Протокол семнадцатый

Метки: (все не вместились) Графическое насилие, пытки, расчленение, каннибализм, насекомые, некрофилия, эндофилия, скатология, рвота, кровь, переломы, удушение, утопление, сожжение, электрошок, химические пытки, психологическое насилие, принуждение, нецензурная лексика, детализированные описания боли, потеря конечностей, поедание себя, изнасилование инструментами, трепанация, энуклеация, ампутация без анестезии, кожа, снятая заживо, соль в ранах, кислота, кипяток, лёд, иглы под ногти, вырывание зубов, дробление костей, удушение целлофаном, утопление в собственной рвоте, принудительный каннибализм, поедание собственных экскрементов, личинки в ранах, тараканы внутри, крысы, электричество, паяльник, дрель, крючья, подвешивание, растяжение суставов, выворачивание конечностей, сдирание кожи, вырезание символов, клеймение, соль, перец, спирт в раны, кислотные ожоги, щёлочь, ртуть, отравление, удушение пакетом, утопление в унитазе, принудительная асфиксия, разрыв ануса, введение предметов в уретру, катетеризация пыткой, разрыв девственной плевы (метафорически), принудительная беременность (через имплантацию), кесарево сечение без анестезии, поедание плода, инфантицид, геронтофилия, зоофилия, некроз, гангрена, ампутация гниющих конечностей, самоканнибализм, переваривание заживо, растворение в кислоте, сожжение на костре, замораживание жидким азотом, разрыв тканей, отрыв конечностей, декапитация, экзекуция, четвертование, колесование, дыба, испанский сапог, железная дева, гаррота, электрический стул, газовая камера, инъекции воздуха, эмболия, тромбоз, инфаркт, инсульт от боли, остановка сердца, реанимация с переломом рёбер, дефибрилляция на живом, трепанация без анестезии, лоботомия на живом, удаление долей мозга, стимуляция центров боли электричеством, имплантация электродов в мозг, химическая стимуляция боли, психотропные вещества, вызывающие ужас, галлюцинации от боли, потеря рассудка, регенерация и новая пытка. *** Бан не знал, сколько времени прошло. Может, час. Может, день. Может, неделя. Здесь, в этом подвале, где единственным источником света была тусклая красная лампа под потолком, время текло иначе. Оно тянулось, как патока, или как кровь из открытой раны. Он лежал лицом вниз в луже собственной блевотины, смешанной с чьей-то кровью и гноем из разложившихся трупов. Запах здесь стоял такой, что глаза слезились, а лёгкие отказывались работать. Воняло страхом, который, оказывается, тоже имеет запах — кислый, тошнотворный, приторный, сладковатый, как перезревшие фрукты, начавшие гнить. Бан попытался встать. Руки скользили по липкому полу, по чьим-то внутренностям, которые вывалились из разорванных животов и теперь лежали под ним, как скользкие, тёплые змеи. Он упёрся ладонью во что-то круглое, поднял — это был глаз. Чей-то глаз, вырванный с корнем, с болтающимся куском зрительного нерва, с остатками сосудов, которые всё ещё сочились сукровицей. Глаз был тёплым, мягким, слегка пружинил под пальцами. Бан смотрел на него, смотрел в его мутный, остекленевший зрачок, и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Бана вырвало снова. Желудок уже был пуст, поэтому из горла выходила только желчь. Она смешивалась с кровью из разбитых губ и капала на пол, добавляя новую порцию вони к уже существующей. Капли падали на разложившиеся лица трупов, затекали в открытые рты, смешивались с их собственной гнилью. — Где я... — прошептал Бан. — Где я, блять... Голос прозвучал глухо, как из могилы. Ему никто не ответил. Он глянул в угол, замечая крысу. Большая, жирная. Она сидела на груди одного из трупов и выедала ему глаза, довольно похрустывая. Звук был отвратительным — мокрый хруст, чавканье, довольное попискивание. Крыса запускала морду прямо в глазницу и выковыривала остатки, а её чёрные глазки-бусинки поблёскивали в красном свете лампы. Бан закричал. Заорал так, что сорвал голос. Крыса даже не обернулась, а только дёрнула ухом и продолжила жрать, с хрустом перемалывая зубками хрусталик. Он пополз к двери. Полз по внутренностям, по разложившимся конечностям, по лужам крови, которая уже начала застывать, превращаясь в липкое желе. Руки вязли в этом месиве, ноги скользили, но он полз. Потому что другого выхода не было. Под ладонью внезапно хрустнуло. Оказывается, он надавил на чью-то грудную клетку, а рёбра тем самым проломились под весом. Рука провалилась внутрь, в тёплое, влажное тело. Бан закричал, выдернул руку, и вместе с ней вылезли куски лёгких, прилипшие к пальцам. Он отбрасывал их, отряхивая. Дверь была закрыта. Металлическая и столь тяжелая. На ней не было ручкис только маленькое окошко наверху, через которое лился тусклый свет. Окошко было зарешёчено, и за решёткой виднелась только белая стена коридора. — Помогите! — заорал Бан, колотя в дверь кулаками. Кожа на костяшках содралась мгновенно, обнажая мясо, потом оно начало разлетаться брызгами, обнажая кости. — Кто-нибудь! Выпустите меня! Пожалуйста! Он бил и бил, пока руки не превратились в кровавое месиво, и пока кости не начали хрустеть от ударов,. Дверь не поддавалась. На металле остались только кровавые отпечатки и жалобные размазанные полосы. Бан сполз по ней, уткнулся лбом в холодный металл и зарыдал. Рыдал громко, навзрыд, как ребёнок, которого бросили в тёмной комнате. Рыдал до тех пор, пока не охрип, пока слёзы не кончились, пока из глаз не пошла только сухая, выжигающая пустота. Тогда он