Цветы для могилы Шедлетского

Воздух в комнате был тяжелым, спертым, пропитанным едким запахом антисептика, который безуспешно пытался перебить вонь застарелого страха и немытых тел. Лампа над столом мигала с раздражающей частотой, выхватывая из полумрака серые лица мужчин. Каждый раз, когда свет гас на долю секунды, тени в углах казались живыми, извивающимися, словно они были продолжением тех самых галлюцинаций, что терзали Шедлетского. Шанс сидел напротив Эллиота, развалившись на колченогом стуле. Его движения были рваными, нервными. Между длинными, испачканными в оружейной смазке пальцами он привычно вертел старую медную монетку. Металл тускло поблескивал, перекатываясь по костяшкам. Клик-клик-клик. Звук впивался в тишину, как сверло. — Так что ты будешь дальше делать, Эллиот? — Шанс резко подбросил монетку вверх. Та взлетела, перевернулась в воздухе и со звонким шлепком упала на его ладонь. — Шед уже совсем поехал головой. Ты видел его руки? Это же не раны, это фарш. Он грыз себя, Эллиот. Буквально вырывал из себя куски мяса, потому что ему померещились сраные цветочки. Эллиот не поднимал глаз. Он стоял у небольшого таза с водой, которая уже давно стала розовой и мутной. Он методично оттирал щеткой свои ногти, под которыми запеклась кровь Шедлетского. Кожа на его пальцах была сморщенной и белой от едкого мыла, но он продолжал тереть, словно надеялся смыть не только грязь, но и саму память о том, что он только что видел. — Билдермен и Брайтайз у психопата 1х, блять! — Шанс сорвался на хриплый полушепот, подаваясь вперед. — У нас банально нет ни сил, ни времени, ни возможности как-то повлиять на ситуацию. Мы сидим здесь, в этой консервной банке, пока их там разбирают на запчасти. У нас тупо нет лидера, а наш хваленый и смелый Шедлетский, теперь пускает слюни и сражается с воображаемыми маками. Хотя имение лидера хоть как-то..успокаивало? Хз с чем это связано. — Шанс, успокойся, — голос Эллиота звучал глухо, как из могилы. Он наконец отложил щетку и вытер руки о грязное полотенце, которое моментально покрылось розовыми разводами. — Все наладится. Ну... возможно. Шанс издал сухой, лающий смешок, от которого у Эллиота по спине пробежали мурашки. — «Возможно»? Ты сам-то в это веришь? Второго отбитого нам еще не хватало! Ладно Ту Тайм — он хотя бы сидит у себя в комнате, переживает свои припадки, пускает пену и никого не трогает, пока его не доканает очередная вспышка. Мы к этому привыкли. Это наш локальный дурачок. Но Шедлетский? Он же решил перегнать Ту Тайма по стадии чокнутости! Он не просто тихий псих, Эллиот. В нем сидит ярость, которая теперь ничем не сдерживается. Эллиот тяжело опустился на стул напротив Шанса. Его глаза были красными от бессонницы, веки подергивались. — Прекрати, Шанс, — строго сказал он, хотя в голосе не было силы, только бесконечная усталость. — Что? Что «прекрати»? — Шанс снова завертел монетку, на этот раз быстрее. — Ты хиллер, ты должен понимать, что он опасен. Мы все на грани. Одно неверное слово, один косой взгляд - и он решит, что ты тоже пророс цветами. Что, если он на тебя накинется? На меня? Монетка выпадет решкой, и он решит, что пора вырезать нам глаза? Или же вообще подумает , что мы цветочки и решит сорвать? Шанс ударил кулаком по столу, отчего мутная вода в тазу плеснула на пол. — Или, что еще хуже, он сорвется на беззащитном Нубе! Этот парень и так еле держится, он слова сказать не может от