Цветы для могилы Шедлетского

Тишина в каюте была не спасительной, а давящей, ужасающей. Она просачивалась в уши, забивая их ватой, пропитанной запахом ржавчины, несвежего пота и чем-то еще, более омерзительным — чем-то, что Джон Шедлетский еще не мог назвать, но уже чувствовал, как оно ползет по коже. Каждый скрип корабельной обшивки отзывался в его истерзанной голове, как скрежет по стеклу. Допросы, уговоры, эти липкие взгляды выживших. Они преследовали его, их слова обволакивали, как паутина, угрожая задушить. "Где ты был, Джон?" "Что с тобой случилось?" "Вы еле стоите, Шедлетский!" Их голоса были зудящим, назойливым хором, каждая нота которого впивалась в его мозг, как игла. Эллиот, этот вечно суетливый Эллиот, с его чистыми бинтами и фальшивым сочувствием. Или же так казалось Шеду. Он прикасался к Джону так, словно тот был куском зараженного мяса, а затем торопливо отдергивал руки. Все они хотели ответов, но Шедлетский не мог дать их. Или не хотел. Потому что ответы были слишком гнилыми, слишком глубоко вросшими в его нутро. Он сидел на краю койки, скрючившись, как старый, сломанный манекен. Руки, перебинтованные Эллиотом, жутко чесались. Не просто чесались, а ползли. Под слоями марли что-то двигалось. Что-то тонкое, живое, царапающее изнутри. Это было не похоже на зуд заживающих ран. Это было ощущение мириадов крошечных лапок, беспокойно копошащихся под кожей, идущих прямо из глубины костей. Джон не мог больше выносить этого. Его пальцы, грязные от засохшей крови и еще чего-то, чего он не хотел признавать, вцепились в края бинтов. Каждый рывок отзывался тянущей болью, но она была ничем по сравнению с тем, что происходило внутри. "— Снять..."— прохрипел он, и звук собственного голоса был таким чужим, таким надтреснутым, будто его горло раздирали изнутри. С каждым снятым витком марли в ноздри бил приторно-сладкий, тошнотворный запах. Не запах гноя или медикаментов, а нечто гораздо хуже. Это был запах перезревших цветов, смешанный с влажной землей и чем-то гнилостным, словно разлагающийся труп пытался пахнуть духами. Бинты были не просто пропитаны кровью. Они были влажными от какой-то вязкой, зеленоватой слизи, и Джон увидел на них крошечные, едва заметные, темно-красные пятнышки – будто кто-то растер между волокнами марли лепестки. Когда последний, окровавленный кусок ткани упал на пол, Джон замер, а затем его желудок скрутило спазмом. Он сдавленно застонал, но даже не от боли, а от чистого, животного отвращения. Его предплечья были изуродованы. Нет, не просто ранами. Из рваных краев плоти, из алого месива мышц и сухожилий, пробивались тонкие, нежно-зеленые стебли. Они были похожи на червей, извивающихся из-под кожи. На их концах, медленно, с влажным, скользящим звуком, который Джон услышал внутри своей головы, распускались алые бутоны мака. Они были неестественно яркими, пухлыми, с мясистыми лепестками, на которых проступали темные, почти черные прожилки. Они были такими ярко-красными, что казались кровоточащими ранами сами по себе, зияющими отверстиями, через которые из него вытекала жизнь. "— Нет, — выдохнул Джон, его голос был лишь шепотом ужаса. — Нет. Нет, нет, нет, нет!" Он схватил один стебель, тот, что пророс прямо из глубокого пореза на предплечье, и дернул. Боль была невообразимой. Она пронзила его от кончиков пальцев до затылка, заставляя мышцы сводиться в судорогах. Он почувствовал, как что-то глубоко внутри натянулось и с влажным, отвратительным хрустом вырвалось наружу. Корень, толстый, как дождевой червь, длиной в несколько сантиметров, показался из раны, увлекая за собой клочья живой, пульсирующей ткани. Густая, темная, почти черная кровь хлынула, смешиваясь с гнойной слизью и частицами земли, которая, казалось, тоже проросла в его тело. Но маки не сдавались. На месте вырванного цветка, где осталась зияющая, пульсирующая дыра, тут же начал набухать новый бутон, его лепестки были влажными, почти скользкими. Шедлетский зарычал, теряя последние