Разбитое стекло: Свет, пожирающий звёзды

Тетрагекс был городом-призраком. Когда-то — один из красивейших городов Кибертрона, знаменитый своими кристаллическими шпилями и Академией Наук, где лучшие умы планеты изучали природу искры. Теперь — пепелище. Автоботы «очистили» его восемнадцать циклов назад, когда местный совет отказался выдать трёх десептиконских сочувствующих. Три десептикона. Восемьсот тысяч погибших. Мегатрон стоял на краю воронки, которая когда-то была центральной площадью, и молчал. Рядом с ним — Старскрим, Саундвейв, и новое лицо: Джетфайр, бывший автобот, перешедший на сторону десептиконов шесть циклов назад. Высокий, белый, с красными отметинами на крыльях и глазами, в которых постоянно жила вина. — Я был здесь, — сказал Джетфайр тихо. — Когда это случилось. Я стоял вон там, — он указал на оплавленный остов здания, — и смотрел, как Ультра Магнус отдаёт приказ. Он не колебался. Ни секунды. Он сказал: «Праймус требует чистоты», — и нажал кнопку. — Почему ты не остановил его? — спросил Старскрим. Не обвиняя. Спрашивая. — Потому что я верил. — Джетфайр закрыл оптику. — Потому что Матрица светила, и Прайм говорил, что это правильно, и я... я хотел, чтобы это было правильно. Потому что если это неправильно — тогда всё, что я делал... Он не закончил. — Мы не за этим здесь, — сказал Мегатрон. Не жёстко. Просто — констатируя. У них не было времени на скорбь. Скорбь — роскошь мирного времени. — Шоквейв, доклад. Шоквейв вышел вперёд, активируя голопроекцию. На ней — схема Кибертрона в разрезе: ядро, мантия, кора, города. И в самом центре — точка. Слабая. Мерцающая. — Колодец Всех Искр, — сказал Шоквейв. — Источник всех искр на Кибертроне. Прямая связь с Праймусом. Или... с тем, что от неё осталось. — Что ты имеешь в виду? — спросил Мегатрон. — Праймус уснул. Мы знаем это. Но связь Матрицы с Колодцем не разорвана. Она... — Шоквейв замялся, подбирая слова. — Представь трубу, по которой текла вода. Воду перекрыли, но труба осталась. И в ней — остаточное давление. Эхо потока. Матрица всё ещё работает на этом эхе. Но оно слабеет. — И когда оно исчезнет? — спросил Старскрим. — По моим расчётам — через четырнадцать-шестнадцать циклов. После этого Матрица станет инертной. Просто кусок металла и кристалла. И Оптимус... — Оптимус потеряет свой источник силы, — закончил Мегатрон. — Мы можем подождать. — Нет, — сказал Шоквейв. — Не можем. Он сменил проекцию. Теперь на ней была карта Кибертрона — и красные точки. Много красных точек. Слишком много. — Оптимус знает, что Матрица слабеет. И он... компенсирует. Он увеличил «очищения» втрое. За последние шесть циклов он уничтожил четырнадцать нейтральных поселений. Он собирает искры — гасит их и направляет энергию в Матрицу. Использует смерть как топливо. Тишина. — Он... питает Матрицу искрами? — прошептал Джетфайр. — Да. И чем больше искр он собирает — тем дольше Матрица горит. Теоретически — если он убьёт достаточно — он сможет поддерживать её вечно. Мегатрон закрыл глаза. Семьдесят два цикла войны. Тысячи погибших. И каждый раз, когда он думал, что видел дно, — дно проваливалось ещё глубже. — Сколько? — спросил он. — Сколько ему нужно для «вечности»? Шоквейв помолчал. — Весь Кибертрон, Мегатрон. Каждая искра. Кроме его собственной.