страха, он не может дать отпора! Ты хочешь найти его труп в коридоре, потому что Шеду показалось, что из Нуба лезут сорняки? Эллиот зажмурился. Перед глазами стояла картина: Шедлетский, сидящий в луже собственной крови с безумной улыбкой. Он вспомнил, как Джон смотрел на него — взгляд был пустым, лишенным человеческого света, словно там, за зрачками, действительно разверзлась бездна, в которой колыхались алые лепестки. — ПРЕКРАТИ! — внезапно рявкнул Эллиот, повысив голос так сильно, что Шанс вздрогнул и выронил монетку. Металл со звоном покатился по полу, забившись в щель между досками. В комнате повисла звенящая, болезненная тишина. Эллиот тяжело дышал, его ноздри раздувались. — Ты думаешь, я не знаю? — уже тише, но с нескрываемой злостью продолжил Эллиот. — Ты думаешь, мне не страшно? Я зашивал его, Шанс. Я чувствовал, как его мышцы дергаются под моими руками. Он не просто сошел с ума. Его душа гниет. Но если мы начнем паниковать, если мы начнем делить друг друга на «психов» и «нормальных», мы сдохнем быстрее, чем "он" доберется до нас и до нашего разума. Шанс молча смотрел на него, его лицо застыло в некрасивой гримасе. Он медленно наклонился, чтобы поднять свою монетку, но его пальцы дрожали. — Шедлетский - наш единственный шанс найти остальных, — продолжал Эллиот, его голос дрожал от сдерживаемого рыдания. — Каким бы сломанным он ни был. Если он окончательно уйдет в себя, Билдермен и Брайтайз никогда не вернутся. Мы будем сидеть здесь, пока не сгнием заживо или пока Ту Тайм не перегрызет нам глотки в одном из своих припадков. Ты этого хочешь? Шанс наконец нащупал монетку. Он выпрямился, но не стал её крутить. Он просто сжал её в кулаке так сильно, что края врезались в кожу. — Я просто хочу выжить, Эллиот, — буркнул он, отводя взгляд. — А с Шедом в соседней комнате это становится невыполнимой миссией. Он пахнет смертью. Ты сам это чувствуешь. От него веет могилой и этими... маками. Эллиот ничего не ответил. Он снова посмотрел на свои руки. Несмотря на всё мыло и щетки, ему казалось, что под ногтями всё еще осталось что-то красное. Что-то, что не было кровью. Где-то в глубине коридоров раздался глухой удар, а затем протяжный, воющий звук — Ту Тайм снова погружался в свой личный ад. А за стеной, в своей каюте, Шедлетский лежал в медикаментозном забытьи, и в его голове алые цветы продолжали свой медленный, безжалостный рост, питаясь остатками его рассудка. — Иди к Нубу, — тихо сказал Эллиот, не глядя на Шанса. — Проверь его. И присмотри за Ту Таймом. А я... я останусь с Шедом. Шанс молча поднялся. Он поправил свою федору, натянув её пониже на лоб, и направился к выходу. У самой двери он обернулся. — Если он проснется и начнет искать свои цветы, Эллиот... не надейся на чудо. Просто беги. Дверь за ним захлопнулась с тяжелым, окончательным лязгом. Эллиот остался один в тусклом свете мигающей лампы. Он посмотрел на таз с розовой водой. На поверхности плавал одинокий обрывок бинта, похожий на опавший лепесток мака. Эллиот протянул руку, коснулся его пальцем и тут же отдернул, словно обжегся. Оконные рамки скрипели. Стены давили. А тьма снаружи становилась всё плотнее, словно она знала, что внутри этой железной коробки жизнь медленно, но верно превращается в удобрение для безумия. Каждый из них теперь был заперт в своей собственной комнате 1х, и выхода не было — только глубже в гниль, только дальше в цветы. А может тогда было и не слишком плохо?

