцать лет, служанка, глубокий шок, состояние аффекта. Толку ноль, балласт. Мать... Элизабет Хоулетт. Единственный номинальный взрослый в помещении.       Я невольно скривился. Воспоминания Джеймса, всплывающие в голове мутными, болезненными слайдами, рисовали портрет той еще дамочки. Истеричка, вечная жертва, живущая в мире готических романов и опиумной настойки. Женщина, которая годами игнорировала существование младшего сына. Но выбора не было. Она — хозяйка поместья. Она — взрослая, которую нужно срочно привести в себя, пока сюда не нагрянули констебли и не увидели эту бойню.       Я шагнул к ней. Она сидела на полу, сгорбившись над телом Джона, и что-то быстро, лихорадочно шептала ему, раскачиваясь из стороны в сторону, как маятник сломанных часов. Её дорогое шелковое платье напиталось кровью мужа, став тяжелым и черным.       Я заставил себя посмотреть на лицо Джона Хоулетта.       И тут меня кольнуло.       Не в голове — в сердце. Александр Петрович не знал этого человека, но Джеймс... Для Джеймса он был центром вселенной. И сейчас, когда границы между нашими личностями стерлись, я смотрел на развороченную грудь Джона и чувствовал настоящую, глубокую, разъедающую скорбь. Он был хорошим мужиком. Строгим, дельным, любящим вопреки всему. Настоящим.       «Мы теперь одно целое, пацан», — окончательно принял я этот факт. — «Твоя боль — моя боль. Твои родители — мои. И проблемы тоже мои».       Встряхнув головой, я отогнал сентиментальность. Слезами тут не поможешь. Сейчас нужна была жесткость.       Я протянул руку и осторожно, стараясь не делать резких движений, коснулся её вздрагивающего плеча.       — Мама... — слово далось с трудом, царапнуло горло. — Он мертв. Его не вернуть. Посмотри на меня. Нам нужно решить, что делать дальше. Полиция скоро...       Она замолчала мгновенно. Словно я нажал кнопку выключения звука.       Медленно, неестественно медленно она повернула голову. Её лицо было белой, застывшей маской театра кабуки, по которой черными ручьями текла размазанная тушь. Губы дрожали.       Я внутренне напрягся.       Она смотрела не на меня. Она смотрела сквозь меня. В её глазах не было узнавания, не было горя вдовы. Там была ледяная пустота, на дне которой начинал разгораться огонек безумия.       — Что, монстр... — её шепот был похож на шипение ядовитой змеи. — Рад? Рад, что так получилось?!       — Мама, послушай, я...       — Не смей называть меня так! — её голос сорвался на визг, от которого заложило уши.       Она вскочила на ноги с резвостью, неожиданной для её комплекции, и нависла надо мной.       — Ты... Ты тварь! Выродок! Как я могла породить такое?! — она ткнула в меня пальцем с длинным, ухоженным ногтем. — Из моего чрева... вылез дьявол! Это кара!       Она начала трястись всем телом. Это была уже не скорбь, это был острый психоз. Клиника.       — Это ты его убил! Ты! Проклятое семя! Убийца! Чудовище! — она орала, брызгая слюной, её лицо исказилось в гримасе ненависти, пальцы скрючились, словно она хотела выцарапать мне глаза. — Лучше бы ты сдох при родах! Почему Господь забрал Джона, а оставил тебя?! Почему?!       Каждое слово было как удар хлыстом по открытой ране.       Внутри меня вскипела обида — детская, горькая, всепоглощающая обида маленького Джеймса, который всю жизнь вымаливал хоть каплю любви у нее, а получал лишь холод. И страх. Дикий, животный страх перед отвержением самым близким человеком. Хотелось сжаться в комок, закрыть голову руками, убежать в лес и исчезнуть.       «НЕТ!» — рявкнул разум хирурга, перекрывая детский плач внутри. — «Отставить сопли! Это аффект. Пациент не в себе. Дезориентирован, агрессивен. Нужно купировать приступ. Немедленно!»       Я сжал кулаки. Сильно. До хруста суставов.       Острая боль пронзила ладони. Я почувствовал, как что-то теплое потекло по пальцам. Опустил взгляд — мои ногти, пробили кожу ладоней, и на паркет упали тяжелые, рубиновые капли крови.       Боль отрезвила. Она вернула меня в реальность. Я — не плачущий мальчик, которого ругает мама. Я — врач в зоне катастрофы. А передо мной — пациент, опасный для себя и окружающих.       