Не буди во мне зверя

— Ну что, Маршал, есть какая-нибудь полезная информация? Раскопал что-нибудь интересное? «Какое грязное бельишко прячут наши уважаемые соперники?» —спросил я, закладывая руки за спину и неспешно шагая по усыпанной прелой, почерневшей листвой аллее. Мы прогуливались с Бернсом по обширному, старому парку, окружавшему мой особняк. На календаре значилось начало ноября, и суровая канадская осень уже откровенно скалилась первыми настоящими зимними заморозками. Изо рта при каждом выдохе вырывались густые облачка пара, а ледяной ветер с гор пробирал до костей. По крайней мере, он пробирал Маршала. Бывший пинкертоновец был упакован основательно, по-зимнему: тяжелое драповое пальто с поднятым меховым воротником, толстый шерстяной шарф, плотная твидовая кепка, надвинутая на самые брови, и кожаные перчатки на толстой подкладке. Он то и дело ежился, прятал подбородок в воротник и переминался с ноги на ногу. Я же, к вящему недоумению немногочисленной прислуги, испуганно наблюдавшей за нашей прогулкой из окон теплого дома, щеголял в простых холщовых штанах и легкой летней сорочке с закатанными по локоть рукавами. И мне было совершенно не холодно. Более того, эта температура казалась мне максимально, физиологически комфортной. Легкий морозец лишь приятно бодрил кожу, словно прохладный душ после тренировки. Пока Маршал собирался с мыслями, переваривая мой вопрос, я прислушивался к собственному телу. С каждым днем я становился сильнее. Мой организм, запущенный Икс-геном, продолжал стремительно видоизменяться, перестраиваться, совершенствоваться на клеточном уровне, превращаясь в идеальную, неубиваемую машину для выживания. Внутри меня словно на полную мощность гудела невидимая ядерная печь, генерирующая дикую энергию и разгоняющая метаболизм. И по моим внутренним, глубинным ощущениям, до завершения этой биологической перестройки было еще очень и очень далеко. Мои ночные вылазки в тайгу стали регулярными, жизненно необходимыми. Эти охоты наглядно показывали мне мой прогресс. Я становился быстрее, сильнее, выносливее. Мои органы чувств обострились до пугающих, сверхчеловеческих пределов. Я слышал тысячи мельчайших звуков леса: скрип стволов, возню мышей под полуметровым слоем снега, биение сердца испуганной птицы на ветке. А обоняние вышло на какой-то запредельный, молекулярный уровень. Честно говоря, это даже начало серьезно напрягать меня в повседневной жизни среди людей — приходилось прилагать огромные ментальные усилия, чтобы абстрагироваться от запахов. Мир людей вонял. Но в лесу... это будоражило. Немного пугало своей нечеловеческой, дикой природой, но больше — приводило в восторг. Чувствовать себя абсолютной вершиной пищевой цепи было невероятно. А в гремучей смеси с бушующими гормонами растущего детского тела, эти первобытные инстинкты превращались в чистую, пьянящую эйфорию. Адреналин охоты стал моим наркотиком. В последнее время я даже начал играть в опасные, наглые игры — дразнить старого, матерого медведя-гризли, полновластного хозяина дальнего участка леса. Я намеренно заходил глубоко на его территорию, оставлял глубокие борозды от когтей, помечал границы. И я физически чувствовал, как его это неимоверно раздражает. Я чуял его ярость и замешательство за километры. Появилось и еще кое-что абсолютно новое, пугающее в моей жизни. Я начал как бы «понимать» животных. Нет, я не превратился в диснеевскую принцессу или доктора Дулиттла, птички не пели мне песни, а белочки не приносили орехи. Это было другое. Чистая химия, феромоны и биология. С помощью обоняния, считывая микроскопические маркеры в воздухе, я начал читать их состояния как открытую книгу. Встречая зверя в лесу, я вдыхал его запах и мгновенно, на уровне рефлексов понимал: болен он или здоров, напуган до смерти или готов драться насмерть, спаривался ли он недавно или голодает уже неделю. Запах страха оказался кислым, а запах агрессии — густым, горячим и медным, как старая кровь. И что самое интересное — животные тоже начали меня «понимать». Они смотрели на маленького, двенадцатилетнего мальчишку, но их древние инстинкты орали им сиреной: «БЕГИ! ОПАСНОСТЬ!». Они