просто сидел, тупо глядя перед собой, и ждал. Ждал хоть чего-нибудь. Крыса закончила с глазами и перебралась на лицо другого трупа. Теперь она выедала губы — мягкие и влажные, уже начавшие подгнивать. Бан от страха закрыл глаза и заткнул уши, но все знают, запах не закроешь. *** Утро семнадцатого дня Дверь открылась ровно в семь утра. Металл лязгнул, заскрипел петлями, и в комнату ворвался свет — яркий и белый, режущий глаза после многочасовой красной темноты. Бан зажмурился, закрыв лицо руками, но свет всё равно проникал сквозь пальцы. Бан даже не спал — он просто сидел в углу, обхватив колени руками, и тупо смотрел в стену. Глаза опухли от слёз и превратились в две узкие щёлочки, лицо засохло коркой из крови, блевотины и чьей-то гниющей площи, которая попала на него, когда он полз. Руки тряслись мелкой, неконтролируемой дрожью, пальцы дёргались в разных ритмах, выписывая на полу нервные узоры. Капитан вошёл в комнату, даже не поморщившись от запаха. На нём была свежая белоснежная униформа, ни пятнышка, ни складочки, идеально выглаженная, пахнущая кондиционером для белья. Контраст с окружающей действительностью был настолько чудовищным, что Бана вырвало снова — сухим, болезненным спазмом. В руках Капитан нёс поднос. — Доброе утро, Бан, — сказал он ровно, будто приветствовал соседа по лестничной клетке. — Завтрак. Он поставил поднос на единственный чистый участок пола, рядом с грудой тел. На подносе была тарелка с кашей, стакан воды и ложка. Бан смотрел на еду как загипнотизированный. Желудок свело судорогой — он не ел уже неизвестно сколько. Голод был таким сильным, что казалось, внутренности переваривают сами себя, скручиваются в узлы и поедают друг друга. Но подойти боялся. — Это... это не отравлено? — прохрипел он. Голос звучал так, будто по горлу прошлись наждачной бумагой. — Если бы я хотел тебя убить, — Капитан улыбнулся своей холодной улыбкой, которая не касалась глаз, — ты бы уже был мёртв. Ешь. Тебе понадобятся силы. Бан подполз к подносу на четвереньках — встать не было сил, ноги отказывались держать и подкашивались. Он схватил ложку дрожащими пальцами и начал есть. Каша была безвкусной, но он её почти не чувствовал. Главное — заполнить желудок, унять эту дикую, выворачивающую пустоту внутри. Он ел, давясь, глотая не жуя, обжигаясь горячей кашей. Каша падала на подбородок, смешивалась с засохшей кровью и стекала на грудь. Капитан стоял рядом и смотрел. Просто смотрел, как Бан ест, как давится и как глотает, как пальцы трясутся, выронивая кашу обратно в тарелку. Смотрел с холодным, научным интересом, как смотрят на подопытное животное. — Молодец, — сказал он, когда тарелка опустела и Бан облизал её языком, собирая остатки. — А теперь приступим к работе. Бан поднял на него глаза. В них была надежда. Глупая, детская надежда, что, может быть, его просто отпустят. Может быть, это была только проверка. Может быть, сейчас Капитан скажет: «Ты всё понял, молодец, иди». Капитан щёлкнул пальцами. Из коридора вошли двое идолов — Бан их не знал. Лица скрывали маски из белой ткани с прорезями для глаз, на руках были длинные резиновые перчатки, забрызганные чем-то бурым. Они подошли к Бану, схватили его под руки и поволокли куда-то вглубь подвала, волоча по полу. — Нет! — заорал Бан, пытаясь вырваться. — Нет, отпустите! Капитан! Капитан шёл следом, спокойный, как удав. — Не кричи, Бан. У нас впереди много дел. И очень мало времени. Его привели в другую комнату. Здесь было чисто, белые стены, белый пол, белый потолок. Яркий свет от множества ламп, который не оставлял теней, который проникал в каждую складку и в каждую пору. Воздух пах озоном, хлоркой и ещё чем-то металлическим. Посередине стоял стол — металлический и с ремнями по углам. Ремни были кожаные и с пряжками, которые поблёскивали в свете ламп. На столе виднелись тёмные пятна — засохшая кровь, которую плохо отмыли. Рядом — стеллажи с инструментами. Бан видел такие только в фильмах ужасов. Ножи всех размеров и форм — от крошечных скальпелей до огромных тесаков, которыми рубят мясо. Пилы — ручные, электрические, маленькие ювелирные и большие столярные. Иглы — от тонких, как волос, до толстых, которыми шьют мешки. Щипцы — стоматологические, хирургические и просто плоскогубцы. Молотки — от крошечных неврологических до кувалды. Паяльники, электрошокеры, банки с жидкостями разных цветов, коробки с таблетками, шприцы, дрели, тиски, крючья, цепи, верёвки. И ещё много чего, назначение чего Бан даже не мог угадать. — Нравится? — спросил Капитан, обводя рукой комнату. — Я сам проектировал. Это моя гордость. Здесь каждый инструмент использовался не меньше ста раз. Идолы в масках пристегнули Бана к столу. Ремни впились в запястья и лодыжки, фиксируя тело неподвижно. Кожа под ремнями натянулась и побелела, а потом сразу же покраснела. Бан дёргался, пытаясь вырваться, но ремни держали мёртво. Они были затянуты так сильно, что пальцы на руках и ногах начали синеть от недостатка кровообращения. — Пожалуйста... — прошептал Бан. — Не надо... я всё сделаю... я буду хорошим... я буду слушаться... я... — Тише, тише, — Капитан погладил его по голове, как любимую собачку. — Я не сделаю тебе ничего плохого. Я сделаю тебе еще хуже. Двое идолов успели удалится из комнаты, оставляя их наедине. Капитан отошёл к стеллажу и начал перебирать инструменты, размышляя вслух, что взять. — С чего бы начать... Пальцы? Всегда начинают с пальцев, это