Разбитое стекло: Свет, пожирающий звёзды

Прошло семьдесят два цикла. Семьдесят два оборота Кибертрона вокруг мёртвого солнца — и мир не стал лучше. Мегатрон не питал иллюзий на этот счёт. Боги уснули и замолчали, но боги никогда и не были главной проблемой. Главной проблемой всегда были те, кто говорил от их имени. Оптимус Прайм не остановился. Он не мог остановиться. Матрица пульсировала в его груди — тише, слабее, чем прежде, лишённая прямой связи с уснувшим Праймусом, но всё ещё живая. Всё ещё шепчущая. И Оптимус слушал, потому что без этого шёпота он был бы просто Орион Паксом — застенчивым библиотекарем, который боялся громких звуков и плакал над старыми датападами. Орион Пакс был мёртв. Оптимус Прайм носил его лицо, как маску, и иногда — в редкие моменты тишины между приказами и казнями — касался своего фейсплейта и не узнавал его. — Лорд Прайм. Оптимус повернулся. Перед ним стоял Голдбаг — маленький, жёлтый, с глазами, в которых не осталось ничего, кроме обожания. Голдбаг был его лучшим шпионом. Его самым преданным солдатом. Его самым жутким созданием — не потому что был жесток (хотя он был жесток), а потому что искренне, всей искрой верил, что каждое преступление, которое совершает — благо. — Докладывай. — Десептиконский флот замечен на подступах к системе Тетрагекс. Мегатрон на борту. — Голдбаг помолчал. — Лорд Прайм, есть кое-что ещё. — Говори. — Матрица... — Голдбаг замялся. Он не имел права говорить о Матрице. Никто не имел права. Но его лояльность перевешивала страх. — Автоботы шепчутся. Они говорят, что Матрица... потускнела. Что свет Праймуса слабеет. Что вы... — Что я — что? Голдбаг опустил голову. — Что вы больше не избранный. Тишина. Оптимус Прайм протянул руку и положил её на плечо Голдбага. Жест, который мог означать отеческую нежность. Или прощание. — Найди тех, кто шепчется, — сказал Оптимус мягко. — И объясни им, что Матрица горит ярче, чем когда-либо. — А если они не поверят? Оптимус улыбнулся. Улыбка была красивой. Идеальной. Совершенно пустой. — Сделай так, чтобы поверили. Голдбаг кивнул и ушёл. Быстро. Не оглядываясь. Потому что оглянуться означало увидеть, как Оптимус Прайм — лорд автоботов, носитель Матрицы, голос Праймуса на Кибертроне — стоит один в пустом зале и держится за грудную пластину, под которой что-то мерцает всё слабее и слабее. «Отец», — подумал он. «Почему ты замолчал?» Матрица не ответила. Впервые за всё время — не ответила.