чуяли во мне альфа-хищника, монстра, стоящего над ними. Мой разум не отставал от тела. Мысли стали кристально ясными, они летали свободно, быстро, выстраивая сложные логические цепочки. Мозг теперь работал на разогнанном процессоре мутанта. — Господин Джеймс, — наконец нарушил тишину Маршал, выдыхая густой клуб пара. Он еще раз подозрительно покосился на мои голые руки, но тактично промолчал. — Не все ваши поручения пока выполнены полностью. К «Imperial Oil» я, так сказать, только начал присматриваться. Зверь слишком крупный, корпоративный. Подходить нужно аккуратно, с подветренной стороны, чтобы не спугнуть. — И каков первичный прогноз? — спросил я, легко, не сбивая дыхания перешагивая через замерзшую лужу, покрытую тонким льдом. — Вы были абсолютно правы, они действительно крайне заинтересованы в приобретении ваших земель. Но, как я понял через своих платных информаторов в их клерковской среде, пока это интерес «на перспективу». Они прощупывают почву, оценивают риски. Инициативную команду они, конечно, уже отправили: их люди копают земельную документацию в архивах и под видом геодезистов тайно берут пробы грунта на границах ваших владений в Тернере. Но тотального юридического наступления пока нет. Ждут отмашки сверху. Бернс остановился, отвернулся от ветра и достал толстую сигару, пытаясь раскурить её, прикрывая огонек спички широкими ладонями. — Видите ли, в чем загвоздка, мистер Хоулетт. Хоть «Imperial Oil» и считается достаточно крупной, самостоятельной канадской компанией, но над ними самими нависла огромная тень с юга. Говорят, американская «Standard Oil» — нефтяная империя Джона Рокфеллера — уже очень плотно к ним присматривается. — Поглощение? — понимающе кивнул я, мгновенно считывая бизнес-схему. — Именно. И чтобы удержать свою независимость от американцев, канадцам нужно срочное расширение и укрупнение. Как новыми перспективными активами, так и живыми деньгами от инвесторов. Они сильны, да. Но они пока не глобальные монополисты. И так просто, нахрапом, через суды, они вас подвинуть не смогут. У них самих сейчас хватает политической головной боли. Тем более, если к моменту их активных действий вы уже будете жестко, железной хваткой держать все свои ресурсы в собственных руках. Они просто обломают зубы о вашу защиту. Я потер подбородок, анализируя полученную информацию. Рокфеллер. «Standard Oil». Вот это уже уровень. Настоящая высшая лига капитализма. И если канадские нефтяники боятся американского монополиста, это открывает шикарные, просто невероятные возможности для шантажа и торгов. — Хм... То есть время до прямого столкновения с ними у нас еще есть, — задумчиво проговорил я, глядя на тяжелое свинцовое небо. — Загнанный в угол зверь часто совершает фатальные ошибки. А может, нам даже попробовать с ними договориться? Сыграть на их страхе перед Рокфеллером и использовать их технические ресурсы для глубокой разведки нашей нефти на наших же, условиях? Маршал удивленно вскинул седые брови, пыхнув вонючим дымом. — Вам виднее, Джеймс. Тут я вам точно не советчик. Политика и большие финансы — это дебри. Мое дело — добывать голые факты. А уж как вы ими распорядитесь, чтобы стравить акул между собой— это работа для вас, как владельца. — Принято, — усмехнулся я, похлопав его по тяжелому плечу. — Отличная работа, Маршал. С нефтяниками пока берем стратегическую паузу и просто наблюдаем. Пусть тратят деньги на разведку. Так, с этим более-менее понятно. А что по остальным пациентам? Удалось поскрести по дну в поисках грязных грехов Пигготта и Блонски? Уверен, от их шкафов со скелетами должно смердеть за милю. — А вот с этой парочкой всё гораздо интереснее, молодой господин, — Маршал выпустил изо рта густое облако сизого дыма, которое тут же злобно разорвал холодный ветер. — Блонски — рыба крупная. Ну, или, по крайней мере, он сам себя таковой искренне считает. И, надо отдать ему должное, он почти не скрывается, уверовав в свою безнаказанность. Старый детектив заложил руки глубоко в карманы теплого пальто и тяжело зашагал по гравию, хрустящему под подошвами. — У него на постоянном, щедром прикорме половина местного полицейского управления