банально. Глаза? Тоже слишком часто используют в кино. Зубы? О, зубы — это интересно... Он обернулся, держа в руках длинную, тонкую иглу. Она была около пятнадцати сантиметров в длину. Иглу можно было сравнить, как жало осы, но острая, как бритва. На кончике поблёскивала капелька какой-то жидкости. — Знаешь, что самое страшное в боли? — спросил он, подходя ближе. — Не сама боль, а ожидание. Когда ты знаешь, что сейчас будет, но не знаешь, когда именно. Когда ты видишь инструмент, но не знаешь, куда его вставят. Бан смотрел на иглу расширенными зрачками. Зрачки были такими огромными, что радужка почти исчезла. — Пожалуйста... — прошептал он. — Я всё сделаю... — Ты уже это говорил, — Капитан наклонился над ним, держа иглу у самого глаза. Игла была так близко, что Бан видел своё отражение в её металлической поверхности — А теперь закрой глаза. Нет.. оставь открытыми. Игла вошла медленно. Капитан совсем не торопился, он вводил её под веко миллиметр за миллиметром, давая Бану прочувствовать каждый этап. Сначала холод металла на коже — такой резкий, контрастный, что казалось, кожа сейчас треснет. Потом лёгкое покалывание, когда остриё проткнуло верхний слой эпидермиса. После пошла острая, режущая боль, когда игла вошла глубже, задевая капилляры и тем самым разрывая их. Бан орал так, что, казалось, стены дрожали. Он дёргался, пытаясь вырваться, но ремни держали крепко. Кровь текла из глаза по щеке, она заливала ухо, капала на стол и собиралась в лужицу под головой. — Тише, тише, — приговаривал Капитан, продолжая вводить иглу. Голос его был спокойным, как у психотерапевта. — Ты же хочешь быть красивым? А с одним глазом ты будешь некрасивым. Надо сохранить оба. Он вошёл уже на сантиметр. Игла прошла сквозь склеру — белую оболочку глаза, которая сопротивлялась, пружинила, а потом всё равно невольно поддалась. Бан чувствовал, как остриё коснулось стекловидного тела — той прозрачной массы, которая заполняет глазное яблоко. Он чувствовал, как игла там двигается, как раздвигает внутренности глаза, как давит на хрусталик. — Знаешь, что будет, если я сейчас надавлю? — спросил Капитан. — Глаз лопнет, как переспелый виноград. Хочешь проверить? Бан замотал головой — насколько позволяли ремни. Ремни впились в шею, оставляя красные полосы. — Нет? Жаль. Но мы ещё вернёмся к этому. Он вытащил иглу, медленно смакуя каждое движение. Из глаза хлынула жидкость — не кровь, а что-то прозрачное, смешанное с красным. Стекловидное тело вытекало, заливало щеку. Глаз начал сморщиваться, опадать, превращаясь в пустой мешочек. Бан закричал снова. Боль была невыносимой. Глаз горел, пульсировал и вытекал. Он чувствовал, как пустеет глазница, как веко проваливается внутрь. Капитан перешёл ко второму. — Чтобы было симметрично, — пояснил он, вставляя иглу под другое веко. — Красота требует жертв. Второй глаз повторил судьбу первого. Когда игла вышла, и из второй глазницы потекла та же прозрачная жижа. Капитан отступил на шаг, любуясь результатом. — Красиво, — сказал он. Когда оба глаза превратились в пустые, кровоточащие дыры, Капитан переключился на руки. — Руками ты много грешил, — задумчиво сказал он, рассматривая дрожащие пальцы Бана. Пальцы дёргались, характерно сжимаясь в кулаки. — Дрался, показывал неприличные жесты, лапал то, что не положено. Он взял маленькие щипчики, похожие на маникюрные, только больше и острее. Они блеснули в свете ламп, и Бан инстинктивно дёрнул рукой, пытаясь спрятать пальцы в кулак. — Начнём с ногтей, это база. Первый ноготь – на большом пальце левой руки. Капитан подцепил его щипчиками у самого основания, там, где ноготь выходит из кожи, и резко дёрнул вверх. Звук был отвратительным. Мокрый, чавкающий, с хрустом. Ноготь отошёл не сразу — он сопротивлялся, тянул за собой кожу и мясо, но всё же поддался и вышел с корнем, обнажая розовое, пульсирующее ложе под ним. Кровь хлынула ручьём, тёмная и венозная, смешанная с сукровицей. Бан заорал. Заорал так, что сорвал голос окончательно. Теперь он будет кричать шепотом, если вообще сможет кричать. — Очень больно, да? — Капитан покрутил ноготь перед лицом Бана. — Смотри, какой красивый. Ты им гордился? Он отбросил ноготь в сторону — тот упал на пол и затерялся среди других ошмётков плоти — и взялся за следующий. Второй палец уже указательный. Щипчики вошли под ноготь, подцепили и дёрнули. На этот раз ноготь вышел легче — ложе уже было травмировано, а связки ослаблены. На пятом пальце, на мизинце, Бан уже не кричал — только хрипел, выплёвывая слюну и кровь, которая заливала горло. Организм начал отключать болевые рецепторы, спасая психику, но Капитан знал, как это исправить. — Обезболивание? — он усмехнулся. — Эндорфины? Шок? Не дождёшься. Из шкафчика он достал шприц с мутной, желтоватой жидкостью. Он подошёл к Бану, нашёл вену на шее и ввёл иглу. Жидкость вошла в кровь мгновенно. Бан почувствовал жжение, расползающееся по венам, как расплавленный металл, а потом — странную, неестественную ясность. Боль не ушла. Наоборот — она усилилась в десять а то и в сто раз. Каждый нерв, каждый рецептор работал на полную мощность. — Теперь ты будешь чувствовать всё в десять раз сильнее, — объяснил Капитан, вытаскивая иглу. — И не потеряешь сознание. Я позаботился об этом. Это мой фирменный коктейль. Ноотропы, стимуляторы, блокаторы эндорфинов. Ты будешь в ясном уме до самого конца. Что бы ни случилось. Он взялся за пальцы на правой руке. Первый. Второй. Третий. Бан орал так, что срывал голосовые связки. Каждый новый ноготь отдавался взрывом в мозгу, выжигал нейроны, заставлял тело выгибаться дугой, рвать ремни, ломать кости в попытке вырваться. Но сознание оставалось кристально чистым. Он чувствовал всё. Каждый миллиметр отделения ногтя. Каждую каплю крови и каждый спазм мышц. Когда все десять пальцев превратились в кровавое месиво, когда на каждом пальце зияла розовая, пульсирующая рана, Капитан довольно кивнул. — Хорошо...