Не буди во мне зверя

Ритмичный перестук копыт разносился по влажной, блестящей в свете фонарей брусчатке, гулким эхом отражаясь от глухих кирпичных стен. Мы въезжали в Ванкувер. За все двенадцать лет жизни Джеймса Хоулетта это был его первый визит в большой город. Мой покойный отец никогда не брал меня с собой в деловые поездки. Прошлый Джеймс был слишком болезненным, хрупким, почти прозрачным мальчиком, который мог подхватить тяжелейшее воспаление легких просто от случайного сквозняка в экипаже. Куда уж там сутками трястись по ухабам до побережья. Не то что сейчас. Теперь, с моей мутацией, я мог бы бежать рысью за лошадью всю дорогу от поместья и даже не запыхаться. При мысли об отце грудная клетка предательски, болезненно сжалась. Тело, опережая циничный, взрослый разум нового меня, среагировало чистой, искренней тоской ребенка. Я скучал по Джону Хоулетту. Да, как трагически выяснилось в ту кровавую ночь, он не был мне биологическим отцом. Мой настоящий папаша — садовник-убийца, алкоголик, которого я сам же в состоянии аффекта и отправил на тот свет. Но именно Джон воспитывал меня, любил, заботился и дал мне свою гордую фамилию. Для меня он был настоящим. Единственным. «Спи спокойно, старик, — мысленно произнес я, глядя на тяжелое, темнеющее небо. — Я сохраню твою империю. Я вырву сердца всем, кто потянет к ней свои грязные руки, и приумножу величие семьи. Обещаю». К тому же, у меня появилась еще одна, самая главная причина для этой безжалостной грызни за активы. Скоро у меня появится братик или сестричка. Настоящий Хоулетт. Плоть и кровь Джона. И я лягу костьми, вгрызусь зубами в глотки врагам, но этот ребенок родится в абсолютной безопасности и унаследует то, что принадлежит ему по праву. Мы миновали бедные окраины, и город плотно обступил нас со всех сторон. Вечерний Ванкувер конца девятнадцатого века представлял собой гремучую, контрастную смесь из имперских амбиций, непролазной грязи и очень больших денег. Из-за океана наползал густой, соленый туман, цепляясь влажными щупальцами за шиферные крыши и путаясь в ореолах газовых фонарей, которые только-только начали зажигать торопливые фонарщики. Воздух густо пах сгоревшим углем, жареной рыбой из порта, конским навозом и дорогим табаком из окон клубов. На центральных улицах кипела жизнь: проносились лакированные экипажи, из ярко освещенных салунов и ресторанов доносились взрывы пьяного смеха и бренчание расстроенного пианино. Город жил, пил и делал деньги, совершенно не подозревая, что по его улицам, растворяясь в тенях, едет малолетний, смертоносный хищник. Мэтью, мерно покачиваясь в седле рядом со мной, натянул воротник плотного пальто повыше, прячась от сырого ветра. — Впервые в большом городе, босс? — спросил он, заметив, как я активно кручу головой, впитывая новые запахи и звуки, сканируя толпу. — Ага. Отец держал меня в строгих тепличных условиях. Боялся, что я растаю от сырости, — криво усмехнулся я. — Извиняй, что пришлось выдернуть тебя из дома так резко и выдвинуться на дело раньше срока, — Маккензи виновато почесал рыжую щетину. — Мои соглядатели прислали срочную весточку, и момент оказался просто идеальным. Звезды сошлись. — Что там с нашей свинкой? — Пигготт сорвался с цепи. Эта мразь на сегодня распустила абсолютно всю прислугу до завтрашнего утра. Кухарка, горничные, конюх — всем дал оплачиваемый отгул и выставил за ворота. До меня донесли, что он планирует тайно привезти домой даму. Видимо, у него сегодня по плану «романтический вечер» с продолжением. Мы должны успеть нагрянуть до того, как он начнет свои больные игры. — Все нормально, Мэтью. Чем раньше мы пустим эту бешеную собаку на колбасу, тем лучше для города, — я холодно, предвкушающе улыбнулся. Зверь внутри согласно, утробно зарычал, почуяв скорую, оправданную кровь. — Тем более, сегодня отлучиться из дома было проще простого. Матушка внезапно решила уехать к старой подруге на несколько дней погостить. — Неожиданно, — хмыкнул шотландец. — Зато я рад. Она, наконец, потихоньку приходит в себя, выбирается из своей депрессивной раковины и психоза. Видно, что беременность и свежий воздух идут ей на пользу. Надеюсь, ты, как начальник охраны, отправил с ее экипажем сопровождение? Иначе я лично, голыми руками, оторву тебе голову и скормлю свиньям. — Обижаете, мистер Хоулетт, — Мэтью картинно, с достоинством приложил руку к груди. — С ней поехали четверо моих лучших, самых проверенных парней. Вооружены до зубов, трезвы как стеклышко. Муха не пролетит без их ведома. За госпожу Элизабет можете быть абсолютно спокойны. — Отлично. Значит, сегодня нас ничто не отвлекает от благотворительности. Очистим генофонд Ванкувера от брака. Мы свернули с шумной, ярко освещенной