Ванкувера, пара федеральных судей и кое-кто из влиятельных чиновников в правительстве провинции. Заносит он им регулярно и щедро. Кроме того, мои люди раскопали весьма занятный слушок: у Блонски есть тайный покровитель в самой метрополии, в Лондоне. Кто-то с громким титулом, местом в Палате Лордов и большими связями, кто благоволит этому колониальному выскочке. Имя лорда пока узнать не удалось, концы надежно спрятаны в воду, но Блонски явно физически чувствует эту высокую защиту. — Классика жанра, — хмыкнул я, пиная носком ботинка замерзшую еловую шишку. — Крыша в столице империи всегда дает иллюзию абсолютного всевластия в провинции. — Именно так. И эта иллюзия сыграла с ним злую, злую шутку. В последнее время он потерял берега и начал откровенно наглеть, — Маршал усмехнулся одними губами, обнажив желтоватые зубы. — Жадность его сгубит. Он полез не только в вашу вотчину. Он начал агрессивно, по-бандитски теснить еще несколько старых, уважаемых канадских фамилий. К некоторым лезет особенно активно, скупая их векселя через подставных лиц и перехватывая контракты. — Старая аристократия такого не любит. Они могут годами терпеть тихого вора, но не стерпят наглого хама, который лезет к ним в гостиную в грязных сапогах, — заметил я, анализируя социальный расклад сил. — В точку, Джеймс. В благородном обществе Ванкувера зреет тихое, но очень токсичное, ядовитое недовольство. Если мы первыми дадим Блонски по зубам — грамотно, сильно, напоказ, — может запуститься цепная реакция. Его скрытые недоброжелатели почуют кровь раненого вожака и с радостью нанесут ему удар в спину, разорвав его бизнес на куски. Но это палка о двух концах. Могут и промолчать, испугавшись его связей, и тогда мы останемся с ним один на один. Бернс остановился и посмотрел мне прямо в глаза, оценивая, не дрогну ли я. — И тут мы вплотную подходим к главной тактической проблеме. Блонски не дурак. Он прекрасно понимает, что нажил врагов, и окружил себя настоящей армией первоклассных головорезов. У него огромный штат хорошо вооруженных людей, прошедших через уличные войны и стычки. Все его склады, конторы в порту и личный особняк охраняются основательно, по-военному. Чуть ли не с пулеметами Гатлинга на крышах. Лобовое, силовое столкновение с ним может аукнуться большой кровью для нас. Это будет настоящая бойня прямо на улицах Ванкувера. Я задумчиво потер гладкий подбородок. Мясорубка на улицах Ванкувера мне пока была совершенно не нужна. Я бизнесмен, строящий империю, а не генерал пехоты, бросающий солдат на пулеметы. Мне нужна точечная, ювелирная атака. Хотя, конечно, можно было бы и самому повеселиться, распотрошив пару десятков наемников, но шанс засветиться перед прессой и полицией в образе когтистого демона был слишком велик. — А что по его личным грешкам? — спросил я, перешагивая через узловатый корень. — Разве такой самоуверенный, наглый индюк мог нигде не наследить? — Наследил, и еще как. Стандартный, пошлый набор нувориша, дорвавшегося до больших денег, — старый детектив презрительно скривился, словно надкусил лимон. — Во-первых, жизнь на две семьи. Причем делает он это достаточно открыто, плюя на приличия. У него есть законная жена из очень старого, уважаемого рода, которая, собственно, и ввела его в приличное общество, дав статус. И есть тайная «вторая супруга» — бывшая певичка кабаре — с целым выводком бастардов, которых он содержит в роскоши. Для чопорной, викторианской дворянской морали нашего захолустья — это бомба замедленного действия. Во-вторых, регулярные оргии с любовницами-актрисами, тяжелый алкоголь и кокаин. — Кокаин сейчас в каждой второй аптеке от зубной боли и насморка продают, — резонно заметил я. — Этим никого не удивишь. — Продают, — мрачно согласился Маршал. — Но Блонски, судя по всему, жрет его столовыми ложками, устраивая на своих закрытых загородных вечеринках настоящие римские вакханалии. И, наконец, самое сладкое, мистер Хоулетт. В полицейском архиве пылится одно дело. Разваленное, купленное на корню, так и не перешедшее в активную судебную фазу. Заказное убийство его главного конкурента по фрахту трехлетней давности. Бедолага якобы напился