Я шагнул к ней, сокращая дистанцию, и, не размахиваясь, коротко и жестко ударил её ладонью по щеке.       ХЛЕСТЬ!       Звук пощечины прозвучал в мертвой тишине как выстрел из пистолета. Голова Элизабет дернулась в сторону.       Она осеклась на полуслове. Её рот захлопнулся с клацаньем зубов. Глаза расширились, зрачки сузились, в них начало возвращаться осмысленное выражение — смесь шока, боли и безграничного удивления.       Она медленно, дрожащей рукой поднесла ладонь к горящей щеке. Коснулась кожи. Потом посмотрела на свои пальцы.       На них остался красный, влажный след. Моя кровь. Кровь «монстра».       — Прошу тебя, хватит! — мой голос был тихим, но твердым. Я давил авторитетом, не давая ей снова свалиться в пучину безумия. — Мне тоже страшно. Роуз в ужасе. Хватит истерить! Ты взрослая женщина! Отцу уже не поможешь, а нам еще жить. Будь хоть раз в жизни нормальной матерью, черт возьми!       Я сверлил её тяжелым, немигающим взглядом, готовый ударить снова, если понадобится привести её в чувство. Я видел, как в её голове крутятся шестеренки, пытаясь осознать произошедшее.       Но повторная «терапия» не потребовалась.       Элизабет моргнула раз, другой. Её плечи опустились. Из неё словно выпустили весь воздух, всю ту злую энергию, что держала её на ногах. Безумие в глазах сменилось какой-то странной, пугающей, обреченной ясностью. Холод вернулся.       — Ты прав, Джеймс... — прошептала она едва слышно, не отрывая взгляда от своей окровавленной ладони. — Прости. Я... я ведь мать.       И тут она сделала жест, от которого у меня волосы на затылке встали дыбом, словно от статического электричества.       Она положила руку — ту самую, испачканную моей кровью и кровью её мужа — на свой живот. И погладила его. Нежно, бережно, с какой-то пугающей, блаженной, абсолютно неуместной улыбкой Мадонны.       Я замер. Мой внутренний диагност, только что фиксировавший признаки острого психоза, поперхнулся.       — Я ведь даже не успела сказать твоему отцу... — её голос стал тихим, мечтательным, бархатным. Он звучал кощунственно рядом с остывающим трупом того самого отца. — Что он наконец-то снова станет папой.       В моей голове словно беззвучно взорвалась вакуумная бомба, выкачав весь кислород.       «Офигеть...» — мысль была слишком слабой, чтобы описать масштаб катастрофы.       Беременна? Сейчас? В момент, когда муж мертв, старший сын оказался мутантом-убийцей, а любовник убит этим самым сыном?       Ирония судьбы была настолько черной, что хотелось аплодировать стоя. Сценаристу этой жизни явно не занимать цинизма. Смерть и Жизнь в одном кровавом флаконе. Баланс Вселенной: один Джон ушел, другой (или другая?) уже на подходе, делясь клетками в утробе, пока мы стоим в лужах крови.       — Ты... беременна? — тупо, механически переспросил я, чувствуя, как реальность трещит по швам.       Она не ответила. Просто кивнула своим тайным мыслям, развернулась на каблуках и, аккуратно перешагнув через багровый ручей, пошла в кабинет отца. Походка у нее изменилась — стала ровной, плавной, механической.       Я прислушался, активируя слух на максимум. Сквозь шум в ушах и стук собственного сердца пробились звуки из кабинета.       Шорох юбки. Скрип диска телефона. Щелчки. Длинные гудки.       — Алло? Центральная? Соедините меня с полицией Эдмонтона... И доктора пришлите. Срочно. В поместье Хоулеттов произошло... чудовищное несчастье.       Она говорила сухо, деловито, чеканя слова. Истеричка исчезла без следа. На смену ей пришла холодная, расчетливая вдова, защищающая свое гнездо. Инстинкт самосохранения и материнский инстинкт слились в непробиваемую броню.       Через пару минут она вернулась. Встала в дверях, бледная, величественная, глядя поверх моей головы, словно статуя.       — Я дозвонилась. Скоро приедут. Полиция, врач, коронер. Весь набор.       Я только кивнул, чувствуя, как могильный холод пробирает до костей.       «Ну что, Александр Петрович», — подумал я, разглядывая свои ладони, на которых уже почти не осталось следов проколов от когтей. — «Готовь легенду. Экзамен будет жестким. И пересдачи не будет».       — Мам, сколько у нас времени? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и по-взрослому. В голове уже выстраивалась схема неизбежного спектакля. Алиби. Улики. Мотив.       Она даже не повернулась. Элизабет смотрела в темное окно, зияющее провалом в ночь, где исчез сын убийцы, и ответила с пугающим равнодушием:       — Часа три, не меньше. До Эдмонтона больше двадцати километров, а дороги развезло после дождя. Лошади пойдут медленно.       Три часа. Целая вечность для того, кто умирает от кровопотери, и жалкое мгновение для того, кто пытается скрыть следы странного убийства.       — Хорошо, — выдохнул я, принимая решение. — Время есть.       Я обвел взглядом разгромленную гостиную. Мой взгляд, теперь неестественно острый, сканировал пространство в поисках инструмента. Чего-то, что могло бы переписать финал этой кровавой драмы. Скрыть улику, которую невозможно объяснить наукой девятнадцатого века.       И я нашел его.       У дальней стены, отброшенное в пылу борьбы, лежало ружье.       Я поднял его. Приятная, хищная тяжесть легла в руки. Это была не грубая поделка, а настоящее произведение оружейного искусства, достойное английского лорда. «Holland & Holland» или что-то в этом роде. Ложа из темного, полированного ореха хранила тепло чьих-то рук, а длинные стволы из дамасской стали отливали благородной синевой. Гравировка на казенной части — тонкое переплетение лоз и сцены псовой охоты — казалась злой насмешкой в этих декорациях.       Я провел пальцем по холодному металлу.       — Вряд ли такая вещь принадлежала Томасу, — пробормотал я. — Это ружье отца.       Красивая вещь для самой уродливой работы.       Я привычным движением переломил стволы. Механизм сработал мягко, с глухим, маслянистым щелчком хорошо подогнанных деталей. Левый ствол пуст, патронник чист — гильза валяется где-то на ковре. А вот в правом тускло блеснула латунь.       Патрон на месте. Крупная картечь. На зверя.       — Подойдет, — кивнул я собственным мыслям и захлопнул ружье. Звук вышел коротким и сухим, как точка в конце смертного приговора.       Стараясь не наступать в липкие багровые лужи, я подошел к телу Томаса.       Он лежал изломанной куклой. Но его лицо... То, что сделали мои когти, было слишком красноречивой уликой. Три глубокие, параллельные борозды, пробившие лицевую кость, рваные края, вырванный глаз. Любой дознаватель, даже полуграмотный местный легавый, задастся вопросом: что за зверь оставляет такие геометрически правильные следы? И куда он делся?       Мне не нужны были вопросы. Мне нужна была железобетонная легенда.       Я встал над трупом. Упер приклад в плечо и опустил стволы вниз.       Прямо в то, что осталось от лица Томаса. Дистанция — тридцать сантиметров.       — Джеймс? — голос служанки дрогнул, взметнувшись вверх от ужаса. — Что ты делаешь?       — Спасаю нас от ненужных вовпросов, — коротко, без эмоций ответил я. — Провожу посмертную пластику.       Я нажал на спуск.       БА-БАХ!       В замкнутом пространстве выстрел ударил по ушам, словно кузнечный молот. Вспышка дульного пламени на миг осветила комнату инфернальным светом, а приклад больно, зло толкнул в плечо.       Лица Томаса больше не существовало.       Картечь с такого расстояния работает страшнее любого хирурга-коновала, превращая кости, хрящи и мягкие ткани в нечто бесформенное, кровавое месиво. Грубо. Грязно. Радикально.       Зато теперь никаких следов. Никаких когтей. Просто выстрел в упор в ходе самообороны. Несчастный случай. Борьба за оружие. Что угодно, кроме правды.       Роуз вскрикнула, закрывая лицо ладонями, и сжалась в комок, словно хотела исчезнуть.       — Зачем?! — прошептала она сквозь душащие слезы. — Господи, Джеймс, зачем?! Это же... это же не по-христиански!       Я переломил ружье. Эжектор с щелчком выбросил дымящуюся гильзу, она звякнула о паркет и покатилась. Едкий, серный запах сгоревшего пороха смешался с тяжелым, сладким духом свежей крови и паленой плоти, создавая тошнотворный букет.       — Потому что люди боятся того, чего не понимают, Роуз, — устало сказал я, бросая бесполезное теперь ружье на пол. — Полиция увидит дыры от когтей и начнет искать монстра. Меня. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы меня заперли в клетку?       Она замолчала, глядя на меня широко распахнутыми глазами. В них медленно проступало понимание, густо замешанное на ужасе перед тем, кем я стал.       — Он всё сделал правильно, — внезапно прозвучал голос Элизабет. Холодный, как лед на реке.       Она стояла в тени, прямая как струна, и смотрела на обезображенный труп любовника с пугающим спокойствием.       — Этот человек не заслужил, чтобы его хоронили с лицом, — припечатала она. — Он убил моего мужа. Пусть гниет в закрытом гробу.       Я ничего не ответил. Сил спорить или ужасаться не осталось.       Ноги, налитые свинцом, предательски подогнулись, и я медленно осел на пол рядом с Роуз, привалившись плечом к холодной стене. Девушка тут же инстинктивно прижалась ко мне, ища защиты от этого безумного мира, и я машинально обнял её одной рукой.       Спектакль подготовлен. Декорации расставлены. Актеры на местах.       Теперь оставалось только ждать.       Тишина в доме стала плотной, осязаемой, как ватное одеяло. Только мерное, равнодушное тиканье огромных напольных часов в холле отсчитывало секунды моей новой жизни. Тик-так. Тик-так. Каждый удар маятника вбивал гвоздь в крышку гроба моего прошлого.       Я прикрыл глаза, делая глубокий вдох и позволяя холодному, циничному рассудку взять верх над бурлящими эмоциями.       Итак. Что мы имеем в сухом остатке?       На дворе конец девятнадцатого века. Точнее, 1892 год. Мне — Джеймсу Хоулетту — двенадцать лет. Я был слаб, болезнен, и до сегодняшнего дня был известен как комнатное растение. Но внутри этой тщедушной оболочки теперь сидит опыт пятидесятипятилетнего хирурга, ветерана войн и человека, видевшего изнанку мира во всех её неприглядных подробностях.       А еще...       Память Джеймса услужливо, словно вышколенный клерк, подбрасывала факты, которые мой мозг тут же сортировал.       Мы не просто богаты. Мы — элита. Местная аристократия, пусть и без титулов.       Земля. Бескрайние, уходящие за горизонт гектары плодородной почвы и лесов вокруг поместья. Здесь, в Канаде, земля — это единственный настоящий, незыблемый капитал. Валюта может обесцениться, банки лопнуть, но земля останется. Мы сдаем участки фермерам-арендаторам, держим огромные стада скота. Это власть. Статус крупного лендлорда делает Хоулеттов некоронованными королями округа. Отец был не просто дельцом, он был столпом общества — мировым судьей, меценатом, тем, к кому шли за советом, деньгами и защитой.       А еще лес. И дороги.       Я вспомнил обрывки разговоров отца с партнерами в прокуренном кабинете. Экспорт древесины и стройматериалов — золотая жила для стремительно растущей страны. И железные дороги... Отец дальновидно вкладывался в прокладку путей через Альберту. В конце девятнадцатого века владеть пакетом акций железных дорог — это все равно что иметь печатный станок в подвале. Это кровеносная система экономики, и мы сидим на одной из главных артерий.       — Неплохой стартовый капитал, — прошептал я едва слышно, пробуя слова на вкус. — Деньги, влияние, земля. Административный ресурс.       Джон Хоулетт оставил мне не просто наследство. Он оставил империю. И теперь я, двенадцатилетний мальчишка с глазами убийцы и душой старика, должен удержать её в руках. Не дать матери, которая витает в облаках опиумных фантазий и религиозного бреда, пустить всё по ветру. Не дать стервятникам-опекунам и конкурентам растащить состояние по кускам.       Я посмотрел на свои руки. Кровь на них уже подсохла, стягивая кожу бурой, потрескавшейся коркой.       Я справлюсь. У меня есть то, чего не было у доброго Джона — абсолютная, хирургическая беспощадность и знание того, что люди — это всего лишь набор костей, мяса и корыстных мотивов. Я умею резать, чтобы спасать. И если придется отрезать пару голов, чтобы сохранить эту империю — рука не дрогнет.       