центральной улицы в более тихий, респектабельный район. Здесь суеты было меньше, газовые фонари горели ровнее, а богатые дома трусливо прятались за высокими коваными заборами и густыми живыми изгородями. — Интересно, — задумчиво протянул я, поправляя кожаные поводья, — он сразу приступает к делу, или сначала наливает жертве шампанского? Чисто для общего развития криминалистики спрашиваю. Мэтью мрачно хохотнул, оценив мой юмор. — Узнаем, когда войдем. Мы спешились за квартал до нужного адреса, привязав лошадей в темном переулке, где нас уже ждали трое людей Маккензи. Молчаливые, крепкие парни с тяжелыми взглядами и двуствольными дробовиками, надежно спрятанными под длинными плащами. Мэтью коротко, по-военному кивнул им, и мы двинулись к усадьбе Пигготта пешком, растянувшись цепочкой и сливаясь с вечерними тенями. Дом маньяка-управленца стоял в глубине обширного, ухоженного участка. Двухэтажный каменный особняк, темный и мрачный, как склеп. Света в окнах первого этажа почти не было, лишь на втором тускло, сквозь плотные шторы, горело одно окно. Спальня. Мы бесшумно остановились за густыми кустами сирени, прямо у высокой чугунной ограды. Я прищурился. Мое зрение моментально перестроилось, расширив зрачки и легко выхватывая мельчайшие детали из густых сумерек. Ноздри расширились, глубоко втягивая холодный, влажный воздух и сортируя запахи. Я замер, как вкопанный. — Мэтью, — тихо, почти одними губами, не поворачивая головы, позвал я. — Да, босс? — шотландец неслышно присел рядом на корточки, с тихим щелчком снимая револьвер с предохранителя. — Ты сказал, наша свинка распустила прислугу, чтобы остаться в полном одиночестве? — Так точно. Дом пуст. Только он и его гостья. — Ну-ну, — я криво, зло усмехнулся. — Либо у мистера Пигготта весьма специфические вкусы на «романтику», предполагающие наличие целого взвода вооруженных вуайеристов, либо твой хваленый соглядатель где-то очень крупно облажался. Я кивнул подбородком в сторону темного сада. Даже сквозь плотные сумерки и клочья тумана я предельно четко видел силуэты. Двое у парадного входа, переминаются с ноги на ногу. Еще трое медленно патрулируют периметр вдоль забора. Один курит, пряча огонек в ладони, у задней двери черного хода. И это только те, кого я заметил сразу, с первого взгляда. Ветер донес до меня густой запах дешевого табака, свежей ружейной смазки, пота и немытых мужских тел. Территория особняка буквально кишела вооруженными, профессиональными головорезами. В голове за долю секунды пронеслись десятки тактических идей. Отступить? Перегруппироваться? Ждать удобного момента, когда он выедет в город? Нет. Зверь внутри вздыбил шерсть и требовал крови именно сегодня. Мой мозг, работая на запредельных скоростях мутанта, математически просчитал варианты, и я почувствовал, как на лице сама собой расплывается широкая, плотоядная улыбка Джокера. — Мэтью, внимай же мне, — я медленно повернулся в сторону своего побледневшего миньона, который тоже наконец разглядел охрану. Мои глаза в темноте, должно быть, блеснули желтым, совсем не по-человечески. — Нам нужно действовать предельно тихо. Никакой пальбы. Полиция нам здесь не нужна. Нужно устранить всю охрану этого подонка до того, как они поднимут тревогу. Именно устранить. Наглухо. Шотландец нервно сглотнул, но без колебаний кивнул, еще крепче перехватывая рифленую рукоять револьвера. — Они охраняют монстра, Мэтью, — холодно, отрезая ему пути к сочувствию, продолжил я, глядя на темные силуэты патрульных. — Если они работают на него в такую ночь, стоят на стреме, значит, они прекрасно знают, кого он привозит, что он с ними делает, и что потом выносят через черный ход в мешках. Они закрывают на это глаза за лишнюю монету. Соучастники. Думаю, Бог нас простит, если мы вычистим этот человеческий мусор. Ждем, пока стемнеет окончательно, и начинаем жатву. Мы затаились в кустах, слившись с холодным, мокрым камнем ограды. Мое тело было абсолютно расслаблено, как у сжатой стальной пружины за секунду до смертоносного броска. Я закрыл глаза и просто слушал их шаги по гравию, запоминал маршруты патрулирования, считал ритмичные удары их сердец. Их было ровно семь человек снаружи. А вот внутри дома... Мои уши уловили то, чего точно не заметила разведка Маршала. Дом не был пуст. Наша свинка уже вернулась. Когда город окончательно погрузился во мрак, а холодный туман плотным, спасительным одеялом укрыл сад, я бесшумно, как кошка, скользнул через высокую кованую решетку. — Пятеро в саду на мне. Двоих у парадного входа берете вы. Без шума, — бросил я в темноту Мэтью и мгновенно растворился во мраке, слившись с ночью. Мой разум стал абсолютно холодным, как лед, и расчетливым. Никаких человеческих эмоций. Только чистая