до беспамятства и сам упал под колеса поезда в порту. Свидетели внезапно ослепли, оглохли или исчезли, а главные улики случайно сгорели при пожаре в участке. Но папка с делом есть. И если хорошенько, с пристрастием потрясти следователя, который его тогда закрывал... — Крепкий орешек, но тем более интересно попробовать его на клык, — хищно, обнажая зубы, оскалился я, чувствуя, как внутри ворочается просыпающийся Зверь, требуя активных действий и крови. В моей голове, словно кусочки сложного пазла, начали складываться изящные многоходовочки. Как разобраться с вооруженным Блонски, не устраивая уличных боев и не подставляя людей Маккензи под пули? Легко. Мы ударим по всем фронтам асимметрично. Атака в лоб на укрепленные позиции — удел идиотов. Мы начнем с тотальной социальной изоляции. Аккуратный, дозированный слив информации о двоеженстве, бастардах и кокаиновых оргиях в местную желтую прессу мгновенно сделает его грязной парией в высшем обществе. Те самые недовольные, чопорные аристократы с радостью, с упоением подхватят скандал, брезгливо закрывая для него двери элитных клубов, кредитных комитетов банков и светских гостиных. У них наконец-то появится веская, морально оправданная причина для травли. Сами они боялись выносить сор из избы и связываться с бандитом. Но если кто-то невидимый сделает всю грязную работу за них, они вцепятся ему в глотку бульдожьей хваткой. Затем — полиция. Люди Маршала найдут того продажного следователя, мы ласково прижмем его в темном углу, объясним перспективы, и дело об «упавшем под поезд» конкуренте чудесным образом воскреснет из пепла, обретя новых свидетелей. Ну а если его цепные псы решат огрызнуться и пойти на силовой конфликт... Что ж. Вооруженная охрана может остановить небольшую армию, но она не остановит идеального ночного хищника. Ночная вылазка маленького, абсолютно бесшумного мутанта с когтями, способными резать сталь как масло, станет для мистера Блонски отличным, незабываемым уроком скромности. Я лично могу заглянуть в его спальню, минуя все посты, и оставить пару глубоких царапин на его стенах. Прямо над изголовьем кровати. Пусть знает, что его хваленые головорезы не стоят и ломаного цента, когда за ним приходит настоящий монстр из темноты. — Маршал, — я посмотрел на детектива тяжелым, немигающим взглядом, от которого тот невольно поежился, несмотря на свое толстое зимнее пальто. — Готовьте досье к публикации. Копайте под следователя, ищите имена его лондонских покровителей. И найдите мне точные адреса его любовниц и второй семьи. Мы не будем штурмовать его портовую крепость в лоб. Мы просто тихо, по кирпичику выдернем из-под нее фундамент. А когда он пошатнется и запаникует... вот тогда мы спустим на него головорезов Маккензи, чтобы добить, если понадобиться. Старый сыщик медленно, с глубоким, искренним уважением кивнул. — Как прикажете, мистер Хоулетт. С вами, черт возьми, интересно работать. С вами я снова почувствовал вкус настоящей жизни и большой игры. Этот риск... он будоражит кровь. — Так, а что там наша милая, толстая свинка, мистер Пигготт? — спросил я, круто разворачиваясь на каблуках и направляясь вглубь аллеи. Свежий, обжигающий морозный воздух сейчас требовался мне, чтобы остудить кипящую внутри темную энергию. Маршал тяжело, со свистом вздохнул. Его лицо, и без того суровое и изрезанное морщинами, потемнело, словно небо перед жестокой снежной бурей. — А вот с ним история куда более грязная, липкая и противная, молодой господин. Такие мрази, как он, по моему скромному мнению, вообще не имеют права коптить небо. Но начнем с малого, с финансов. Там и невооруженным взглядом видно, что живет наш Пигготт совершенно не по средствам. Должность у вас в компании он занимает хорошую, прибыльную, но не настолько, чтобы сорить золотом направо и налево. Он много играет, азартен до одури, завсегдатай казино. Долги у него были колоссальные, карточные расписки летали по всему Ванкуверу. Но за последний год, он со всеми кредиторами рассчитался. Подчистую. — Догадываюсь, за чей счет был этот роскошный банкет, — я брезгливо поморщился. Воровать у сироты и вдовы, чтобы покрыть свои карточные