Разбитое стекло: Свет, пожирающий звёзды

Мегатрон созвал совет. Он смотрел на них — на своих ближайших, самых доверенных — и впервые видел то, что раньше принимал за дисциплину. За лояльность. За сплочённость. Старскрим сидел прямо, руки сложены, оптика ровная. Ни одного лишнего движения. Ни одного нервного жеста. Как статуя. Идеальная копия верного заместителя. Саундвейв стоял у стены, скрестив руки. Его фейсплейт — всегда открытый, всегда выражающий — был гладким. Нечитаемым. Как закрытая дверь. Шоквейв выводил данные на экран с пугающей скоростью. Без пауз. Без «хм» и «дайте подумать». Просто — поток информации, безупречный и бесчеловечный. Только Джетфайр выглядел... нормальным. Нервным. Испуганным. Живым. Мегатрон понял почему: Джетфайр присоединился к ним недавно. Шесть циклов. Доза «света» в нём была минимальной. — У нас проблема, — сказал Мегатрон. И рассказал всё. Реакция подтвердила худшие опасения. Старскрим выслушал, кивнул и сказал: — Логично. Какой план? Не «это ужасно». Не «как такое возможно?». Не «мы должны бороться». Просто — «какой план». Как будто ему только что сообщили о поломке в двигателе, а не о медленном уничтожении его личности. Саундвейв сказал: — Принимаю информацию. Жду указаний. И всё. Саундвейв, который когда-то написал песню для каждого десептикона — личную, уникальную, отражающую их искру, — теперь ждал указаний. Шоквейв сказал: — Рекомендую перекрыть доступ к Колодцу. Физически изолировать источник. Эффективность операции — шестьдесят два процента. Без «я не уверен». Без «нужно перепроверить». Без страха ошибиться. Мегатрон посмотрел на Джетфайра. Джетфайр смотрел на остальных с ужасом. — Мегатрон, — прошептал он. — Они... — Я знаю. — Они не замечают. — Я знаю. — А ты? Ты... ты тоже? Мегатрон замолчал. Это был вопрос, которого он боялся. Он был на Кибертроне дольше всех. Он получал «свет» дольше всех. Если кто-то и был заражён — то он в первую очередь. — Я не знаю, — сказал он честно. И сама эта честность — способность сказать «я не знаю» — была, возможно, доказательством того, что в нём ещё оставалось что-то живое. Или нет. Может быть, это тоже была иллюзия. Совершенная имитация сомнения. Машина, притворяющаяся живой. Он не мог знать наверняка. И это незнание было самым страшным, что он когда-либо испытывал.