геометрия смерти. Охота началась. Первой целью стал любитель покурить у черного хода. Он стоял спиной ко мне, беззаботно пуская сизый дым в густой туман. Я подобрался к нему. Ни хруста ветки под подошвой, ни шороха гравия. Оказавшись прямо за его спиной, я не стал мудрить. Моя левая рука стальной хваткой зажала ему рот, рванув голову назад, а из костяшек правой с тихим, влажным, плотоядным «Сникт!» выскользнули три тридцатисантиметровых лезвия. Я вогнал их ему под ребра, снизу вверх, пробивая диафрагму прямо в сердце. Мужчина судорожно дернулся в моих руках, захрипел сквозь пальцы и мгновенно обмяк. Я аккуратно, без единого стука опустил тяжелое тело на сырую землю. Один готов. Я закрыл глаза и уловил запах двух следующих — они неспешно патрулировали западную, слепую часть сада. В пару бесшумных прыжков, цепляясь за кирпичную кладку, я взлетел по водосточной трубе на балкон второго этажа и замер на каменных перилах. Когда они проходили прямо подо мной, тихо переговариваясь, я рухнул вниз. Смерть обрушилась на них с ночного неба. Я приземлился коленями точно на плечи первого, с тошнотворным хрустом ломая ему ключицы и вминая лицом в мокрый газон, а мои когти уже работали над вторым — быстрый, смазанный взмах наотмашь вспорол ему горло от уха до уха. Первый, оглушенный болью, попытался дернуться к револьверу в кобуре, но я небрежно вонзил лезвия прямо ему в затылок, пригвоздив к стылой земле. Два и три. Оставались еще двое на заднем дворе. Выскользнув из тумана прямо перед ними, я сбил с ног ближайшего мощным ударом в колено, ломая сустав, а другому, инстинктивно вскинувшему двуствольное ружье, вспорол живот снизу вверх, выпуская внутренности на парковую дорожку. Последнего, пытавшегося судорожно вздохнуть сломанными ребрами на земле, добил точным, коротким ударом тяжелого ботинка в висок. Пятеро. Меньше чем за три минуты. Мое дыхание даже не сбилось, а пульс лишь слегка участился. Со стороны парадного входа послышался сдавленный, булькающий хрип. Я бесшумно, скользящей тенью обогнул дом. Мэтью и его парни сработали чисто и профессионально — двое охранников Пигготта лежали у мраморных ступенек с глубоко перерезанными глотками. Шотландец, тяжело дыша, методично вытирал широкое лезвие охотничьего ножа о пальто убитого. Увидев меня, вынырнувшего из тумана без единой царапины (и с окровавленными когтями, которые я тут же со щелчком втянул под кожу), он с явным облегчением и уважением кивнул. — Все чисто, — тихо, ледяным тоном скомандовал я, отпирая тяжелые дубовые двери ключом, только что снятым с теплого трупа. — Затаскиваем этот мусор на первый этаж. Сложим их пока в холле. Быстро. Вчетвером мы быстро и беззвучно перетащили все семь тел через парадный и черный входы, бросив их на дорогой ковер. И именно в этот момент, оказавшись внутри, в тепле особняка, я отчетливо уловил звуки. Они доносились откуда-то сверху. Мой разогнанный мутацией слух легко пробил толщу перекрытий. Я услышал высокий, истеричный, срывающийся на визг мужской смех. А следом — глухие, задушенные женские стоны, звон пощечины и характерный треск рвущейся ткани. Пигготт уже начал свое больное шоу. — Романтический вечер в самом разгаре, а мы пришли без шампанского, — процедил я сквозь стиснутые зубы. Мои глаза недобро сузились, превратившись в щелки. Запах страха и крови, сочащийся сверху, ударил в нос, сводя с ума. Мэтью напрягся, тоже пытаясь прислушаться, но для обычного человеческого уха огромный дом казался абсолютно тихим. — Слушай меня очень внимательно, Маккензи, — я резко повернулся к начальнику охраны. — Вы трое выходите. Закрываете двери снаружи и подпираете их чем-нибудь тяжелым. Статуей, бревном, чем угодно. Заблокируйте все выходы, включая окна первого этажа. Наша свинка сегодня не должна выскользнуть из загона ни при каких обстоятельствах. — Вы останетесь здесь один? — нахмурился Мэтью, с сомнением косясь на гору трупов в холле. — Босс, если он там наверху вошел в раж... у него сто процентов есть при себе оружие. И он крупнее вас в три раза. — Я на это очень, очень надеюсь, — искренне, по-звериному, обнажив зубы, оскалился я. — Я хочу, чтобы эта мразь попыталась сопротивляться. Выполняй приказ, Мэтью. И ждите меня на улице, за периметром ограды. Если услышите крики или мольбы о помощи — не вздумайте вмешиваться и заходить внутрь. Помощь будет нужна точно не мне. Шотландец сглотнул, кивнул своим парням, и они беззвучно, спинами вперед, выскользнули за дверь. Через минуту снаружи дважды лязгнул тяжелый замок, а затем что-то массивное с глухим, скрежещущим стуком придвинули к створкам. Ловушка захлопнулась намертво. Я остался один в темном, чужом доме. Тишину первого этажа, пахнущего дорогим пчелиным воском и