долги — банальная классика жанра. — Ладно, финансовая нечистоплотность — это мы переживем и вернем с процентами. Продолжай. Бернс остановился и посмотрел на меня с нескрываемым, физиологическим омерзением к объекту своего расследования. — Дальше начинается сущее, дьявольское ублюдство, Джеймс. Он был женат трижды. И все три его жены в течение первого же года брака скоропостижно умирали. Все как на подбор: молоденькие, из очень простых, бедных семей. Смазливые, абсолютно бесправные и по социальному статусу стоящие куда ниже его. Заступиться за них было физически некому — ни влиятельной родни, ни денег на адвокатов. И знаете, что самое интересное во всей этой цепочке смертей? Хоронили их всегда в наглухо закрытых, заколоченных гробах. Якобы из-за «тяжелых, заразных инфекций», обезобразивших лица. Врачи, выписывавшие свидетельства о смерти, были щедро куплены. Мои брови медленно поползли вверх. — Но и это не всё, — бас Маршала стал глухим. — Ходят упорные, страшные слухи, что он настоящий садист и живодер. Мы подняли самое грязное белье ночного Ванкувера. Были реальные случаи, когда после ночи, проведенной с Пигготтом, уличные девки отправлялись прямиком на стол в морг. Со следами жутких побоев и удушения. Сейчас он имеет негласную, строжайшую «черную метку» во всех приличных и не очень борделях округи. Ему просто отказываются продавать женщин ни за какие деньги. Маршал с отвращением сплюнул на стылую землю. — Мои парни нашли и допросили с пристрастием пару девушек, которым чудом «посчастливилось» выжить после встречи с ним. Они рассказывают жуткие, тошнотворные вещи. Говорят, он любит издеваться. Душить до потери сознания, режит, ломает. И они же дали нам психологическую зацепку, почему он это делает. В процессе экзекуции этот больной ублюдок вымещает накопившуюся злость на кого-то конкретного. Он называл их всех в бреду одним именем — Вирджиния. Орал, срывая голос, какая она лживая тварь, что этому сатанинскому отродью нельзя жить. Мы глубоко копнули семейные архивы. Выяснилось, что отец Пигготта, овдовев, женился повторно. И эту новую, совсем молодую мачеху звали Вирджиния. Что там между ними произошло много лет назад за закрытыми дверями, мы за давностью лет выяснить не смогли, но крышу ему на почве ненависти к женщинам сорвало основательно и навсегда. — Вот тварь больная... — ошарашенно, почти по-детски пробормотал я. Признаться, даже меня, взрослого, циничного мужика, повидавшего в прошлой жизни всякое — от ножевых ранений до последствий жутких аварий, — это проняло до мурашек. Неужели мне в наследство достался не просто проворовавшийся клерк, а самый настоящий серийный маньяк-убийца? Викторианский Джек Потрошитель местного, канадского разлива? И тут в моей идеальной памяти мутанта, как вспышки магния, всплыли картинки из недавнего прошлого. Я ярко вспомнил, как этот сальный, лощеный, пахнущий дорогим одеколоном ублюдок приходил к нам в дом сразу после смерти отца. Как он плотоядно, липко, раздевающе смотрел на мою убитую горем маму. И как он, проходя по темному коридору, попытался грубо зажать в углу Роуз — моего маленького, беззащитного рыжика — и жарко шептал ей какие-то сальности на ухо, пока я не вмешался и не спугнул его. И меня накрыло. Это была не просто праведная человеческая злость. Это была слепая, первобытная, вибрирующая в каждой клетке животная ярость. Зверь внутри меня взревел в полный голос, почуяв прямую угрозу своей стае, своей территории. Сердце забилось пулеметной очередью, разгоняя по венам кипяток. Кровь зашумела в ушах, заглушая шум ветра. Я почувствовал, как мышцы каменеют, наливаясь нечеловеческой силой, а в костяшках обеих рук начинается знакомый, требовательный, болезненный зуд, предвещающий выход лезвий. Мне стоило колоссальных, титанических усилий воли не выпустить когти прямо сейчас и не сорваться на охоту в город немедленно, бросив всё. Запах моей собственной ярости — резкий, обжигающий носоглотку озоновый дух с тяжелым металлическим привкусом крови — ударил мне в нос. Маршал Бернс, как опытный охотник на людей, годами читавший язык тела преступников, мгновенно уловил страшную перемену в моем