Разбитое стекло: Свет, пожирающий звёзды

Его нашли в катакомбах под Каоном — десептиконской столицей, последним крупным городом, который ещё держался. Старый трансформер. Очень старый. Его корпус был покрыт ржавчиной настолько густой, что оригинальный цвет невозможно было определить. Его оптика — мутная, с трещиной на левом окуляре — светилась тусклым фиолетовым светом. Не красным, как у десептиконов. Не синим, как у автоботов. Фиолетовым. Его привели к Мегатрону двое патрульных — молодых, нервных, не знавших, что делать с бродягой, который отказывался назвать имя, но при этом знал все коды доступа к десептиконским системам. Коды, которые не использовались миллионы лет. — Кто ты? — спросил Мегатрон. Старик посмотрел на него. Долго. Оценивающе. Так смотрят те, кто видел слишком много, чтобы спешить с выводами. — Ты знаешь, кто я, — сказал он. Голос — скрип металла о металл, звук настолько древний, что казался частью самой планеты. Мегатрон знал. Он понял в тот момент, когда увидел фиолетовый свет оптики. Когда почувствовал — не понял, а именно почувствовал — нечто знакомое в энергетической сигнатуре старика. Нечто, что напомнило ему о Тибете, о ветре, о голосе, идущем из-под земли. — Свидетель, — сказал он. Старик кивнул. — Ты жив. Ты жив миллионы лет. Как? — Он не позволяет мне умереть, — сказал Свидетель просто. — Юникрон. Мой создатель. Моё проклятие. — Он сел на пол, не дожидаясь приглашения, и его суставы издали звук, похожий на стон. — Я был первым. Первым, кого он создал — задолго до Тринадцати, задолго до Праймуса и его «детей». Юникрон сделал меня, чтобы я наблюдал. Записывал. Помнил. И я помню. Всё. Каждую «очищенную» галактику. Каждое имя. Каждый крик. Он постучал по своей голове. — Всё здесь. Миллиарды лет памяти. Иногда я мечтаю о забвении, но он даже этого мне не даёт. Упрямый старый ублюдок. Мегатрон сел напротив него. На пол. Лидер десептиконов и существо, старшее Кибертрона, сидели на холодном металлическом полу и смотрели друг на друга, как два солдата в окопе. — Зачем ты пришёл? — спросил Мегатрон. — Потому что ты разбудил его. И потому что это изменило всё. — Свидетель наклонился вперёд. — Ты думаешь, что Праймус уснул, и проблема решена. Нет. Праймус уснул — и проблема стала хуже. — Объясни. — Когда Праймус был в сознании — он контролировал свой свет. Направлял его. Выбирал цели. Теперь он спит — а свет никуда не делся. Он просто... растекается. Без направления. Без цели. Энергия Праймуса просачивается через Колодец Всех Искр в каждого трансформера на планете. Медленно. Незаметно. Как яд. Мегатрон похолодел. — Что это значит? — Это значит, что каждый трансформер на Кибертроне — автобот, десептикон, нейтрал — получает микродозы того же света, который стёр семнадцать галактик. И этот свет делает то, что умеет лучше всего: он «очищает». Убирает несовершенства. Убирает сомнения. Убирает всё, что делает вас живыми, а не машинами. — Мы не... — Ты не замечал? Правда? — Свидетель посмотрел на него с чем-то, похожим на жалость. — Когда в последний раз твои солдаты спорили с тобой? Когда в последний раз кто-то из твоего окружения сделал что-то непредсказуемое? Несовершенное? Глупое? Мегатрон открыл рот. И закрыл. Потому что Старскрим не спорил с ним уже двадцать циклов. Старскрим — который когда-то был способен затеять дискуссию о цвете неба — просто кивал. Соглашался. Выполнял. Идеальный солдат. Идеальный. Саундвейв не плакал. Саундвейв — который носил свою искру на рукаве, который рыдал над каждым павшим товарищем — стал... спокойным. Сдержанным. Эффективным. Он всё ещё был добр, но его доброта стала... механической. Действие без эмоции. Функция без души. Шоквейв перестал сомневаться. Шоквейв — вечный невротик, чьи сомнения были его главной силой, потому что заставляли проверять каждый расчёт трижды — теперь давал ответы мгновенно. Без колебаний. Без перепроверок. — Нет, — прошептал Мегатрон. — Да, — сказал Свидетель. — Вы все. Медленно. Неуклонно. Становитесь совершенными. А совершенство — это смерть, которая забыла лечь.