Теперь основная часть. Из шкафчика он достал большую пачку соли. Обычной, крупного помола. Пачка была новой и нераспечатанной, с яркой этикеткой. — Знаешь, что происходит, если насыпать соль на открытую рану? — спросил он, разрывая упаковку. Соль посыпалась на пол. — Сейчас узнаешь. Во всех подробностях. Бан забился в ремнях, а после завыл по-звериному: — Нет! Нет, пожалуйста! Не надо! Я всё сделаю! Я буду послушным! Я буду чем угодно! Только не это! Только не соль, пожалуйста, я не выдержу, я... — Слова, слова, слова... — Капитан покачал головой и начал сыпать соль прямо на пальцы, лишённые ногтей. Прямо на розовое, влажное и живое мясо. Боль была такой, что Бан потерял дар речи. Он просто открыл рот в беззвучном крике и забился в конвульсиях. Тело выгнулось дугой, на ремнях выступила кровь от того, как он дёргался. Соль въедалась в мясо, растворялась в крови, проникала в нервные окончания, выжигала их, раздражала, заставляла кричать каждую клеточку тела. Капитан не останавливался, пока пачка не опустела. Он высыпал всю соль — килограмм, не меньше — прямо на руки Бана. Соль покрыла пальцы толстым слоем, смешалась с кровью, превратилась в кашицу, которая продолжала разъедать раны. — Отлично, — сказал Капитан. — Теперь пальчики будут долго помнить этот урок. Он отложил пустую пачку и взялся за следующий инструмент. — Открой рот, — приказал Капитан. Бан сжал челюсти так сильно, что дёсны побелели от напряжения. Он мотал головой, мычал, пытался вырваться, бился затылком о стол. Капитан вздохнул. Тяжело, с ноткой разочарования. — У меня нет времени на эти игры. Серьёзно. Ты думаешь, это поможет? Он кивнул идолам в масках, которые стояли за дверью. Те вошли, а после подошли к столу, один схватил Бана за голову, зажав виски, второй взял металлический расширитель для рта — такой, какие используют стоматологи, только больше, страшнее, с винтовым механизмом. — Не надо! — заорал Бан, но было поздно. Расширитель вставили ему в рот — холодный металл коснулся языка, нёба, зубов — и начали раскручивать. Винт скрипел, проворачивался, раздвигая челюсти. Челюсти разъезжались в стороны с хрустом — связки трещали, суставы выворачивались, выходя из чашечек. Бан чувствовал, как его рот раскрывается шире, чем это возможно, как лопается кожа в уголках губ, и как трескаются губы. Когда расширитель дошёл до предела, челюсти Бана были раскрыты сантиметров на пятнадцать. Нижняя челюсть выскочила из сустава и теперь болталась на связках, верхняя была зафиксирована неподвижно. — Так-то лучше, — сказал Капитан, разглядывая его ротовую полость. Он заглянул внутрь, подсвечивая маленьким фонариком. — О, какие красивые зубки. Ровные, белые и здоровые. Ни одной пломбы. Жаль их портить. Но ничего не поделаешь — дисциплина превыше всего. Он взял плоскогубцы. Большие и тяжёлые, с длинными ручками и зубчатыми губками. — В стоматологии есть такое понятие — «сложное удаление». Это когда зуб не хочет выходить. Сидит крепко, корни разошлись в стороны, кость вокруг него толстая. Приходится его выкручивать. Мы сегодня займёмся сложным удалением всех зубов. Первый зуб — верхний резец. Капитан захватил его плоскогубцами — металл заскрипел по эмали — и начал медленно расшатывать. Бан чувствовал, как корни выходят из дёсен. Как лопаются связки, которые держали зуб, и как трещит кость челюсти, не выдерживая давления. Во рту было полно крови — тёплой и солёной, которая затекала в горло, заставляя задыхаться. Когда зуб наконец вышел — с мокрым, влажным хрустом, с кусками дёсен, прилипшими к корням и с осколками костной ткани, — Бан уже не мог кричать, а только хрипел, захлёбываясь кровью. Капитан показал ему зуб, покрутив перед пустыми глазницами. — Смотри, какой красивый. Хочешь оставить на память? Бан замычал, пытаясь сказать «нет», но из горла вырывались только булькающие звуки, смешанные с кровью. — Ладно, я сохраню. Коллекция пополняется.. У меня уже есть зубы Омгуса, Розы, и ещё парочки идолов. Теперь будут и твои.. Разве не прелестно? Он вытащил второй зуб, за ним последовал третий и четвёртый. Кровь заливала всё — лицо, шею, грудь, стол. Бан захлёбывался ею, задыхался, но сознание не отключалось. Препарат работал идеально, выжигая каждую секунду в мозгу. На десятом зубе Капитан остановился. Во рту Бана зияли чёрные дыры, из которых хлестала кровь, смешанная со слюной. — Остальные потом, — сказал он. — А то ты захлебнёшься раньше времени. А нам нельзя торопиться. У нас впереди ещё много дней. Капитан подал знак рукой своим помощникам, даже не глядя в их сторону. Из соседней комнаты идолы принесли большую кастрюлю с кипящей водой. Пар поднимался к потолку густыми клубами, заволакивая всё белой, обжигающе-горячей пеленой. Воздух стал влажным, тяжёлым. — Любишь баню? — спросил Капитан. — Я вот очень. Особенно контрастные процедуры, когда есть с кем их разделить. Он взял руку Бана и медленно, очень медленно опустил её в кипяток. Сначала