Время текло медленно, вязко, как сосновая смола. Роуз, измученная истерикой, задремала у меня на плече, периодически всхлипывая во сне. Элизабет застыла у окна, превратившись в мраморную статую скорби, глядящую в пустоту.       Когда сквозь шум ветра и дробь дождя по стеклу пробился тяжелый перестук копыт и тревожное ржание лошадей, я уже был готов.       — Приехали, — тихо сказал я, поднимаясь на ноги и стряхивая с себя оцепенение. — Началось.       *****       Те несколько часов до рассвета, когда в поместье наконец ворвалась «кавалерия», слились в моей памяти в сюрреалистичную череду событий, похожую на лихорадочный сон.       Полиция Эдмонтона прибыла, когда небо уже начало наливаться свинцовой серостью рассвета. Они ворвались в дом с грохотом сапог, лязгом оружия и криками, готовые к перестрелке с бандой налетчиков, но нашли лишь разгромленную гостиную, двух насмерть перепуганных женщин, мальчика с пустым, отсутствующим взглядом и два обезображенных трупа.       Всё прошло на удивление гладко. Даже слишком гладко. Моя легенда, подкрепленная варварским, но эффективным выстрелом из ружья, сработала безупречно.       Местный коронер — тучный, одышливый мужчина с красным носом и запахом перегара — лишь брезгливо поморщился, осматривая кровавое месиво, которое раньше было головой Томаса.       — Господи Иисусе... — пробурчал он, вытирая липкие руки большим клетчатым платком. — Выстрел в упор, картечь на медведя... Тут и опознавать нечего. Черепная коробка разрушена полностью. Это что же здесь происходило?       Он поднял на меня тяжелый, вопросительный взгляд. Я сидел на диване, закутанный в плед, и мелко дрожал — изображать шок было легко, тело само подыгрывало мне после отката адреналина.       — Несчастный случай при борьбе? — предположил коронер, косясь на шерифа. — Или самооборона?       — Он убил моего мужа, — ледяным, звенящим тоном отрезала Элизабет.       Она сидела в высоком кресле, прямая, как жердь, бледная, но величественная, словно королева в изгнании. Её голос не дрожал.       — Этот человек... этот пьяный безумец ворвался к нам. Он застрелил Джона. А потом набросился на детей. Мой сын... Джеймс... он защищал нас. Он схватил ружье отца. Он просто хотел его остановить.       Шериф, усатый мужчина с усталыми глазами, снял шляпу и кивнул.       — Понятно, мэм. Страшное дело. Но ваш мальчик... он герой. Если бы не он, кто знает, что этот сумасшедший сделал бы с вами.       На этом вопросы закончились. Полицейские, простые грубоватые парни, привыкшие гонять пьяниц по салунам и ловить конокрадов, были слишком шокированы видом развороченной груди уважаемого мистера Хоулетта и «безликого» трупа садовника. Детали не сходились бы для опытного криминалиста XXI века, но здесь, в 1892 году, картина была ясной.       Версия о том, что садовник спятил от пьянства, застрелил хозяина, а потом получил заряд дроби от перепуганного наследника, устроила всех. Это было логично. Это было трагично. И это закрывало дело.       — А что с мальчишкой? С сыном этого... Томаса? — спросил один из помощников, вернувшись с осмотра сада. — Следы ведут в лес. Окно разбито, на раме кровь.       Я напрягся под пледом. Это был единственный тонкий момент.       — Он был с ним, — тихо, но четко сказал я, глядя в пол. — Дог. Он помогал отцу. А когда я выстрелил... он испугался и убежал.       Шериф махнул рукой.       — Объявим в розыск как соучастника. Но в такую погоду, да раненый... Вряд ли он далеко уйдет. Волки или холод приберут его к рукам.       Дог был списан со счетов. Дело закрыто. Мы остались одни посреди руин нашей жизни, но мы были свободны. Пока что.       *****       Всё это осталось во вчерашнем дне.       Сейчас я сидел во главе длинного стола в огромной, гулкой столовой и с наслаждением поглощал уже вторую кружку кофе. Напиток был божественным. Густой, маслянистый, с благородной кислинкой арабики и ароматом. В моей прошлой жизни, полной дежурств, стресса и растворимой бурды из автомата, я о таком мог только мечтать. Здесь же, в 1892 году, кофе варили как магическое зелье — не спеша, в медной турке, на живом огне.       