***

Это пространство не было миром живых, но и на мир мертвых оно походило мало. Это была бесконечная, залитая неестественным, слепящим светом равнина, заросшая цветами. Маки, лилии, хризантемы и тысячи других бутонов покачивались здесь в такт ветру, которого не существовало. Но за этой безупречной красотой скрывалось нечто иное. Если присмотреться, лепестки казались слишком тонкими, почти прозрачными, как человеческая кожа, а стебли пульсировали, словно по ним текла не вода, а густая, горячая лимфа. Под покровом этой цветочной идиллии клубилась первородная тьма - густая, маслянистая субстанция, не поддающаяся никакому описанию. Она не имела формы, но имела вес, давящий на само существование. Теламон стоял в самом центре этого безумия. Сейчас он не прятался под капюшоном. Его лицо, резкое и красивое, было открыто. Янтарные глаза светились изнутри тихим, но грозным огнем, отражая бесконечные поля цветов. Кудрявые волосы тяжелыми прядями рассыпались по плечам, контрастируя с белизной кожи. За его спиной величественно замерли крылья. Каждое перо отливало золотом, но это не было золото украшений — это было золото расплавленного солнца, тяжелое и смертоносное. Теламон не двигался, но его присутствие само по себе было вызовом той тьме, что пропитала это место. — Я чувствую, что ты тут, — произнес он. Его голос не дрожал, он звучал как удар колокола, разрывающий вязкую тишину этого места. — Хватит прятаться за искажениями. — Если ты опять с этим вопросом, то мой ответ такой же, — огрызнулся он, чувствуя, как тьма вокруг начинает уплотняться, обретая подобие сознания. — Ну, сам знаешь, Теламон. Я лишь предлагаю тебе вступить в игру за того, кому всегда весело, — голос прозвучал не извне, а прямо внутри его черепа. Это не был человеческий голос. В нем не было ни тепла, ни злобы, ни даже интереса. Это был статический шум, треск сломанного радио, смешанный с шелестом сухих листьев. Голос Спектра. Он не имел интонаций, он просто транслировал чистую, неразбавленную пустоту. С каждым словом Теламон чувствовал, как вибрируют его кости, словно этот голос пытался разобрать его на атомы. — Я ведь знаю, что я не подвластен тебе, Спектр, — Теламон вскинул голову. В этот момент над его волосами вспыхнул нимб. Это не был мягкий нимб святого с икон. Это было яростное кольцо красно-желтого пламени, выжигающее реальность вокруг себя. Огонь был таким жарким, что ближайшие к Теламону цветы начали мгновенно чернеть и сворачиваться, превращаясь в пепел. Его божественная суть требовала выхода, она не могла сосуществовать с той гнилью, что олицетворял Спектр. — Зачем ты продолжаешь их страдания? — процедил Теламон сквозь зубы. — Зачем тебе эта грязь? Кровь, гной, вырванные кишки... Тебе мало простора этой вечности? Статика в голове усилилась, переходя в некое подобие смеха, от которого заныли зубы. — Я всего лишь показываю им их же пороки, — проскрежетал Спектр. — Это не моя жестокость, Теламон. Это их собственная природа, доведенная до абсолюта. Это персональный ад для каждого из них. Разве я виноват, что их нутро так смердит? Я просто даю этому запаху форму. Цветы вокруг начали покачиваться быстрее, хотя ветра по-прежнему не было. Теламону показалось, что он слышит в их шелесте крики — далекие, приглушенные, доносящиеся из той самой хижины, где сейчас умирали его друзья. — Тебе ведь больно от мысли того, что твой дорогой Шедлетский уже становится лишь оболочкой? — голос Спектра стал еще более отчетливым, в нем проступила какая-то механическая насмешка. — Он больше не человек, Теламон. Он — сосуд для моего воображения. Ты видел, как он раздирал свои руки? Он искал в себе красоту, а нашел только мясо. Он так хотел выдернут маки, что превратил свою жизнь в их подобие. Скоро там ничего не останется. Ни памяти о жене, ни верности другу. Только пустая, выжженная скорлупа, внутри которой буду играть я. Теламон ничего не ответил. Каждое слово Спектра вонзалось в него, как каленая