состоянии. Он инстинктивно сделал полшага назад, глядя на меня с внезапной, неподдельной тревогой. Мое лицо, искаженное звериным оскалом, сейчас точно не принадлежало ребенку. — Я с вами полностью согласен, господин, — тихо, но очень твердо произнес детектив, держа руки на виду. — Этот человек — бешеная собака, сорвавшаяся с цепи. У меня только один профессиональный вопрос: он вам точно живым нужен? Если надо, я могу сам им заняться. Неофициально. Мои парни устроят всё тихо, чисто и без следов. Спишем на несчастный случай, пьяную драку в порту или падение с лестницы. Никто в здравом уме плакать по нему не будет. Я стоял, замерев как статуя, глубоко дыша, силой воли загоняя бушующего Зверя обратно в тесную клетку разума. Морозный воздух со свистом втягивался через раздувающиеся ноздри, остужая горящие легкие. — Я уже и сам сомневаюсь, Маршал, — мой голос прозвучал неестественно низко, вибрируя едва уловимым, грудным рычанием. — Я склоняюсь к тому, что живым он нам совершенно не нужен. Отдавать его закону — это слишком долго, грязно, да и такие твари имеют удивительное свойство выкручиваться. Я поднял на Бернса холодный, отрезвевший, но абсолютно безжалостный взгляд. — Это всё по нему? Больше ничего не накопали? — Да, пока всё, — осторожно кивнул пинкертоновец. — Отлично. Работаем дальше. Я круто повернулся в сторону особняка, пряча подрагивающие от переизбытка адреналина кулаки глубоко в карманы холщовых штанов. — План такой, Маршал. Дайте команду своим людям: запускайте тотальную газетную истерию вокруг Блонски. Сливайте информацию про двоеженство, кокаин, незаконные сделки, подкуп чиновников. Кормите местную прессу с ложечки каждый день. Пусть Ванкувер захлебнется в грязных сплетнях об этом бультерьере. Если получится, пусть эта токсичная информация хоть до старушки Англии дойдет. Не экономьте бюджет. Поднимите дело об убийстве, найдите того следователя и прижмите его к стенке. Начните медленно, методично душить Блонски общественным мнением и законом. — Сделаем. А что делать с Пигготтом? Мне лично заняться им? — Нет, — я резко остановился, развернулся и посмотрел детективу прямо в глаза. В этот момент я вообще не был похож на подростка. На него смотрел древний, опасный хищник. — Пигготта не трогайте. Ни единым словом, ни одним косым взглядом, ни одной газетной строчкой. Не спугните его раньше времени. Пусть эта мразь думает, что он в полной, абсолютной безопасности и полностью контролирует ситуацию. Маршал нахмурился, явно не понимая моей логики, но дисциплинированно кивнул. — Как прикажете, босс. Но позвольте узнать... почему? Почему мы даем ему фору? — Потому что истинное правосудие, мистер Бернс, иногда должно вершиться не в светлом зале суда присяжных, — я хищно, жутко улыбнулся, показав зубы. — Бешеных собак не судят по закону. Их пристреливают. Или... перегрызают им глотку в темноте. С Пигготтом я разберусь лично. ***** Прошло ровно две недели с той знаменательной, ледяной прогулки по морозному парку. Механизм, обильно смазанный золотом Хоулеттов и жгучей ненавистью ущемленных профессионалов, заработал на полную, сокрушительную катушку. Я сидел в малой столовой, по-барски утопая в безразмерном кожаном кресле, и с искренним наслаждением отхлебывал обжигающий, крепчайший кофе по-турецки. Перед мной на массивном серебряном подносе возвышалась гора восхитительных, тающих во рту французских плюшек с корицей и яблоками. Новый повар-парижанин, которого Альфред выписал из Монреаля, определенно стоил каждого потраченного на него цента. Если бы не мой бешеный мутантский метаболизм, круглосуточно сжигающий калории, я бы на таких харчах уже раскабанел до состояния молодого, упитанного кабанчика. Но главной сладостью этим пасмурным утром были отнюдь не плюшки. Это были утренние газеты. Высокая стопка свежей прессы, доставленная из Ванкувера и окрестностей утренним поездом, густо пахла типографской краской, дешевой бумагой и грязным, первосортным скандалом. Старик Маршал Бернс отработал свой щедрый гонорар на двести процентов. Газетная истерия вокруг Блонски не просто началась — она полыхнула, как сухой валежник от брошенной спички, залив грязью