остатки рассудка. Он начал скрести свои руки ногтями, вонзая их в раны, раздирая кожу, чтобы вырвать эту мерзость, выкорчевать эту заразу, очистить себя от этой противоестественной, жуткой красоты. Он не замечал, как расширяет раны, как сдирает кожу лоскутами, как его пальцы, сами по себе, уже покрыты тонкими, едва заметными зелеными ростками, пробивающимися из-под ногтей. В его голове была только одна мысль, одно яростное, безумное желание: ничто, никто не должно жить внутри меня! Через десять минут он сидел, тяжело дыша, его грудь вздымалась и опускалась, как меха умирающего зверя. Он сидел среди кровавых ошметков бинтов, липких лепестков, и своих собственных кусков плоти, которые он вырвал вместе с корнями. Руки представляли собой сырое, пульсирующее месиво, но алые головки цветов продолжали тянуться вверх, жадно, медленно поворачиваясь к тусклому свету лампы. Казалось, они дышали, впитывая его жизнь с каждым толчком его сердца. Боль была его единственным спутником, его единственным собеседником. Она была честной, эта боль. Она была постоянной, и она была его. Шедлетский поднял голову. На стене, прикрепленная пожелтевшим скотчем, висела фотография. Брайтайз. При взгляде на неё в его груди что-то надломилось, словно сухая ветка. Она была его якорем, его единственным, мерцающим светом в этом прогнившем, умирающем мире. На снимке она улыбалась — той самой улыбкой, которая когда-то заставляла его забывать о холоде, о голоде, о вечном страхе. Добрая. Сильная. Нежная. Заботливая. Милая. Строгая. Его Брайтайз. Сейчас, глядя на её лицо сквозь пелену безумия и пульсирующей боли, он чувствовал, как внутри нарастает ледяной, парализующий ужас. Где она? В какой темноте она сейчас блуждает, пока он здесь гниет заживо в этой металлической коробке? Что, если это то же самое происходит с ней? Что, если она тоже превращается в удобрение для этих чудовищных цветов? "— Я найду тебя, — прошептал он, и изо рта на подбородок капнула темная, тягучая слюна. Она была такой же темной, как его кровь. — Слышишь? Я найду. И я вырву это из тебя, если оно там есть. Я вырву это из всех нас." А потом он вспомнил о Билдермене. Своем друге. Человеке, который всегда был как скала, крепкий, надежный, непоколебимый. Но сейчас эта скала дала трещину. Джон не знал, где он, но чувствовал его. Это было странное, мистическое чувство связи, похожее на фантомную боль в ампутированной конечности. Будто они оба были натянутыми струнами, и струна Билдермена вот-вот лопнет, или, что еще хуже, будет разорвана на тонкие, сочащиеся волокна. Что-то было не так. Глубоко внутри, там, где раньше была интуиция, теперь копошилась холодная, склизкая, гниющая масса. Билдермен был в беде, и эта беда была того же отвратительного, органического рода, что и цветы в ранах Шедлетского. Он чувствовал это так же ясно, как пульсацию в своих искалеченных венах. Джон снова посмотрел на свои руки. Один из маков расцвел прямо в центре ладони. Его мясистые, темные лепестки дрожали в такт сердцебиению, которое, казалось, исходило уже не от его груди, а от этого пульсирующего цветка. Шедлетскому показалось, что цветок смотрит на него. Что у каждого бутона есть крошечный, невидимый, злорадный глаз, жадно изучающий его страдания, упивающийся ими. Они были живыми. Они были сознательными. Он закрыл глаза, но стало только хуже. В темноте перед веками поплыли образы, более четкие, более жуткие, чем сама реальность. Он видел Брайтайз, но её лицо медленно, мучительно превращалось в огромный, разбухший красный мак, из глазниц которого сочилась темная жидкость. Он видел Билдермена, стоящего на коленях в поле этих цветов, и его тело медленно растворялось, превращаясь в густую, плодородную жижу, становящуюся удобрением для этой бесконечной алой пустоты. Из его рта, вместо слов, вылетали лепестки, окровавленные и влажные. "— Уходите из моей головы!" — закричал он, вцепляясь в свои волосы, рвя их вместе с клочьями кожи, и раскачиваясь взад-вперед, как