Бан почувствовал тепло, потом жар, а потом обжигающую, невыносимую боль. Кожа на руке начала краснеть мгновенно. Потом покрываться волдырями — маленькими и прозрачными, которые тут же лопались, выпуская сукровицу. Кожа, не выдержав такой температуры начала слезать. Буквально слезать, сползать с руки, как чулок, обнажая розовое, варёное мясо под ней. Бан заорал так, что, наверное, было слышно наверху в жилых комнатах. Капитан держал руку в воде ровно минуту по часам на запястье. Секундная стрелка ползла медленно, невыносимо медленно. Когда он вытащил руку, на ней почти не осталось кожи, только мясо — розовое и варёное, местами побелевшее. И кости — жёлтые, обнажённые, с кусочками мяса, прилипшими к ним. — Смотри, — сказал Капитан, показывая Бану то, что осталось от конечности. Он поворачивал руку так и сяк, рассматривая со всех сторон. — Ты теперь как омар, который так и просится на тарелку. Бан смотрел на свою руку — на обнажённые кости, на куски варёного мяса, свисающие с них, на пузыри кожи, на сухожилия, которые натянулись и лопнули от температуры, — и его вырвало прямо сквозь расширитель. Рвотная масса — желчь, кровь, куски зубов — залила лицо, грудь, стол, смешиваясь с тем, что уже там было. — Красиво, — сказал Капитан. — Очень живописно. Теперь вторую. Вторую руку он опустил в жидкий азот. Сосуд с азотом стоял в углу, паря холодным туманом. Капитан открыл крышку, и оттуда повалил такой холод, что у Бана перехватило дыхание. — Контраст, — пояснил Капитан. — Важно, чтобы организм чувствовал разницу. Чтобы ты понимал, что боль бывает разной, горячей или холодной, острой и тупой... Рука вошла в азот, и Бан почувствовал не холод, а жжение. Обжигающее, ледяное жжение, которое было хуже огня. Рука заледенела мгновенно. Кожа стала белой, твёрдой как лёд. Когда Капитан вытащил руку и постучал по ней молоточком, она треснула. Треснула и отвалилась кусками, обнажая замёрзшее, твёрдое как камень мясо. — А теперь смотри, что будет, если ударить по замёрзшей кости. Он взял молоток побольше — настоящую кувалду — и ударил по пальцам. Они разлетелись на куски, как ледяные сосульки. Осколки костей, смешанные с замёрзшим мясом, брызнули во все стороны. Бан даже не закричал, из-за того, что уже не было сил. Он только смотрел — хотя не мог смотреть, — как его рука превращается в ледяную крошку, и тихонько скулил, как раненый щенок. Капитан отстегнул ремни на ногах. — Встань, — приказал он. Бан попытался. Изо всех сил попытался. Но ноги не слушались. Они были целы, не тронуты, но отказывались работать. От шока мышцы просто не сокращались. Он рухнул на пол, ударившись лицом о бетон. Бан ударился пустыми глазницами и разбил их сильнее, после чего оттуда потекла новая кровь, смешанная с какой-то жидкостью. — Плохо, — сказал Капитан. — Совсем плохо. Значит, будем снова учится ходить. Он взял длинный тонкий прут — стальной и гибкий, как хлыст, — и начал бить по ногам Бана. Не сильно, но метко. По коленным чашечкам, по щиколоткам, по пальцам, по голеням, по бёдрам. Каждый удар отдавался взрывом боли. Прут оставлял на коже длинные, багровые полосы, которые тут же вздувались, превращаясь в гематомы. Кожа лопалась, и из ран текла кровь. Бан катался по полу, пытаясь закрыться, но Капитан бил снова и снова. Когда ноги превратились в сплошной синяк, и когда на них не осталось живого места, Капитан перешёл к дроблению. — Коленные чашечки — очень интересная штука, — задумчиво сказал он, приставляя молоток к левому колену Бана. — Когда они ломаются, человек не может ходить вообще. Даже ползти не может. Только лежать и ждать. Проверим? Бан заорал, забился, попытался отползти, но сил осталось. — Нет! Пожалуйста, не надо! Я буду ползать! Я буду на руках! Я всё сделаю! Я... — На руках? — Капитан посмотрел на то, что осталось от рук Бана — обваренные, замёрзшие, без пальцев культи. — А чем ты будешь ползать, интересно? На обрубках? Ну, давай, попробуй. И ударил. Хруст коленной чашечки был похож на треск расколотого ореха. Бан взвыл и отключился — на секунду, самую маленькую, но препарат тут же вернул его обратно, вколов новую порцию адреналина прямо в сердце. — О, нет, — сказал Капитан. — Так не пойдёт. Мы договаривались — никакого обезболивания. Он достал электрошокер и приложил к виску Бана. Тот забился в конвульсиях, заорал и задымился — волосы на голове начали тлеть, а кожа на виске почернела. — Вот так лучше. Продолжим. Вторая коленная чашечка. Голеностопы. Пальцы ног. К вечеру ноги Бана превратились в бесформенное месиво из костей и мяса. Из сломанных колен торчали осколки костей, из раздробленных ступней сочилась кровь, пальцы были вывернуты в разные стороны. — Знаешь, что самое важное в человеке? — спросил Капитан, переворачивая Бана на живот. — Не сердце. Не мозг. А позвоночник. Без него ты просто мешок с костями, который не может пошевелиться. Он провёл пальцем по голой спине Бана, нащупывая позвонки. — Шейный отдел, грудной, поясничный... Здоровый позвоночник, гибкий. Интересно, как быстро он сломается? Он взял длинную тонкую иглу — такую же, какой колол глаза, только длиннее, сантиметров двадцать — и начал медленно вводить её между позвонками. Бан чувствовал, как игла проходит через кожу — холодный металл, раздвигающий ткани. Через мышцы спины — они напряглись, пытаясь остановить вторжение. Как упирается в кость позвонка — твёрдую, неподатливую. Как проскальзывает между позвонками