все светские гостиные. Я с плотоядной, счастливой улыбкой развернул свежий «Ванкуверский Вестник» — самую консервативную газету города — и впился глазами в передовицу. Заголовок кричал огромными, жирными буквами: «ДВЕ ЖИЗНИ ПАРОХОДНОГО КОРОЛЯ! Почтенный фасад и тайное гнездо порока!» «Кто бы мог подумать, уважаемые и добропорядочные читатели, что один из самых громогласных поборников христианской морали в нашем славном городе скрывает тайну, способную повергнуть в шок любое приличное общество? Как стало известно нашему изданию из абсолютно надежных, неопровержимых источников, мистер Б., чьи склады и корабли доминируют в порту, ведет грязную двойную игру не только в жестоком бизнесе, но и в священных узах брака! Пока законная супруга мистера Б., леди из уважаемой семьи, принимает гостей на благотворительных вечерах в роскошном особняке, в соседнем городке процветает его "вторая семья" — бывшая певичка кабаре с выводком незаконнорожденных детей. И всё это гнездо греха, не освященное церковью, обильно финансируется за счет честных налогоплательщиков и обманутых партнеров...» — Браво, Маршал, просто браво, — мстительно хихикнул я, слизывая сладкую пудру с пальца. — Удар ниже пояса, сапогом с железным носком прямо в хрупкие викторианские скрепы. Законная жена ему теперь плешь проест чайной ложечкой, а светские клубы с отвращением закроют перед его носом двери. Я отложил солидный «Вестник» и взял дешевый, желтушный листок «Городских Сплетен», который читали горничные и портовые рабочие. Там ребята Бернса пошли еще дальше, не стесняясь в выражениях: «БЕЛЫЙ СНЕГ ПОСРЕДИ ЛЕТА: Кокаиновые ночи портовой элиты!» «Что происходит за наглухо закрытыми, дубовыми дверями загородных клубов, когда честный город засыпает? Свидетели из числа прислуги утверждают, что некий тучный промышленник, чья фамилия начинается на букву "Б", регулярно устраивает закрытые, дикие рауты с участием известных, но легкодоступных театральных актрис. Дорогое шампанское льется рекой, но главным, излюбленным угощением хозяина служит отнюдь не черная икра, а "белый порошок", сводящий с ума. Доколе наша доблестная полиция будет закрывать глаза на эти современные римские оргии, разлагающие моральный облик Ванкувера?!» А на третьей полосе серьезного «Ежедневного Обозревателя» красовалась скромная, набранная мелким шрифтом, но смертельно опасная заметка криминального хроникера: «ПРИЗРАКИ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ: Было ли падение мистера С. под поезд трагической случайностью?» «Управление полиции неофициально сообщает о возможном возобновлении расследования по громкому делу трехлетней давности. Появились новые, неожиданные свидетели, готовые под присягой пролить свет на загадочную гибель главного конкурента известного пароходного магната. Неужели в кабинетах уважаемых следователей все это время скрывался предатель в погонах, купившийся на грязные кровавые деньги?» — Шах и мат, бультерьер, — я с видимым удовольствием, захрустев корочкой, откусил кусок горячей плюшки. — Теперь тебе придется тратить все свои душевные силы, время и черную кассу на то, чтобы хоть немного отмыться. Ты будешь бегать как белка в колесе, затыкая рты жадным журналистам и откупаясь от внезапно занервничавших прокуроров. Тебе точно будет не до поглощения моих активов. Большая игра началась просто великолепно. Насладившись утренним чтивом, я вытер руки белоснежной, накрахмаленной салфеткой и дернул бархатный шнурок звонка, вызывая прислугу. Я попросил их пригласить ко мне Мэтью. Через десять минут дверь открылась, и в столовую тяжелым, уверенным шагом вошел Мэтью. Он был уже при полном параде — в строгом темном костюме, при галстуке, но с неизменной, потертой кобурой под мышкой, которая слегка, но заметно топорщила дорогой пиджак. Привычка — вторая натура. — Вызывали, босс? — Маккензи окинул цепким взглядом гору растерзанной прессы на столе и понимающе усмехнулся. — Я смотрю, старик Бернс не зря ест свой хлеб с маслом. В городе только и разговоров, что об этом Блонски. Мои парни, которых я отправил патрулировать в порту, говорят, что от него уже шарахаются, как от зачумленного. Конкуренты