мастикой, снова разорвал очередной взрыв высокого, визгливого смеха со второго этажа. Затем последовал глухой удар тела о мебель и сдавленный, полный животной боли и отчаяния женский вскрик. Пигготт развлекался. Я медленно, с пугающим спокойствием стряхнул несуществующую пылинку с одежды. С тихим, влажным «Сникт!» из костяшек правой руки выскользнули три костяных лезвия. Я поднял руку на уровень глаз, завороженно разглядывая их в тусклом, лунном свете, пробивающемся сквозь витражные окна холла. Вдоль идеально гладкой, смертоносной кости бежали тонкие, едва заметные струйки моей собственной крови. «Устрою-ка я тебе персональную Судную ночь, ублюдок», — пронеслась в голове холодная, расчетливая мысль. Просто смерть — это слишком легко. Слишком быстро и милосердно для серийного маньяка, который годами упивается чужой болью и безнаказанностью. Он искренне мнит себя богом в этих стенах. Вершителем судеб. Значит, нужно наглядно показать ему, что в его уютный храм порока сегодня пожаловал сам Дьявол. Он должен умереть не просто от потери крови или удушья. Он должен умирать долго, страшно, захлебываясь собственным, парализующим первобытным ужасом, моля о быстрой смерти. Я окинул холодным взглядом сложенные трупы его наемников. Использовать их остывающую кровь для боевой раскраски лица? Я брезгливо поморщился. Негигиенично, да и пахнет мерзко. Своя — надежнее. Чище. Я без малейших колебаний поднес левую руку к правому запястью и глубоко полоснул себя когтем. Вспышка боли обожгла нервы, но Зверь внутри лишь довольно, утробно зарычал, с радостью принимая эту кровавую жертву. Хлынула горячая, густая, алая кровь. Пока бешеная регенерация мутанта не успела закрыть рану, я зачерпнул багряную жидкость пальцами и щедро, в несколько слоев, размазал ее по нижней половине своего лица, от подбородка до самых ушей и скул. Словно я только что вгрызался в чье-то теплое горло. Еще пару живописных, широких мазков я специально оставил на белоснежной ткани сорочки. Спустя десять секунд глубокий порез на руке полностью затянулся, оставив лишь гладкий розовый шрам, который тут же начал бледнеть на глазах. Зато мой театральный антураж был готов. Я подошел к большому, венецианскому зеркалу в прихожей. На меня из полумрака смотрел двенадцатилетний мальчик с мертвыми, пустыми глазами убийцы и окровавленной, жуткой пастью хищника-людоеда. Жутко. Пробирает до костей. То, что нужно для нашего спектакля. А теперь — декорации. Занавес открывается. Внутренний голос — голос рационального, взрослого человека, врача, дававшего клятву Гиппократа, — слабо протестовал где-то на задворках сознания. "Что ты делаешь, Саша? Это клиническая психопатия. Глумление над трупами. Ты опускаешься до его животного уровня". Но ледяная, концентрированная ярость Зверя мгновенно подавляла эти интеллигентские мысли. Это не люди. Это безликие инструменты, добровольные соучастники, которые за пару долларов позволяли монстру творить зло над беззащитными. И теперь они послужат истинному правосудию даже после смерти. Я работал быстро, абсолютно бесшумно и с пугающей, механической методичностью. Моя скрытая в детском теле сила позволяла таскать девяностокилограммовые обмякшие тела, как легкие тряпичные куклы. Первого охранника с перерезанным горлом я приволок к подножию широкой парадной лестницы. Сорвав с тяжелых бархатных портьер толстый, прочный шелковый шнур с золотыми кистями, я туго обмотал его вокруг лодыжек мертвеца и, подпрыгнув с нечеловеческой грацией, перекинул конец через массивную бронзовую люстру на лестничном пролете. Один мощный рывок — и грузный труп с отвратительным хрустом суставов повис вверх ногами прямо над мраморными ступенями, покачиваясь, как маятник. Густая, темная кровь из его разорванного горла начала ритмично капать на белоснежный мрамор. Кап. Кап. Кап. Как неумолимый метроном грядущей смерти. Двоих других я затащил в роскошную малую гостиную, двустворчатые двери которой выходили прямо в парадный холл. Я заботливо усадил их в глубокие, дорогие кожаные кресла по обе стороны от изящного шахматного столика. Головы безвольно откинулись назад, остекленевшие, пустые глаза уставились в лепной потолок. Чтобы композиция была эстетически завершенной, я вложил им в окоченевшие пальцы по хрустальному бокалу для бренди, а на самой шахматной доске щедро размазал их же кровь, смахнув фигуры на пол. Застолье мертвецов в ожидании хозяина. Четвертого я усадил прямо на пол в коридоре, прислонив спиной к огромным напольным часам красного дерева. Его окровавленные руки я аккуратно сложил на животе в молитвенном жесте, а изуродованную голову запрокинул так, чтобы каждый, кто заходил, первым делом встречался с его мертвым, застывшим в немом крике