игла. Ему действительно было больно. Это была не физическая боль, которую можно было бы заглушить или вытерпеть. Это была боль божества, вынужденного наблюдать за гибелью своего творения, своей самой дорогой части. Он видел Шедлетского. Видел его в той грязной хижине, лежавшего на койке, сочащегося кровью и безумием. Он видел Кристину, лежащую в луже собственной крови и внутренностей, и Билдермена, который тонул в крови, не в силах что-либо сделать. Теламон мог бы протянуть руку. Он мог бы сжечь эту хижину дотла вместе со всем злом внутри, но правила этой «игры» были древнее его самого. Спектр был не просто врагом — он был тенью самой реальности. Теламон нахмурился, его янтарные глаза потемнели, становясь похожими на застывшую смолу. Он сжал кулаки так сильно, что золотые перья на его крыльях издали сухой, металлический скрежет. — Ты думаешь, ты победил? — прошептал Теламон, и пламя его нимба на мгновение стало кроваво-красным. — Ты думаешь, что если ты превратишь их в оболочки, то это всё? — Это весело, — просто ответил Спектр. — Разве это не достаточная причина? Смотри внимательнее, Теламон. Смотри, как твой Шедлетский просыпается. Смотри, как он ищет свои цветы. Это шоу только начинается. Вокруг Теламона тьма начала пульсировать, медленно поглощая цветочную поляну. Яркие краски маков тускнели, становясь серыми, как пепел. Теламон стоял неподвижно, его крылья были широко расправлены, словно он пытался закрыть ими весь этот мир от взора Спектра. Он знал, что Шедлетский еще не сдался. Глубоко внутри этой «оболочки» всё еще теплилась искра той ярости, которая когда-то сделала его тем, кем он был. Но хватит ли этой искры, чтобы не сгореть в пожаре персонального ада, который заботливо раздувал Спектр? Теламон молчал. Его кулаки всё еще были сжаты, а божественный свет нимба боролся с наступающей пустотой. Он не мог вмешаться напрямую, но он мог ждать. И в этом ожидании была такая тяжесть, что само пространство вокруг него начало трескаться, покрываясь сетью мелких, светящихся разломов. Спектр прав в одном — Шедлетский становился оболочкой. Но иногда именно в пустой оболочке рождается самый страшный шторм. И Теламон был готов увидеть этот шторм, даже если он уничтожит всё на своем пути. — Мы еще не закончили, Спектр, — бросил Теламон в пустоту. Ответом ему был лишь сухой, безжизненный треск статики. Цветочный мир начал рассыпаться, превращаясь в пыль, и Теламон почувствовал, как его сознание снова тянет вниз, к той гнилой хижине, к запаху крови и крикам Ту Тайма. К реальности, где боги могут только смотреть, как их любимцы превращаются в удобрение для чужого веселья. Я помогу тебе, Джон.

***

Я вижу всё. Мой нимб — костёр холодный, Янтарный взор пронзает плотный мрак. Твой мир, мой Джон, стал почвой плодородной, Где каждый стон — как распустившийся мак. Ты рвал себя, ища в крови бутоны, Ты жаждал цвета в серой пустоте, Но вместо лепестков — лишь плоти стоны И гниль, застывшая на сломанном холсте. Под ногтями не прах, а твои жилы, В разрезах — липкий страх и горький гной. О, Шедлетский, в тебе не бродят силы, Лишь "он" смеётся за твоей спиной. Кристина спит. Её живот распорот, Как поле, что не примет семена. А Дэвид... тишиной его рот скован, В его гортани плещется вина. Они — лишь тени в этой смрадной яме, Они — твой бред, твоя живая соль. Я наблюдаю, как в безумной драме Ты до конца играешь свою роль. Мои крылья — золото и ярость, Но перья не укроют от судьбы. От человека в тени лишь осталась малость: Осадок гнилостный и хрип немой мольбы. Статичный голос в черепе грохочет, Спектр строит сад на пепелище лиц. Он из тебя «веселье» выжать хочет, Не ведая ни меры, ни границ. Я сжал кулак. Мой нимб горит пожаром, Но я — лишь зритель твоего конца. Ты стал для бездны самым ценным даром, Теряя черты мужа и бойца. Спи, Джон. Твой сад — из мяса и обмана. Я здесь. Я жду. В сиянии и в бреду. Но заживёт ли в сердце твоём рана, Когда мы встретимся в твоём аду?