потирают руки. — Доброе утро, Мэтью. Присаживайся, не стой столбом, угощайся плюшками, пока горячие, — я щедрым, хозяйским жестом пододвинул к нему серебряный поднос. — Да, Маршал молодец, отработал как часы. Мы грамотно загнали волка за красные флажки, обложили со всех сторон, пусть теперь покрутится, спасая свою репутацию. Но я позвал тебя по другому, более... деликатному поводу. Маккензи молча взял выпечку, откусил сразу половину и, жуя, выжидательно посмотрел на меня своими зелеными глазами. — С Блонски мы работаем на безопасной дистанции. Пока, — продолжил я, понизив голос так, чтобы не услышала горничная в коридоре. — А вот со второй нашей занозой, которая сидит гораздо ближе к телу, я хочу разобраться предельно контактно. На следующей неделе я планирую нанести личный визит вежливости одной прожорливой, больной твари. Мистеру Пигготту. Мэтью перестал жевать. Его челюсти замерли. В глазах блеснул хищный, профессиональный интерес наемника. — Выкурить его из теплой норы и привезти к вам? — Нет. Поговорить по душам в домашней обстановке, — я обворожительно, по-детски улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли тепла — только арктический холод. — И мне нужно, чтобы ты с несколькими самыми тихими, профессиональными и надежными людьми составил мне компанию в этой вечерней прогулке. — Охрана внутри дома? — Охрана снаружи, — мягко поправил я. — Вы просто прогуляетесь со мной до его особняка. Постоите на стреме. Жестко проконтролируете внешний периметр, чтобы ни одна мышь не пискнула, ни один соседский пес не залаял, поднимая тревогу, и уж тем более — чтобы внезапно не нагрянул случайный патруль констеблей. Внутрь я пойду один. Мэтью тяжело сглотнул непрожеванный кусок, внимательно, с напряжением вглядываясь в мое безмятежное лицо. Бывший бандит, годами ходивший по краю, обладал отличной, звериной интуицией. Он прекрасно уяснил, что я сделал с теми двумя бессмертными вампирами в Эдмонтоне, и сейчас он почти физически почуял ту темную, ледяную, удушливую ауру смерти, которая исходила от меня при одном лишь упоминании фамилии Пигготта. — Босс, — крайне осторожно, подбирая слова, начал шотландец. — Разговор по душам с предателем — это, конечно, дело хорошее и нужное для дисциплины. Но Пигготт — птица хоть и вороватая, но известная в деловых кругах. Если он... внезапно исчезнет или выпадет из окна, полиция начнет рыть землю. Мне захватить с собой мешки и известь? Я невольно, искренне рассмеялся, откинув голову на спинку кресла. Все-таки маниакальная практичность Мэтью меня иногда восхищала. С ним можно было строить империю. — Оставь известь для ремонта подвала в поместье, Мэтью. Никакой лишней суеты и абсолютно никаких следов насилия. Поверь мне: иногда обширные инфаркты и фатальные сердечные приступы случаются в самом неожиданном, цветущем возрасте. Особенно, если человек ведет глубоко нездоровый образ жизни, имеет дурные наклонности и перед сном... очень, очень много нервничает. Я наклонился над столом, опираясь на локти, и посмотрел ему прямо в глаза, стирая с лица остатки улыбки. — Мне нужно, чтобы ты лично, без привлечения людей Маршала, аккуратно проверил его дом перед нашим посещением. Составь мне карту. Расписание слуг, привычки хозяина, пути отхода. Я хочу, чтобы мой поход в гости был тихим, мирным и абсолютно незаметным для окружающих. Справишься? — Обижаете, мистер Хоулетт, — Мэтью криво, с облегчением ухмыльнулся, поняв, что таскать тяжести ему не придется. — Я, конечно, не детектив Барнс, но с таким тривиальным делом справлюсь с закрытыми глазами. Сделаем в лучшем виде. Ни одна живая душа в округе не узнает, что маленький добрый лорд заходил пожелать одному джентельмену спокойной ночи. — Вот и отлично, — я удовлетворенно кивнул и снова взялся за остывший, горький кофе. — Свободен, Маккензи. Готовь своих людей к ночной смене. Когда тяжелая дубовая дверь за ним плотно закрылась, я поставил чашку на блюдце и посмотрел на свои руки. Костяшки еле заметно, пульсирующе зудели под кожей. Зверь внутри меня в предвкушении ворочался, скручиваясь в тугую пружину, ожидая той ночи, когда первобытное правосудие свершится.