ужаса взглядом. Тяжелый латунный маятник часов мерно тикал, проходя буквально в дюйме от его изувеченного лица. Оставшиеся тела я не стал трогать, оставив их лежать живописной кучей у двери, лишь вымазал подошвы их тяжелых рабочих сапог в натекших лужах и прошелся ими по дорогому наборному паркету, оставляя жуткий, рваный, хаотичный кровавый след, ведущий от входной двери прямо к парадной лестнице. Словно кого-то отчаянно сопротивляющегося или что-то очень тяжелое и окровавленное волокли наверх. Я остановился у подножия лестницы, вытирая руки, и критически окинул взглядом свою работу. Богатый, вычурный дом в мгновение ока превратился в сюрреалистичные декорации к кошмарному сну безумца. В воздухе густо, до тошноты пахло медью, нечистотами, смертью и липким безумием. Взрослый разум на секунду содрогнулся. Меня слегка замутило от масштаба содеянного своими же руками. "Господи, что я творю? Я сам становлюсь монстром", — мелькнула паническая мысль. Но сверху, прорезая тишину, снова раздался жалобный, полный безысходности женский плач и звук удара плоти о плоть, и всякая человеческая жалость как рукой сняло. Кровь снова закипела. Пигготт заслужил этот персональный ад. И я стану его личным демоном-экскурсоводом. Оставалась только одна проблема. Главная и самая хрупкая. Жертва. Девушка, которую этот боров притащил в свое логово, не должна видеть ни этот кровавый театр абсурда на первом этаже, ни моего перемазанного кровью лица, ни когтей. Если ее истерзанный, перепуганный разум столкнется еще и с этим кошмаром — она просто может сойти с ума. Навсегда. «Зайти максимально быстро. Найти девчонку. Пережать сонную артерию или ударить по блуждающему нерву, — составил я план действий. — Десять секунд, и она в глубоком, безопасном обмороке. А потом... потом мы с мистером Пигготтом останемся наедине». Сверху раздался звон разбитого хрусталя и тяжелый звук падающей мебели. Я со щелчком втянул когти, чтобы случайно не издать лишнего звука или не зацепить перила, и неспешно, ступенька за ступенькой, неслышной тенью направился на второй этаж. Пора. Я подошел к массивной двери спальни. Она была приоткрыта, и в темный коридор падала узкая, дрожащая полоска тусклого, желтоватого света от газовых ламп. Я бесшумно прильнул к щели. Комната была обставлена с вызывающей, кричащей, пошлой роскошью борделя: красный бархат, позолота, тяжелые ковры. Но сейчас она казалась преддверием настоящей бойни. На пушистом персидском ковре, свернувшись в дрожащий комок и отвернувшись спиной к двери, лежала молодая девушка в изорванном платье. Ее хрупкие плечи судорожно вздрагивали от беззвучных рыданий. А над ней, тяжело дыша, возвышался Пигготт. От того лощеного, скользкого, высокомерного клерка с зализанными волосами, которого я видел в своем доме после похорон отца, не осталось и следа. Передо мной стоял потный, обрюзгший, растрепанный психопат с абсолютно безумным, стеклянным взглядом фанатика. В правой руке он нежно, почти любовно поглаживал частые зубья небольшой, но остро заточенной пилы. Его голос звучал жутко — холодная, отстраненная интонация лектора то и дело срывалась на эмоциональную, плаксивую истерику обиженного ребенка. — Вы все неправильные... — шипел он, нервно меряя шагами комнату и похлопывая пилой по бедру. — Женщины... вы все грязные, бракованные создания. Лживые, похотливые твари. Моя мать... как она посмела? Как она посмела заболеть, умереть и бросить меня с этим ублюдком, моим отцом?! Оставить меня одного в этом жестоком мире! Он резко остановился, уставившись в пустое пространство перед собой, и его искаженное злобой лицо на мгновение смягчилось, приобретя мечтательное, почти благоговейное выражение. — Но потом появилась она. Вирджиния. Я ей поверил. Она была такой хорошей. Такой чистой и доброй ко мне. Я полюбил ее всем своим израненным, одиноким сердцем. А какие у нее были руки... — Пигготт сладострастно, с пугающей нежностью прикрыл глаза. — Изящные, тонкие запястья, длинные музыкальные пальцы, мягкая, белая кожа. Мне так нравилось просто держать ее за руку. Это было абсолютное совершенство. И тогда я решился. Я понял, что мы с ней должны быть вместе. Только вдвоем, навсегда, и никто больше не смеет стоять между нами! Он резко распахнул глаза, и в его расширенных зрачках полыхнуло адское пламя безумия. — Я всё исправил! Я убил этого старого мерзавца, своего отца! Я привел ее к нему в спальню, показал его мертвую, синеющую тушу и рассказал ей о своих великих, чистых чувствах! А она... она... Его голос сорвался на визг. Он схватился свободной, левой рукой за свои редкие волосы, едва не выдирая их с корнем от отчаяния. — Она оказалась таким же исчадием ада, как и все вы! Она не приняла мой дар! Она не