безумный. Стены каюты начали медленно сужаться. Или это ему только казалось? Ржавчина на металле превращалась в запекшуюся кровь, ползающую по переборкам. Лампа на потолке мигала, и в каждом промежутке темноты Джону мерещились тени, стоящие в углах. Это были не люди. Это были высокие, иссохшие фигуры, скрученные в неестественных позах, с лицами, заросшими цветами, их конечности были сплетены из корней и стеблей. Они беззвучно смеялись, их головы качались, и с каждой их головой падал алый лепесток. Он снова посмотрел на фотографию. Брайтайз больше не улыбалась. Ему казалось, что её глаза полны слез, но это были не слезы, а капли темной, вязкой смолы. А на заднем плане, за её спиной, колыхалось алое, бесконечное море, состоящее из этих же цветов, тянущихся к ней, обвивающих её. "— Ты тоже там, да? — спросил он у фотографии, и его голос был полон отчаяния, смешанного с безумной надеждой. — Ты ждешь меня в этом саду?" Его пальцы, все еще покрытые кровью и землей, коснулись глянцевой поверхности снимка, оставляя грязный, мерзкий след на её щеке. Он потянулся, чтобы стереть его, но лишь размазал, и теперь лицо его любимой женщины было испоганено кровавой, жирной полосой. В этот момент он окончательно сломался. Рассудок, и так державшийся на тонкой, гниющей ниточке, лопнул с сухим, мерзким щелчком, как пересохшая кость. Шедлетский начал смеяться. Это был сухой, лающий, хриплый звук, переходящий в булькающий кашель. Он смеялся над тем, как нелепо всё обернулось. Великий Джон Шедлетский, выживший в стольких переделках, теперь превращается в клумбу, в гниющее удобрение для чудовищных цветов. В его смехе не было веселья, только надрывное, полное отчаяния безумие. Он снова принялся за свои раны. Теперь он действовал медленнее, методичнее, почти ритуально. Он находил корень, глубоко впивался в него пальцами, чувствуя, как его ногти рвут собственную плоть, и тянул, наслаждаясь тем, как боль прошивает всё тело от кончиков пальцев до затылка. Эта боль была доказательством того, что он всё еще человек. Что он еще не полностью стал частью этого кошмара. Что он еще сопротивляется. Но это было ложью. Он просто наслаждался агонией, как единственной формой существования. "— Билдермен... — простонал он. — Ты тоже это чувствуешь? Эти корни в своих венах? Ты чувствуешь, как они ползут, как они разрывают тебя изнутри?" Ему представилось, как Билдермен стоит где-то далеко, на краю обрыва, но его тело уже не его, оно сплетено из толстых, мясистых стеблей, и из его рта вместо слов вылетают не лепестки, а черные, отвратительные семена. Эта картина была настолько яркой, настолько реальной, что Джон на мгновение забыл, где находится. Ему почудился запах озона и приближающейся бури, несущей с собой не дождь, а кровавые осадки. В каюту кто-то постучал. "— Джон? Ты в порядке? Мы слышали шум" — голос Эллиота звучал приглушенно, искаженно, как будто доносился из-под воды. В нем слышался испуг и торопливость. Шедлетский замер. Его глаза бешено вращались в глазницах. Он посмотрел на свои руки — на это кровавое месиво, на прорастающие, пульсирующие цветы, на пол, усеянный его собственной, разлагающейся плотью. Если они войдут, они увидят. Они поймут, что он уже не один из них. Они запрут его, как прокаженного, или, что еще хуже, попытаются «вылечить». А лечить здесь было нечего. Это была не болезнь. Это была трансформация. Пожирание. Они хотят это вырвать. Они хотят меня разрушить. "— Уходи! — закричал он, и его голос сорвался на визг, полный первобытного ужаса и ярости. — Не входи сюда! Не смей!" "—Шед, открой дверь. Нам нужно осмотреть раны. Бинты нужно сменить. Срочно!" Бинты. Опять эти проклятые бинты. Они хотят спрятать правду под слоями белой марли, заглушить запах гнили, спрятать эти живые, пульсирующие цветы. Но правда прорастает сквозь всё. Она гниет и цветет. Шедлетский вскочил с кровати. Ноги подкосились, и он едва не рухнул, но успел ухватиться за стол, покрытый слоем грязи и какой-то черной