в узкую щель, где проходят нервы. Игла коснулась спинного мозга. Это было странное ощущение. Не боль, ачто-то совершенно другое. Электричество, пронзившее тело от затылка до пяток. Разряд, который заставил все мышцы сократиться одновременно. Бан выгнулся дугой, заорал и забился, как рыба на суше. — О! — сказал Капитан. — Кажется, попал прямо в цель. Он провернул иглу вокруг оси. Бан заорал и обмочился прямо на стол. Тёплая моча смешалась с кровью и потекла на пол, закапала с краёв стола. — Отлично, — сказал Капитан. — Реакция есть. Значит, нервные окончания работают. Прекрасно. Он ввёл иглу глубже. Ещё на сантиметр. Игла вошла в спинной мозг, раздвигая нервные волокна и разрывая их. Бан потерял контроль над мочевым пузырём полностью. И над кишечником тоже. Фекалии вывалились на стол, добавляя новую вонь к уже существующей. Жидкие, зловонные, они растеклись по столу, смешиваясь с кровью и мочой. Капитан поморщился. — Ну и запашок. Фу. Ладно, придётся тебя помыть. Не могу же я работать в такой антисанитарии. Он кивнул идолам, и те принесли шланг с ледяной водой. Ледяная вода ударила в лицо, в грудь, в живот. Ударила с такой силой, что Бана сбило со стола и бросило на пол. Вода была ледяной — почти со льдом, обжигающей холодом. Бан закричал — холод обжигал не хуже кипятка. Температурный шок был таким сильным, что сердце на секунду остановилось. Капитан заметил это по мониторам, которые висели на стене и отслеживали пульс, давление и дыхание. — О! Остановка сердца. Интересно. Он взял дефибриллятор — аппарат с двумя большими электродами — и приложил к груди Бана. Тело выгнулось дугой и забилось в конвульсиях. Сердце забилось снова — неровно, но забилось. Бан заорал от новой боли — электричество жгло не хуже игл и не хуже кислоты. Грудная клетка горела, мышцы свело судорогой. — Ещё раз? — спросил Капитан. — Для профилактики? Чтобы наверняка? — Нет! — заорал Бан. — Пожалуйста, нет! Оно бьётся! Оно работает! Я живой! — Ладно, — Капитан отложил дефибриллятор. — Мне трупы не нужны. Ты должен быть живым, это главное условие. Он кивнул идолам, и те выключили воду. — Теперь самое интересное, — сказал Капитан, доставая из шкафчика банку с прозрачной жидкостью. — Серная кислота. Очень полезная вещь в хозяйстве. Чистит трубы, удаляет ржавчину, растворяет органику. Он открыл банку и поднёс её к лицу Бана. Оттуда повалил едкий, удушливый пар. — Понюхай. Только осторожно, не вдохни глубоко. А то сожжёшь лёгкие, больно будет. Бан замотал головой, пытаясь отвернуться, но Капитан уже начал. Капля упала на щёку, кожа мгновенно покраснела, запузырилась и начала плавиться. Бан заорал, пытаясь стереть её, но руки не слушались, а кислота уже въедалась глубже, прожигая кожу, подкожную клетчатку и мышцы. — Не трогай, — сказал Капитан. — Она же въедается. Чем больше трогаешь, тем глубже идёт. Он лил дальше. На грудь, на живот, и естественно на то, что осталось от рук. Кислота дымилась и неприятно шипела, впитываясь в мясо и растворяя его, превращая в чёрную, вонючую жижу. Бан чувствовал, как его тело буквально тает, и как кожа слезает кусками. Когда банка опустела, на теле Бана не осталось живого места. Всё было покрыто ожогами — глубокими, чёрными. Кожа висела лоскутами а мясо было обнажено. Капитан довольно кивнул. — Теперь ты похож на настоящего идола. Красивого, уникального и неповторимого. Художественная ценность зашкаливает. — А теперь — десерт, — сказал Капитан. — Идолы принесли несколько банок. В первой копошились тараканы. Во второй — личинки мух, в третьей — мокрицы, а в четвёртой — что-то чёрное и мохнатое, с множеством длинных лап. Сороконожки. — Насекомые очень любят тепло, — пояснил Капитан. — А твоё тело сейчас очень тёплое и открытое. Идеальная среда для жизни и для размножения. Он открыл первую банку и высыпал тараканов прямо на грудь Бана. Тараканы расползлись мгновенно. Они забирались в раны, в разрезы, в то, что осталось от глаз, в уши, в нос, в рот. Бан чувствовал, как они там шевелятся, копошатся, кусаются. Как их лапки щекочут внутренности. Как они прокладывают себе путь вглубь тела. Он закричал, но крик превратился в бульканье — таракан заполз в горло и застрял там, забивая дыхательные пути. — Глотай, — посоветовал Капитан. — Они питательные. Белок, хитин, витамины. Полезно для здоровья. Вторая банка — личинки, они копошились в банке плотной массой. Капитан высыпал их прямо в открытую рану на животе, туда, где уже не было кожи, а только мясо, обнажённое кислотой. Личинки тут же начали есть. Бан чувствовал, как они вгрызаются в него, как отрывают кусочки плоти маленькими челюстями, как шевелятся внутри, пробивая себе ходы и откладывая яйца. Третья банка — мокрицы. Эти полезли в пах, в анус, во все отверстия, до которых могли добраться. Они заползали в уретру — тонкую трубочку, по которой выходит моча, — и Бан чувствовал, как они там застревают, как раздвигают стенки и как причиняют новую, невыносимую боль. Четвёртая банка — сороконожки. Эти кусали больнее всех. Их укусы жгли огнём, яд вызывал отёки, некроз и невыносимый зуд. Через полчаса Бан был покрыт насекомыми с головы до ног. Они копошились в нём, и ели его заживо. Он чувствовал, как они движутся под кожей, как прогрызают ходы в мышцах, как добираются до внутренностей. — Красота, — сказал Капитан. — Настоящее произведение искусства. — Ты, наверное, проголодался, — сказал Капитан. — Целый день не ел, только завтрак. А я проголодался. Давай поужинаем вместе. Совместим приятное с полезным. Он достал из шкафчика тарелку, вилку, нож. И маленькую плитку, на которую поставил сковородку. — Что будем готовить? — задумался он, разглядывая Бана. — Может, пальчики? Они у тебя такие аппетитные. Он подошёл к столу, взял то, что осталось от правой руки Бана, и отрезал один палец. Точнее, то, что от него осталось — обваренное, без ногтя, с кусками мяса, обглоданное насекомыми. — Сейчас мы его пожарим, — сказал Капитан, бросая палец на сковородку. — С лучком, с чесночком...