приняла меня! Она кричала, билась в истерике, называла меня чудовищем и монстром! Боже, как мне было больно в тот момент! Мое сердце разорвалось! Я просто растерялся. Вирджиния... — он тяжело шагнул к лежащей на полу девушке. — Зачем ты так со мной поступила?! Мне пришлось убить и ее! Она сама вынудила меня! Я помню, как она цеплялась за мое лицо своими красивыми руками, царапала меня, пока я сжимал ее нежное горло. Поэтому после... я просто забрал ее руки себе. Чтобы эта красота всегда была со мной. Мать вашу. Я стоял за дверью и буквально обтекал от услышанного бреда. Я, опытный хирург, через которого в прошлой жизни прошли сотни истерзанных людей, почувствовал, как к горлу подкатывает едкая, горькая тошнота. Этот больной, извращенный урод отпилил своей мертвой мачехе кисти рук на память. — И ты, Вирджиния, такая же мерзкая, как она! — Пигготт внезапно, с брызгами слюны зарычал на свою новую жертву, хотя ее звали совершенно иначе. В его бреду все женщины слились в один ненавистный образ. — Вы все не умеете любить! Вы умеете только предавать! С этими словами он с силой пнул сжавшуюся девушку тяжелым, подкованным ботинком прямо в бок. Она жалко, по-собачьи заскулила, издав глухой, сдавленный всхлип боли, и сжалась еще сильнее, закрывая голову руками. Зверь внутри меня со звоном сорвался с цепи. Пора заканчивать этот дешевый спектакль одного маньяка. Я не стал открывать дверь — я ее просто вынес. Массивное дерево с пушечным грохотом отлетело к стене, ударившись так, что с потолка густо посыпалась белая штукатурка, а петли вырвало с мясом. Пигготт даже не успел повернуть свою голову на шум. Я метнулся к нему с нечеловеческой, размытой скоростью мутанта и на полном ходу врезался плечом в него. Удар был такой силы, словно его сбил курьерский поезд. Маньяк оторвался от пола, отлетел на несколько метров, снес спиной тяжелый дубовый туалетный столик и с грохотом рухнул в груду сверкающих осколков от разбитого венецианского зеркала. Пила со звоном отлетела в дальний угол комнаты. После столкновения я в два мягких прыжка оказался возле жертвы. Девушка в животном ужасе зажмурилась, ожидая нового, смертельного удара. Я мягко, стараясь не напугать ее еще больше, положил теплую ладонь ей на хрупкое плечо, специально загораживая собой свет лампы, чтобы она в полумраке не увидела моего измазанного в крови лица. — Тсс... всё, тихо, девочка, ты спасена, — зашептал я максимально успокаивающим голосом. — Больше ничего не бойся. Кошмар закончился. Всё будет хорошо. Ты сейчас заснешь, а проснешься уже в полной безопасности. Никто тебя больше не тронет. Я аккуратно, двумя пальцами нащупал на ее пульсирующей шее сонную артерию, нашел нужную точку и мягко, но непреклонно надавил, перекрывая ток крови к мозгу. Через несколько секунд ее прерывистое дыхание выровнялось, глаза закатились под веки, и напряженное, дрожащее тело обмякло в глубоком, спасительном клиническом обмороке. Теперь ее рассудку ничего не угрожает. Она не увидит того, что произойдет в этой комнате дальше. И слава богу. Позади меня раздался натужный хрип и звук осыпающихся на ковер осколков. Пигготт, пошатываясь как пьяный и держась за ушибленные ребра, с трудом, кряхтя, поднимался на ноги. Его лицо исказилось от дикой боли и ярости. — Что за... Кто ты такой, ублюдок?! — завопил он, брызгая слюной и пытаясь сфокусировать на мне мутный, бегающий взгляд. Я медленно, очень медленно, наслаждаясь каждым мгновением, поднялся с колен. Расправил плечи, чувствуя, как адреналин обжигающей волной поет в крови. И плавно повернул к нему голову. Тусклый свет газовой лампы выхватил из полумрака мое лицо. Двенадцатилетний мальчик в белой летней сорочке. С подбородком, скулами и щеками, густо измазанными свежей, еще блестящей влажной кровью убитых им людей. Я чуть по-птичьи склонил голову набок и растянул губы в широком, абсолютно безумном и нечеловеческом оскале хищника. Пигготт осекся на полуслове, словно поперхнулся стеклом. Кровь мгновенно отхлынула от его обрюзгшего лица, сделав его похожим на кусок серого мела. Он крупно, конвульсивно вздрогнул всем своим грузным телом, окончательно поняв, что перед ним стоит что-то странное. — Я — Дьявол, — произнес я тихо, но мой низкий, вибрирующий голос заполнил собой всю комнату, проникая под кожу. — И я пришел за тобой. Время платить по счетам. Пигготт замер. Он стоял на четвереньках среди сверкающих осколков разбитого зеркала и неверяще, с нарастающим ужасом таращился на меня. Его рот то открывался, то закрывался, как у выброшенной на берег рыбы, но из пересохшего горла вырывался лишь жалкий, сдавленный писк. Я неспешно сделал шаг вперед. С тихим, влажным хрустом разрываемой плоти из костяшек моих рук выскользнули