слизи. Фотография Брайтайз, его единственная святыня, его последнее напоминание о человечности, упала на пол, в лужу его крови. Он зарычал и попытался поднять её, но его пальцы были слишком скользкими от крови, гноя и цветочной слизи. "— Кристина..." — прошептал он, чувствуя, как к горлу подступает ком, но не из-за эмоций, а из-за того, что его собственная гниль подступала к пищеводу. " — Прости меня. Я... я не могу это остановить. Оно... оно хочет тебя тоже." Он начал скрести пол, пытаясь подцепить снимок, но вместо этого лишь размазывал кровь и грязь по лицу жены на фото, делая его неузнаваемым, ужасным, как маска смерти. В этот момент он окончательно утратил связь с реальностью. Ему показалось, что маки на его руках начали шептать. Сотни маленьких, вкрадчивых, ехидных голосов, сливающихся в один гул, похожий на жужжание мух над падалью. Они звали его. Они обещали покой. Они говорили, что Брайтайз уже там, в их мягких, гниющих объятиях, и что Билдермен скоро присоединится к ним. Нужно просто перестать сопротивляться. Нужно просто дать корням прорасти в самое сердце, дать им вонзиться в мозг. Джон рухнул на пол, прислонившись спиной к холодному, грязному металлу койки. Он перестал вырывать цветы. Он просто смотрел, как их стебли медленно, но неумолимо обвивают его запястья, как их нежные, но мясистые листья касаются его израненной кожи, будто лаская её. "— Так красиво", — пробормотал он, глядя в пустоту, но в его голосе не было восхищения, только безумное, жуткое принятие. Его взгляд затуманился. Каюта начала растворяться. Стены исчезали, сменяясь бесконечным горизонтом, залитым закатным солнцем, но солнце было кроваво-красным, а горизонт — липким. И повсюду, куда ни глянь, колыхались алые, пульсирующие маки. Ветер доносил до него искаженный, жуткий смех Брайтайз и неестественно уверенный, но пустой голос Билдермена. Они были где-то там, впереди. В самой гуще этого кровавого, гниющего сада, в который превратился весь мир. Шедлетский закрыл глаза. Из его ран продолжали расти цветы, жадно поглощая остатки его человечности, превращая его в живой, гниющий памятник безумию и утрате. За дверью всё еще слышался голос Эллиота, но для Джона это был лишь шум далекого, мертвого мира, к которому он больше не имел никакого отношения. Он был дома. В своем собственном, цветущем аду. Боль в руках притупилась, сменившись странным, тяжелым оцепенением. Джон чувствовал, как корни проникают глубже, оплетая кости, прошивая сухожилия, будто вышивая на его теле какой-то чудовищный, органический узор. Это было похоже на медленное утопление в густом, сладком, но тошнотворном сиропе, который просачивался в каждую клетку его тела. "— Шед! Мы выламываем дверь!» — донесся крик Гостя 1337, в котором теперь была настоящая паника. Удар. Еще один, более сильный. Петли застонали, металл заскрежетал, а деревянная обшивка двери треснула с сухим, хрустящим звуком. Шедлетский даже не шелохнулся. Он смотрел на фотографию, лежащую в луже его собственной крови и цветочной слизи. Лицо Брайтайз теперь было почти неразличимо под слоем бурой жижи, превратившись в нечто отвратительное. «Скоро, любимая, — подумал он. — Совсем скоро мы будем едины». Он представил, как его сердце делает последний толчок, и из него пробивается самый крупный, самый алый мак, разрывая плоть груди, раскрывая свои мясистые лепестки навстречу вечной, цветочной тьме. Дверь с грохотом распахнулась, вырванная с корнем из петель. В каюту ворвался свет из коридора, ослепительно яркий, холодный, безжалостный. Шедлетский прищурился, глядя на темные силуэты людей, застывших в проеме. "— О, Господи..." — выдохнул Дуссекар , и в этом выдохе была смесь ужаса и тошноты. Джон посмотрел на них. На его лице играла слабая, безумная, почти блаженная улыбка. Его руки, превратившиеся в два кровавых, пульсирующих букета, покоились на коленях, медленно качаясь в такт его умирающему сердцу. Из его ноздрей, как тонкие нити, тянулись едва заметные зеленые