Будет вкусно, пальчики оближешь.. В прямом смысле. Масло зашипело и запахло жареным мясом — тем самым запахом, который Бан так любил. Теперь этот запах вызывал у него рвоту. Желудок сжался, выбросил остатки желчи. Через пять минут палец был готов. Капитан положил его на тарелку и полил соусом — чем-то красным, пряным — и поднёс к лицу Бана. — Открой рот. Бан замотал головой. Изо всех сил замотал. — Открой рот, — повторил Капитан спокойно. — Или я вырежу тебе язык и скормлю его тебе же. Бан открыл. Расширитель всё ещё держал челюсти раздвинутыми, поэтому палец просто положили на язык. — Жуй. Бан послушнр жевал, чувствуя вкус собственного мяса. Оно было солёным, пряным и мягким — Капитан хорошо прожарил. — Глотай. Кусок прошёл по пищеводу, упал в желудок. Желудок сжался, принял, переварил. — Молодец, — сказал Капитан. — Теперь ты каннибал. Ешь сам себя, не стыдно? — Пальцы — это так, закуска, — сказал Капитан, вытирая рот салфеткой. — Теперь основное блюдо... Он взял большой нож, скорее всего тесак, которым рубят мясо — и начал разрезать живот Бана. Бан чувствовал, как лезвие входит в кожу, в мышцы и в брюшину. Как раздвигает ткани, как добирается до внутренностей. Боль была невыносимой, но он уже привык. Капитан разрезал его от груди до лобка. Кожа разошлась в стороны, обнажая то, что было внутри. — Смотри, — сказал Капитан, раздвигая края раны. — Вот твой желудок, вот кишки, а вот печень... Он запустил руку внутрь — прямо в живот Бана, — и начал перебирать внутренности. Бан чувствовал, как пальцы Капитана сжимают его кишки, как перебирают петли и как нащупывают желудок. — А вот и твой завтрак, — сказал Капитан, доставая желудок наружу. — Ещё не переварился. Видишь кашу? Он показал Бану его собственный желудок, в котором ещё виднелись остатки утренней еды. — Сейчас мы его приготовим. Желудок фаршированный, сам себя фарширующий. Не гениально ли? Он отрезал желудок и бросил на сковородку. Бан смотрел на это и не мог пошевелиться. Он чувствовал, как внутри него пусто, как кишки свисают наружу. — А теперь кишки, — сказал Капитан, вытаскивая их наружу. — Из них можно сделать колбасу. Он вытаскивал кишки метр за метром, наматывая на руку. Бан чувствовал, как они неприятно выходят, как тянутся и как пустеют внутри. Когда все кишки были снаружи, Капитан бросил их в таз. — Потом займусь. Сейчас главное — печень. Она самая вкусная. Он вырезал печень, положив на тарелку, а потом почки, и за ней пошла селезёнка. Бан лежал с открытым животом, с пустой брюшной полостью, и смотрел, как Капитан готовит из его внутренностей ужин. Когда всё закончилось, Капитан не ушёл. Он стоял над распластанным телом Бана, разглядывая дело рук с холодным, оценивающим интересом. Глаза его скользили по изуродованному телу — по пустым глазницам, по беззубому рту, по обрубкам рук, по раздробленным ногам, по развороченному животу, из которого вывалились внутренности, по кишащим в ранах насекомым. — Красиво, — сказал он наконец. — Очень красиво. Но чего-то не хватает. Бан даже не пошевелился. У него не было сил. Не было желания. Была только боль — бесконечная, всепоглощающая, ставшая фоном существования. Капитан подошёл к стеллажу и достал оттуда что-то, чего Бан раньше не видел. Это был хирургический набор — скальпели, зажимы, иглы, нитки. И ещё что-то — маленький контейнер с прозрачной жидкостью, в которой плавало нечто, похожее на кусок плоти. — Знаешь, что это? — спросил Капитан, поднося контейнер к лицу Бана. — Это матка, человеческая матка, донорская и здоровая. Бан не ответил. Он даже не понял, о чём речь. — Видишь ли, Бан, — продолжил Капитан, раскладывая инструменты на столе, — я давно хотел провести один эксперимент. Идолы — существа уникальные. Мы можем регенерировать, можем восстанавливаться, можем выживать в самых невероятных условиях. Но можем ли мы... размножаться? Он улыбнулся своей холодной улыбкой. — Не обычным способом, конечно. Это было бы слишком просто. Я говорю о другом. О том, чтобы идол выносил и родил ребёнка. Сам. Без партнёра или без женщины. Бан дёрнулся. Впервые за последние часы в нём что-то шевельнулось. Ужас. Древний, животный ужас перед тем, что невозможно осознать. — Нет... — прохрипел он. — Нет, пожалуйста... только не это... — Тише, тише, — Капитан погладил его по голове. — Ты же хотел быть полезным. Ты же хотел искупить свою вину. Вот идеальный способ. Ты подаришь жизнь. Он поднял контейнер выше, чтобы Бан мог видеть даже сквозь боль. — Здесь твой генетический материал, Бан. Твоя собственная ДНК. Я собрал её сегодня, пока ты был... занят. Из твоей крови, из твоих органов и из твоего мяса. Теперь я имплантирую эту матку в твоё тело, оплодотворю её тобой же, и ты выносишь ребёнка. Нашего общего ребёнка. Бан закричал. Он бился на полу, пытаясь отползти, но культи рук только скользили по лужам крови, а раздробленные ноги не