Передо мной на накрахмаленной скатерти лежал ворох свежих газет. Новости в эту глушь доходили с задержкой, но заголовки кричали так громко, будто чернила еще не просохли и пачкали пальцы кровью.       Я взял Vancouver Sun, развернул хрустящие страницы и сразу наткнулся на то, что искал. Точнее, на то, чего опасался.       Заголовок на первой полосе был набран жирным, пляшущим готическим шрифтом, словно специально для того, чтобы пугать впечатлительных домохозяек до икоты:       КРОВАВАЯ НОЧЬ В ПОМЕСТЬЕ ХОУЛЕТТ!       Специальный корреспондент из Альберты сообщает леденящие душу подробности трагедии в доме уважаемого мистера Джона Хоулетта!       В ночь на субботу, когда добропорядочные христиане мирно спали в своих постелях, древнее родовое гнездо превратилось в сцену из дантова Ада. Безумный слуга, словно одержимый самим дьяволом, поднял руку на своего благодетеля! Уважаемый мистер Хоулетт, столп нашего общества и меценат, был зверски убит в собственном доме на глазах у потрясенной супруги и юного наследника.       Источники в полиции сообщают о настоящей бойне. Кровь залила персидские ковры и стены гостиной. Однако, Провидение не оставило семью в беде! Юный Джеймс Хоулетт, проявив чудеса мужества и хладнокровия, совершенно не свойственные его нежному возрасту и слабому здоровью, сумел остановить маньяка метким выстрелом из отцовского ружья. Тем временем сын убийцы, известный в округе своим буйным нравом, скрылся в ночи, подобно дикому зверю. Жители Колд-Лейк в панике запирают двери и возносят молитвы! Проклятие рода Хоулеттов или трагическая случайность? Читайте подробности следствия на стр. 4!       — Тьфу, стервятники... — пробормотал я, с брезгливым отвращением отбрасывая газету в сторону.       «Нежный возраст», «чудеса мужества»... Журналисты всегда одинаковы, что в девятнадцатом веке, что в двадцать первом. Им нужна драма, нужен герой и злодей. Если бы они знали правду — что этот «нежный» мальчик с «чудесами мужества» за несколько минут до выстрела выпотрошил убийцу костяными ножами, торчащими из рук, — заголовок был бы куда интереснее. И короче.       Но для них это просто деньги. Сенсация, которой можно пощекотать нервы обывателю за утренним тостом с джемом. Им плевать, что нам с этим жить. Им плевать, что «герой» — это двенадцатилетний пацан.       Я сделал большой глоток кофе, смывая гадкий привкус желтой прессы, и потянулся за следующим листом. Нужно было переключить мозг на что-то менее личное.       Третья страница Edmonton Bulletin порадовала куда больше. Заголовок был странным, почти романтичным, выбивающимся из общей чернухи:       ГАЛАНТНЫЕ ПРИЗРАКИ: НОВОЕ ОГРАБЛЕНИЕ БЕЗ ЕДИНОГО ВЫСТРЕЛА!       Полиция Ванкувера и окрестностей зашла в тупик. Банда дерзких налетчиков совершила третий налет за месяц, на этот раз выбрав своей целью почтовую станцию в пригороде. И снова — ни единого выстрела, ни капли пролитой крови.       Очевидцы, почтмейстер мистер О’Райли и его помощник, описывают грабителей как "людей исключительной вежливости и манер". Они вошли в масках, вежливо попросили открыть сейф и даже извинились за доставленное беспокойство. Более того, когда у случайно оказавшегося на станции пожилого джентльмена случился сердечный приступ от испуга, один из грабителей лично оказал ему первую помощь, дав понюхать солей и усадив в кресло, пока его подельники паковали деньги.       "Они действовали как призраки", — заявил сержант МакГрегор, разводя руками. — "Зашли, взяли деньги и растворились в утреннем тумане. Ни следов, ни свидетелей. Будто испарились". Ущерб составил три тысячи долларов, но пострадала, похоже, только гордость местной полиции.       Я хмыкнул, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в кривую, одобрительную улыбку.       — Интересные ребята... — прошептал я, пробегая глазами текст. — Профессионалы. Никакой мокрухи, чистая работа, хирургическая точность, да еще и с элементами гуманизма. В это дикое время, где за доллар готовы перерезать глотку, это редкость. Красная книга.       Полиция их не поймает. Это было очевидно даже мне, далекому от криминалистики человеку. Такие «призраки» знают систему лучше, чем те, кто ее охраняет. Они играют в шахматы, пока шериф играет в городки.       