усики. "— Посмотрите, — прошептал он, обращаясь к теням, его голос был скрипучим, как ржавая дверь. — Они расцвели. Разве они не прекрасны? Разве они не совершенны?" Но в ответ был только омерзительный ужас в глазах Эллиота, чей рот был прикрыт рукой, и крик, который Джон уже не слышал. Потому что в его голове наконец-то наступила тишина. Тишина, пахнущая маками, гнилью и старой, запекшейся кровью. Мир окончательно сузился до размеров одного лепестка. Красного. Мокрого. Живого. Гнилого. Шедлетский закрыл глаза и позволил корням дотянуться до сердца, вонзиться в него, высосать последние капли его человечности. В каюте воцарился хаос, крики, стоны ужаса, но для него всё уже закончилось. Он шел по бескрайнему алому полю, но это было поле гниения и разложения. И впереди, среди колышущихся, пульсирующих цветов, он наконец-то видел две фигуры, которые ждал больше всего на свете. Они были сплетены из корней и стеблей, их лица были ужасными, но для него они были Брайтайз и Билдерменом. И он знал, что теперь они никогда не расстанутся. Потому что они все стали частью одного и того же кошмара, который он теперь называл своим домом. Раны больше не болели. Цветы победили. Шедлетский больше не был одинок в своем безумии. Он был окружен ими - алыми маками, растущими из его собственной души, из его внутренностей. И в этом была какая-то странная, извращенная справедливость, какое-то ужасающее завершение. "— Кристина.. — его последний вдох был тихим, почти растворяющимся в воздухе. — Я здесь... с тобой." Его голова бессильно опустилась на грудь, но не просто опустилась. Один из стеблей, проросших из его шеи, согнулся, словно кланяясь. На полу, рядом с его рукой, распустился последний, самый яркий, самый отвратительный цветок, окрашивая серый металл каюты в цвет неминуемого конца, в цвет гниющей, но вечной жизни. Корабль продолжал свой путь сквозь тьму, неся в своем чреве человека, который перестал быть человеком, превратившись в сад для боли, которая никогда не увянет, в воплощение живого кошмара. Смеркалось. Или, быть может, это просто его глаза окончательно затянуло алой, слизистой пеленой. Джон Шедлетский больше не чувствовал холода. Он больше не чувствовал страха. Только мерное, усыпляющее покачивание цветов в его венах, и беззвучное, шелестящее пение тысяч лепестков, которые стали его новой реальностью. Тишина вернулась. Но на этот раз она была настоящей. Тяжелой. Удушающей. И полностью, безвозвратно мертвой.

***

Резкий вдох, похожий на всхлип утопленника, вырвался из груди Шедлетского. Реальность ворвалась в его сознание ледяным душем, смывая алые поля маков и шепот призраков. Он резко дернулся, пытаясь сесть, и тут же взвыл от острой, обжигающей боли в руках. Это не была та тупая, тягучая боль от корней. Это была живая, пульсирующая агония разорванной плоти. Джон часто задышал, глядя перед собой остекленевшим взглядом. Перед глазами всё еще плыли багровые пятна, но каюта медленно обретала свои истинные очертания: грязный пол, тусклая лампа, обшарпанные стены. "— Джон? Джон, тише, не дергайся!" — раздался механический, но полный тревоги голос. Перед ним возник экран Вироники. На её цифровом лице, экране, светились огромные, дрожащие пиксельные глаза, выражающие крайнюю степень обеспокоенности. Она засуетилась, её руки мелко дрожали, издавая тонкий электрический писк. "— Эллиот! Скорее! Он пришел в себя, но ему плохо! "— крикнула она в сторону двери. Через секунду в каюту вбежал Эллиот. В руках он сжимал металлический лоток с новыми стерильными бинтами, флаконами антисептика и шприцем с обезболивающим. Его лицо было бледным, пот катился по вискам. Следом за ним, заполнив собой проем двери, вошел Гость 1337. Солдат замер, его тяжелый взгляд скользнул по фигуре Шедлетского. "— Хэй, приятель, ты как?" — негромко спросил синеволосый, и в его обычно грубом голосе проскользнули нотки искреннего сочувствия. Он видел многое на поле боя, но вид человека, который методично раздирает