слушались. — Не надо! — орал он. — Не надо, пожалуйста! Я не хочу! Я не могу! Убей меня лучше! Убей! — Убить? — Капитан рассмеялся. — Дорогой мой, убить тебя я всегда успею. А вот такой эксперимент — раз в жизни. Не лишай меня удовольствия. Он кивнул идолам в масках. Те подошли, схватили Бана за то, что осталось от конечностей, и перевернули на спину. Бан бился, выл, плевался кровью, но сил почти не осталось. Капитан взял скальпель. — Сначала нужно подготовить место, — сказал он буднично, как хирург перед операцией. — Твой живот уже открыт, это плюс. Но матка требует особого расположения. Рядом с мочевым пузырём, между прямой кишкой и брюшиной. Бан чувствовал, как лезвие входит в его тело, как раздвигает уже разрезанные ткани, как добирается до самых глубоких слоёв. Боль была чудовищной, но он уже привык. Привык к тому, что боль — это норма. Капитан работал молча, сосредоточенно. Он раздвинул края раны зажимами, освобождая место. Потом взял контейнер и аккуратно, с хирургической точностью, поместил матку внутрь тела Бана. Бан чувствовал, как чужой орган ложится рядом с его собственными, как он приживается и прирастает, начиная пульсировать в такт с его сердцем. — Теперь нужно подшить, — сказал Капитан, беря иглу с ниткой. — Это важно. Матка должна закрепиться и прорасти сосудами, начать получать кровь. Иначе ничего не выйдет. Он начал шить. Бан чувствовал, как игла входит в его ткани, как нитка стягивает края, как чужеродный орган фиксируется внутри него. Когда с подшиванием было покончено, Капитан довольно кивнул. — Отлично. Теперь самое интересное... Оплодотворение. Он достал из контейнера пробирку с мутной жидкостью. — Здесь твоя ДНК, Бан. Собранная из разных частей твоего тела. Я смешал её, активировал и подготовил. Теперь я введу это в матку, и она начнёт развиваться. Через несколько недель у тебя внутри будет плод. Твой собственный ребёнок. От тебя самого. — Нет... — прошептал Бан. — Нет, пожалуйста... я не хочу... я не могу... — Можешь, — сказал Капитан, вводя катетер в матку. — Ещё как можешь. Жидкость полилась внутрь. Бан чувствовал, как она заполняет новый орган, как разогревается там, и как начинает пульсировать. — Готово, — сказал Капитан, вынимая катетер. — Теперь остаётся только ждать. Месяц, два, три. Ты будешь носить его, чувствовать, как он растёт. А потом... потом родишь. Он улыбнулся. — Это будет интересный опыт... Для нас обоих. Капитан ушёл через час. Идолы отстегнули Бана от стола и бросили его обратно в ту комнату, с грудой трупов, с крысами, с вонью. Бан лежал на полу, среди разлагающихся тел, и смотрел в потолок. Смотрел пустыми глазницами, из которых всё ещё сочилась сукровица. Он не мог пошевелиться — рук не было, ноги превратились в месиво, позвоночник был повреждён, внутренности вырезаны, насекомые копошились в ранах. И теперь внутри него билась чужая жизнь. Его собственная жизнь, посаженная в него, как семя в землю. Он чувствовал матку. Чувствовал, как она пульсирует, как клетки делятся, как формируется эмбрион — его эмбрион, от его ДНК, в его теле. Бан закрыл глаза. Бан лежал и ждал. Ждал, когда придёт Капитан, ждал, когда начнётся второй день. И надеялся, что когда нибудь это всё закончится. Он чувствовал, как матка сокращается, приспосабливаясь к новому телу. Как кровь начинает поступать в неё, питая то, что там зарождалось. Как через несколько часов, дней, недель там появится существо. Ночь тянулась бесконечно. Бан не спал. Препарат всё ещё действовал, не давая провалиться в забытьё. Он лежал с открытыми глазницами и слушал, что происходит вокруг. Слушал, как шуршат крысы, пожирая трупы. Как они грызут кости, чавкают, пищат. Как делят между собой то, что осталось от идолов. Слушал, как капает вода где-то в углу, слушал собственное дыхание, каждый вдох давался с трудом, каждый выдох выносил наружу пузырьки крови. Слушал, как бьётся сердце. Матка. Он чувствовал каждое её движение. Она приживалась, прорастала сосудами, врастала в него. Нервные окончания соединялись с её тканями. Кровь поступала в неё ритмичными толчками. Она становилась частью его тела. Частью его самого. Бан чувствовал, как это происходит. Как чужеродный орган перестаёт быть чужим. Как он интегрируется, адаптируется, начиная функционировать как родной, а внутри неё зарождалась жизнь. Бан не знал, как это работает. Не знал механизмов, не знал сроков. Там, внутри него, в матке, которую ему вшили, рос ребёнок. Его ребёнок. От него самого.. Как это возможно? Мысли приходили обрывками. Он думал о том, кем был. О том, как бегал по миру Технолайка, смеялся, спорил, дрался, банил. О том, как глупо было думать, что он неуязвим. Как глупо было верить, что Капитан не тронет. Он думал о том, кем стал. Обрубком мяса. Инкубатором, сосудом для чужой жизни. Он думал о том, кем станет, если выживет, и если доживёт до родов. Если не сдохнет раньше. Отец. Он станет отцом. Сам себе. Своему ребёнку. Или матери? Он не знал, как теперь называть себя. Он был мужчиной, но внутри него росла жизнь. Женщины носят детей. Значит, он теперь женщина? Или никто? Или просто мясо, в которое посадили семя? Мысли путались, смешиваясь с болью, с запахами и со звуками, а внутри пульсировала жизнь, маленькая, крошечная, и столь беспомощная. Полностью зависимая от него. — Прости... — прошептал Бан. — Прости меня... Неизвестно, кого он просил простить. Капитана? Себя? Того, кто ещё не родился, но уже был обречён?