Я допил кофе, наслаждаясь последними горячими каплями, и поставил чашку на блюдце. Тонкий звон фарфора прозвучал как гонг. Тяжелая реальность снова навалилась на плечи, стоило отложить газеты.       В доме стояла тишина. Гулкая, мертвая, звенящая тишина огромного особняка, из которого ушла жизнь.       Отец в тот день отпустил слуг на праздник в Колд-Лейк — широкий жест доброго барина, ставший роковой ошибкой. Но когда они вернулись и увидели полицию, выбитые окна, вынесенные двери и бурые пятна на коврах, весь их энтузиазм улетучился. Слухи поползли быстрее лесного пожара. «Проклятый дом», «дьявол вселился», «каинова печать». Деревенские суеверны до ужаса. К вечеру следующего дня почти все попросили расчет. Горничные, конюхи, лакеи — разбежались как крысы. Осталась только Роуз — ей просто некуда идти, сирота, — да старая кухарка Марта, которой уже все равно, где помирать, лишь бы платили и не били.       — И где мне искать новых? — риторически спросил я у пустой чашки. — Хорошая прислуга в этой глуши — на вес золота. А с нашей новой репутацией «домика ужасов» сюда пойдут только отчаянные маргиналы или жулики, которые обчистят нас в первую же ночь.       Взгляд снова упал на газету. Колонка объявлений.       «Требуется гувернантка... Продается племенной жеребец... Сниму комнату...»       — Хм... — я задумчиво постучал пальцем по полированному дубу стола. — А это мысль. Дать объявление в крупные газеты. Ванкувер, Торонто, может даже Монреаль. Там, в больших городах, людям плевать на деревенские сплетни про «дьяволов», если платить щедро. А платить я могу. Деньги отца теперь мои.       Решено. Займусь этим сразу после...       Я помрачнел. Лицо мгновенно окаменело.       Завтра.       Завтра похороны.       Сначала панихида в церкви Колд-Лейк, где нам придется стоять под перекрестными, липкими взглядами всей округи, изображая скорбь (хотя мне и изображать не придется, тошно было по-настоящему, до спазмов в желудке). А потом — фамильный склеп. Холодный камень, сырость, запах ладана и отец, которого я знал всего несколько минут, но память о котором жгла сердце напалмом.       Но похороны — это полбеды. Это ритуал.       Я нутром, своим новым звериным чутьем, чуял: завтра слетятся стервятники. И они будут куда опаснее журналистов.       Партнеры по бизнесу, которые с елейными улыбками захотят «помочь бедной вдове» управлять активами (читай: разворовать их). Дальние родственники, о которых мы не слышали годами, но которые вдруг воспылают любовью к осиротевшему племяннику. Кредиторы, реальные и мнимые, трясущие расписками. Юристы, похожие на акул в дорогих костюмах.       Они думают, что Хоулетты слабы. Безумная, беременная вдова, живущая на опиуме, и двенадцатилетний сопляк. Легкая добыча. Раненый олень в лесу, полном волков.       Я сжал кулак под столом. Костяшки побелели, кожа натянулась, готовая лопнуть, но я удержал когти усилием воли. Не здесь. Не сейчас.       — Ну-ну, — тихо, почти неслышно произнес я в пустоту огромного зала. — Прилетайте, птички. Посмотрим, кто кого заклюет.       Проблема была в одном, и она была серьезной: я действительно был маленьким. Мой разум мог просчитывать ходы, как гроссмейстер, но мое тело... Меня просто не будут воспринимать всерьез. Юридически я — никто. Минор. Недееспособный. Моя подпись не стоит чернил, которыми написана.       Мне нужен опекун. Регент. Кто-то, кто будет говорить от моего имени, пока я дергаю за ниточки из тени. Ширма.       Мать? Исключено. Абсолютно. Она сейчас в таком нестабильном состоянии, что подпишет дарственную первому встречному мошеннику, кто скажет ей ласковое слово или пообещает «помолиться за душу Джона». Она — слабое звено.       — Ладно, думай, голова, — буркнул я, вставая из-за стола и одергивая сюртук, который был мне чуть велик. — Шапку куплю. Цилиндр.       Конкретных идей пока не было, но интуиция подсказывала: завтрашний день станет не прощанием с прошлым, а первым раундом боя за будущее. И проиграть его я не имел права.