шесть длинных костяных лезвий, тускло блеснув в желтом свете лампы. При виде невозможных когтей Пигготт тонко, по-бабьи, на одной ноте взвизгнул. В его расширенных зрачках плескался абсолютный, первобытный, парализующий ужас, который прямо на моих глазах начал переплавляться в чистейшее безумие. Я сделал еще один медленный, скользящий шаг и краем глаза заметил на прикроватном комоде серебряный поднос. На нем — аккуратно высыпанные неровные дорожки белого порошка и свернутая в тугую трубочку ассигнация. «Ах вот оно что, — усмехнулся я про себя, ставя окончательный диагноз. — Наша свинка не просто больной на всю голову ублюдок-женоненавистник. Он еще и накачан кокаином под самую завязку». Кокаин, умноженный на животное чувство вины, тяжелую психопатию и зашкаливающий от страха адреналин. Интересно, кого именно этот урод сейчас видит перед собой сквозь призму наркотического бреда? Демона из преисподней? Мстительного духа одной из своих замученных жен? Или саму Смерть во плоти, явившуюся за его гнилой душой? Психика маньяка не выдержала. В тишине комнаты, переполненной запахами кокаина, мужского пота и животного страха, казалось, раздался громкий, физический треск — это с оглушительным звоном лопнула последняя натянутая струна его больного, воспаленного разума. — Помогите! — не своим, сорванным на ультразвук фальцетом заорал Пигготт. Он неуклюже подскочил на ноги, поскальзываясь на острых осколках, и, панически размахивая руками, ломанулся к выходу. — На помощь! Охрана!! Убивают! Сюда!! Ко мне!! Он пулей вылетел из спальни, вслепую едва не высадив массивным плечом дверной косяк, и с тяжелым топотом загнанного носорога понесся по темному коридору к парадной лестнице. Я не стал за ним бежать. В этом не было абсолютно никакого практического смысла. Ловушка захлопнулась, мышеловка была идеальной. Я лишь плавно вышел в коридор и громко, с нескрываемой, дьявольской издевкой крикнул ему вслед во мрак: — Беги, свинка, беги! Зови своих псов! Но от расплаты за грехи не убежит ни одна тварь! Я спокойно остановился у резных перил второго этажа и закрыл глаза, полностью превратившись в слух. Слушать его стремительное погружение в персональный, рукотворный ад было отдельным, темным, почти гурманским удовольствием. Вот его тяжелые, панические шаги барабанят по верхней лестничной площадке. Вот он, тяжело дыша, начинает торопливо спускаться в кромешную тьму холла... Внезапно топот резко оборвался. Внизу раздался мокрый, отвратительно чавкающий звук глухого удара. Пигготт в слепой панике с разбегу влетел лицом прямо в висящего вверх ногами мертвого охранника. Снизу донесся сдавленный, булькающий, полный невыразимого отвращения вопль. Я почти наяву видел, как обезумевший маньяк отшатывается в темноте, судорожно, размазывая по щекам, вытирая с лица чужую, еще липкую и теплую кровь, обильно капающую прямо из перерезанного горла его верного цепного пса. — Что... что это?! Кто здесь?! Джон, это ты?! — истерично, захлебываясь слюной, забормотал Пигготт, пятясь назад. Послышался звук скользящих по гладкому мрамору кожаных подошв — он поскользнулся в натекшей кровавой луже, с тяжелым стуком растянувшись на полу. Хлюпая насквозь промокшей одеждой, скуля от ужаса, он на четвереньках пополз в сторону малой гостиной в поисках укрытия. И там, в бледном, тусклом лунном свете, пробивающемся сквозь витражи, его гостеприимно встретил мертвый, остекленевший взгляд охранника, неподвижно сидящего у мерно тикающих напольных часов. А за изящным шахматным столиком, со сверкающими хрустальными бокалами в окоченевших пальцах, молчаливо восседали еще двое окровавленных мертвецов. Ужас, густо пульсирующий на первом этаже, стал почти осязаемым, плотным, как кисель. Снизу резко пахнуло аммиаком — переполненный мочевой пузырь солидного Пигготта не выдержал животного страха. Он закричал. Это был уже не осмысленный призыв о помощи. Это был бесконечный, надрывный, вибрирующий вой забиваемого животного, намертво запертого в тесном загоне скотобойни. Я удовлетворенно положил окровавленные ладони на прохладные перила и начал свой неспешный, торжественный спуск. Ступенька за ступенькой. Тук. Тук. Тук. — Твои псы давно сдохли, мистер Пигготт. А Вирджиния не забыта, — мой спокойный, лишенный эмоций голос холодным эхом разносился по огромному холлу, легко перекрывая его жалкий скулеж. — Они отправились в ад чуть раньше тебя, чтобы успеть растопить котел. И знаешь, что именно тебя там ждет на самом дне? Там тебя терпеливо ждут все те замученные девочки, чьи нежные руки ты отрезал. Они будут рвать твою черную душу на куски целую вечность. Пигготт, весь с ног до головы перемазанный в липкой крови своих наемников, с воем рванулся к массивной парадной