самого себя, всегда вызывал у него тяжелый холодок в желудке. Джон не ответил. Он смотрел на свои руки. Его трясло мелкой, неукротимой дрожью. Эллиот уже опустился на колени рядом с койкой. Он осторожно взял Шедлетского за предплечье. То, что Джон увидел, заставило его сердце пропустить удар. Никаких маков. Никаких нежных лепестков или зеленых стеблей. Вместо «чудесного сада» он увидел кошмарное дело рук своих. Его предплечья были превращены в кровавое месиво. Кожа была содрана длинными, неровными полосами — следы его собственных ногтей, которые он вонзал в себя в безумном порыве «выполоть сорняки». Раны были глубокими, рваными, края их уже начали подпухать. Под ногтями Джона забились ошметки его же собственной кожи и запекшаяся кровь. Никакого гноя, никакой черной слизи — только обычная, человеческая кровь, густо пропитавшая остатки старых бинтов и простынь. "— О боже, Джон... — выдохнул Эллиот, аккуратно очищая рану смоченным в спирте тампоном. — Ты же сам себя чуть до кости не обглодал." Шедлетский почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Галлюцинация была настолько яркой, настолько убедительной, что теперь реальность казалась ему еще более пугающей. Он сходил с ума. Его мозг, не выдержав потери Брайтайз и неизвестности о судьбе Билдермена, начал пожирать сам себя, подсовывая вместо боли и горя сюрреалистичные образы. "— Мне... мне казалось... там были цветы" — прошептал Джон, его голос был сухим, как шелест старой бумаги. "— Красные маки. Они росли из меня." Эллиот и Гость переглянулись. В каюте повисла тяжелая тишина. Только Вироника тихо пищала, анализируя состояние Шедлетского. "— Это шок, приятель. Просто шок" — глухо сказал Гость 1337, кладя тяжелую ладонь в бронированной перчатке на плечо Джона. "— Твоя голова решила, что так будет проще. Но цветов нет. Есть только мы. И нам нужно, чтобы ты выкарабкался." Эллиот тем временем ловко ввел иглу в вену Шедлетского. "— Сейчас станет легче. Боль уйдет, и ты поспишь. По-настоящему поспишь, без этого... сада." Пока в каюте Шедлетского шла тихая борьба за его остатки рассудка, в другом конце коридора, в небольшом отсеке, служившем чем-то вроде зоны отдыха, разговаривали двое других. Шанс сидел на ящике, нервно постукивая пальцами по полям своей неизменной шляпы-федоры. Его лицо было напряженным, а в глазах читалось нескрываемое раздражение, смешанное с тревогой. "— Йо, чувак, он совсем с катушек съехал! "— сказал Шанс, обращаясь к стоящему напротив Дуссекару. "— Ты видел его глаза? Он же нас всех за сорняки примет и глотки перережет, пока мы спать будем. Шед всегда был ну с придурью, Хотя это даже было смешно , но это ... это уже за гранью. Он невменяем!" Дуссекар стоял прямо, заложив руки за спину. Его лицо оставалось беспристрастным, но в позе чувствовалось глубокое раздумье. Он поправил свой воротник и посмотрел на Шанса долгим, укоризненным взглядом. "— Мой товарищ, Шанс, прошу, выслушай своего друга преданного" — голос Дуссекара звучал размеренно, с той характерной торжественностью, которая часто раздражала окружающих, но сейчас она казалась единственной опорой нормальности. " — Я говорю тебе: наш Шедлетский переживает не самые лучшие времена. Его разум — это крепость, подвергшаяся жесточайшей осаде. Он потерял всё, что было ему дорого. Его жена, его лучший друг... Мы не имеем права судить его за то, что стены этой крепости начали рушиться." Шанс фыркнул, поправляя федору на голове. "— Крепость, осада... Дусс, ты как всегда в своем репертуаре. Но реальность такова: он опасен. Он сам себя калечит. Что, если в следующий раз ему померещится, что цветы растут из твоей тыквы-головы?" Дуссекар слегка наклонил голову, его голос стал мягче, но в нем зазвенела сталь. "— Но наша сплоченность может помочь ему с его трудным состоянием. Мы — всё, что у него осталось. Если мы отвернемся от него сейчас, если признаем его «сумасшедшим» и бросим, то мы ничем не лучше той тьмы, что бродит снаружи. Мы должны быть его якорем, Шанс. Его связью с этим миром." Шанс отвел взгляд, глядя на облезлую краску на полу. Его бравада заметно поутихла. "— Ну, не знаю... — буркнул он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Просто это всё чертовски жутко. Видеть его таким... как будто от старого Шеда осталась только оболочка, наполненная кошмарами." "— Оболочка заживет, — уверенно произнес Дуссекар. — Главное — не дать кошмарам выплеснуться наружу. Мы будем следить за ним. Мы будем рядом. Это наш долг, мой преданный друг." В коридоре послышались шаги Эллиота. Он вышел из каюты Джона, выглядя совершенно измотанным. Его одежда была перепачкана кровью Шедлетского, а руки всё еще дрожали. "— Он заснул, — коротко бросил медик, проходя мимо них. — На этот раз без маков. Надеюсь." Шедлетский действительно спал. Но даже в глубоком, вызванном лекарствами сне, он чувствовал, как фантомные корни всё еще скребутся где-то на задворках его сознания, ожидая момента, когда он снова закроет глаза и останется один на один со своей пустотой. В тишине каюты лишь тихий шелест вентиляции напоминал о том, что он всё еще жив. Но надолго ли хватит этой жизни, если его единственный мир теперь состоял из боли, крови и призраков тех, кого он так отчаянно пытался найти? Снаружи за бортом выл ветер пустошей, а внутри корабля росло другое, не менее страшное безмолвие. Шедлетский был на грани, и никто не знал, в какую сторону он шагнет, когда проснется в следующий раз.

***

Комната 1х была не просто помещением, она была живым организмом, переваривающим тех, кто оказался внутри. Стены, покрытые липким налетом конденсата и старой крови, казалось, вибрировали от немого крика. Воздух здесь был настолько густым, что его можно было резать ножом: тяжелый, удушливый запах застарелого гноя, испражнений и острого, металлического аромата свежего распада. Кристина, которую когда-то называли Брайтайз , Блестящие глазки, даже смешная и милая кличка, псевдоним. Она сидела привязанной к облезлому деревянному стулу. Её псевдоним теперь казалось злой шуткой. Её глаза не сияли; они были обведены глубокими черными тенями, а склеры налились кровью от постоянного давления и слез. На её теле живого места не осталось. Те раны, что были получены раньше, начали затягиваться неровными, уродливыми рубцами, но многие из них воспалились. Желтовато-зеленая корка гноя покрывала глубокие порезы на бедрах и плечах, и при каждом движении эта корка трескалась, выпуская наружу мутную, желтую сукровицу. Ей было плевать. Боль давно стала её фоновым шумом, единственным доказательством того, что она еще не превратилась в кусок мяса. Она методично, с животным упорством, терлась запястьями о грубую веревку. Кожа давно стерлась до мяса, обнажив белесые нити сухожилий. Веревка пропиталась её лимфой и кровью, становясь скользкой. Кристина закусила губу так сильно, что зубы вошли в плоть, и рванула руки в последний раз. Раздался резкий, сухой звук — это не веревка лопнула, а её собственный ноготь на большом пальце вывернулся с корнем, зацепившись за узел. Брызнула темная, горячая кровь. Кристина даже не вскрикнула. Она лишь почувствовала, как пальцы наконец выскользнули из петель. С глухим стуком она повалилась на пол вместе со стулом, а затем, извиваясь, как раздавленный червь, освободила ноги. На другом конце комнаты, в тени, которую едва разгоняла мигающая лампа, находился Дэвид. Билдермен. Если бы Шедлетский увидел его сейчас, он бы не узнал своего друга. Дэвид больше не был человеком. Это был комок изломанных костей и разодранных мышц. Его лицо представляло собой сплошную гематому, из которой едва виднелись щелки глаз. Он хрипел. Этот звук был самым страшным в комнате — влажное, булькающее клокотание. Кровь, стекавшая из разбитого носа и разорванного неба, затекала ему в гортань, и он медленно тонул в собственной жидкости. Каждый вдох давался ему с титаническим трудом, сопровождаясь свистом и хлюпаньем. Кристина поползла к нему. Пол был ледяным