двери. Он судорожно, ломая ногти, задергал тяжелую бронзовую ручку, заскреб по дубовым панелям. — Заперто! Откройте!! Выпустите меня!! — рыдал он в голос, в кровь царапая лакированное дерево. Поняв, что главный выход надежно заблокирован снаружи, он, спотыкаясь и переступая через неподвижных мертвецов, метнулся через весь холл к черному входу на кухню. Через секунду оттуда донесся очередной, полный безнадежного отчаяния вопль — ловушка была идеальной. Когда я, наконец, величественно спустился в холл, Пигготт в панике метался среди растерзанных трупов, как жирная лабораторная крыса в стеклянном лабиринте без выхода. Его дорогая, сшитая на заказ шелковая рубашка насквозь пропиталась чужой кровью, глаза безумно выкатились из орбит, а на дрожащих губах пузырилась розовая пена. Увидев меня, неторопливо шагающего к нему сквозь лунный свет с выпущенными костяными лезвиями, он в ужасе попятился. Споткнулся о вытянутую ногу мертвого охранника и с жалким, скулящим всхлипом тяжело рухнул на колени. — Пощади! — завизжал он, молитвенно складывая перед грудью дрожащие, окровавленные, пухлые руки. — Прошу тебя, чем бы ты ни был! Демон! Дьявол! Я всё отдам! Деньги! Мои акции! Векселя! Забирай всё до последнего цента! Хочешь, я уеду навсегда? Я прямо сейчас исчезну из страны! Только не убивай меня! Умоляю, не надо! Я медленно остановился ровно в трех шагах от него. — Ты не проявил ни капли милосердия ни к одной из своих хрупких жертв, — убийственно холодно произнес я, глядя на него сверху вниз. — Ты упивался их мольбами. Так с чего ты, кусок дерьма, взял, что истинное правосудие будет милосердно к тебе? И тут я, как врач, увидел то редчайшее медицинское явление, о котором раньше только читал. Это произошло буквально в считанные секунды. Судорожный, запредельный физиологический стресс, усиленный лошадиной дозой кокаина в крови, сломал какой-то фундаментальный барьер в его организме. Волосы Пигготта, еще пять минут назад бывшие темно-каштановыми и щедро зализанными, начали стремительно, на глазах терять пигмент. Словно невидимая волна морозного пепла, седина неотвратимо прокатилась от корней до самых кончиков. Он полностью, абсолютно поседел у меня на глазах за секунды. Маньяк судорожно, хватая ртом воздух, схватился за левую сторону груди обеими руками. Его обрюзгшее лицо стремительно посинело, покрывшись липкой испариной. Рот широко, как у выброшенной на берег рыбы, раскрылся в беззвучном, отчаянном крике, пытаясь захватить хоть каплю живительного кислорода, но спазмированные легкие окончательно отказали. Обширный инфаркт. Его тяжелое тело неестественно выгнуло дугой. Начались страшные, ломаные конвульсии. Пигготт култышкой завалился на бок, с глухим стуком ударившись мгновенно побелевшей головой о наборный паркет. Его дорогие лакированные ботинки бешено забарабанили по полу, разбрызгивая натекшую кровь наемников. Секунда. Две. Три... Затем он протяжно, с бульканьем выдохнул в последний раз, и его грузное тело превратилось в неподвижную, обмякшую кучу бесполезного мяса. Глаза остались широко открытыми, навечно уставившись в пустоту с выражением непередаваемого, застывшего адского ужаса. Его гнилое сердце, не выдержав запредельного выброса адреналина и мощнейшего кокаинового удара, просто разорвалось в грудной клетке. Я медленно, не опуская настороженности, подошел к нему. Со щелчком втянул когти, брезгливо стряхнув с рук крупные капли крови, и присел на корточки рядом с телом. Приложил два пальца к его массивной шее, прямо на сонную артерию. Мертвая тишина. Ни единого удара пульса. Пациент мертв. Время смерти: полночь. Я тяжело, с облегчением выдохнул и бессильно уселся прямо на холодный пол, привалившись спиной к основанию массивной мраморной колонны. Вокруг меня в роскошном холле лежал почти десяток трупов, густо пахло железом, дерьмом и смертью, а в голове шумела звенящая, ватная пустота отката. Страх — это феноменальное, абсолютное оружие. Я буквально, физически убил его одним лишь чистым ужасом, даже не коснувшись его. Идеальное преступление. Но, глядя на застывшую, перекошенную маску паники на лице внезапно поседевшего маньяка, я поймал себя на крайне неприятной, зудящей мысли. «Не слишком ли легкая, быстрая смерть досталась этому ублюдку?» Он не почувствовал ни медленного удушья, ни холода лезвия пилы на своих запястьях, ни той физической, тягучей, бесконечной агонии, на которую он хладнокровно обрекал десяток ни в чем не повинных, молящих о пощаде женщин. Он просто испугался до смерти. Правосудие в моем лице свершилось, но внутри меня, где-то глубоко в душе, остался горький, ядовитый осадок неудовлетворенности. Зверь был разочарован такой быстрой развязкой. Справедливость — слишком сложная штука.