и липким. Под её животом размазывалась слизь, смешанная с грязью и остатками её собственных бинтов. Она оставляла за собой влажный, темный след, похожий на путь улитки в аду. "— Дэвид..." — выдохнула она, добравшись до его ног. Её пальцы, лишенные ногтя, пульсировали от боли, оставляя кровавые отпечатки на его разодранных штанах. Билдермен дернулся. Его веки затрепетали. Он с трудом смог как-то повернуть голову к ней. В на его лице не было надежды, только бесконечная, выжигающая нутро усталость. "— Кристина..." — его голос был похож на скрежет камней в бетономешалке. Он закашлялся, и изо рта на грудь выплеснулся сгусток темной, почти черной крови, похожий на слизняка. "— Не делай этого... не надо." "— Я вытащу нас, Дэвид... мы уйдем... Джон найдет нас... "— она шептала это скорее для себя, пытаясь ухватиться за ускользающую реальность. "— Мы и так слишком слабы" — Дэвид кряхтел, каждое слово вырывалось из него вместе с розовой пеной. "— Он вернется. Он продолжит... истязать. Снова и снова. Кристина... прошу. Если в тебе осталась хоть капля милосердия... убей меня." Кристина замерла. Её рука, тянувшаяся к узлам на его запястьях, задрожала. "— Я больше не смогу видеть мир, Кристина. Я уже инвалид на всю жизнь. Мои кости... они превратились в труху. Я чувствую, как легкие наполняются гнилью. Пожалуйста. Прекрати это." "— Дэвид... прости меня... но я не смогу..." — Брайтайз зарыдала. Её лицо уткнулось в край матраса, на котором лежал Билдермен. Матрас был насквозь пропитан застарелыми выделениями, он пах смертью, но для неё это было единственное место, где она могла спрятать свои слезы. Она вдыхала этот запах гниения, и он казался ей теперь естественным, единственно возможным. Дэвид отвернул голову. Его дыхание стало еще более прерывистым. "— Тогда... уходи сама. Оставь меня этой темноте. Но заклинаю тебя... передай Джону... передай ему, что он — лучшее, что происходило в моей жизни. Он был моим братом. Скажи ему... чтобы он не искал нас. Пусть живет." Кристина подняла голову. Её взгляд упал на стол, стоявший неподалеку. Там, среди грязных инструментов, которые использовал их мучитель, лежал нож. Обычный кухонный нож, но его лезвие было покрыто слоями засохшей и свежей крови. Оно блестело в свете лампы, как обещание. Она больше не чувствовала надежды. Надежда была выжжена из неё теми долгими часами, когда она слушала крики Билдермена и ждала своей очереди. Она поняла, что Билдермен прав. Они не выберутся. А если и выберутся — они никогда не станут прежними. Они уже были мертвы внутри, просто их тела еще продолжали по инерции качать кровь и чувствовать боль. Кристина доползла до стола. Её движения были дергаными, ломаными. Она схватила нож. Рукоятка была липкой от чьего-то жира. Она посмотрела на Дэвида. Она не могла убить его. Это было выше её сил — вонзить сталь в того, кто был ей вторым братом. Но и оставить его здесь, зная, что его ждет, было невыносимо. И уходить одной в эту холодную пустошь, неся на себе груз его смерти, она тоже не могла. "— Прости меня, Дэвид, — прошептала она. — Прости, что я такая слабая. Прости, что я даже не смогу уйти без тебя..прости, но я не смогу передать слова моему Джону.." Она села на пол, прислонившись спиной к холодной ножке стола. Её пальцы крепко сжали рукоятку ножа. Она посмотрела на свой живот — бледная, покрытая синяками и гнойниками кожа, под которой когда-то могла зародиться жизнь. Теперь там была только пустота. Она приставила острие к верхней части живота, чуть ниже ребер. Металл был обжигающе холодным. Кристина закрыла глаза, представляя лицо Джона. Его улыбку, его руки, которые когда-то обнимали её так нежно. "— Джон..." — её шепот утонул в хрипе Билдермена. Она резко, всем телом, навалилась на рукоятку. Сталь с чавкающим звуком вошла в плоть. Кристина широко раскрыла глаза, из горла вырвался не крик, а свистящий выдох. Она почувствовала, как нож разрывает слои кожи, жира, как он натыкается на сопротивление мышц и, наконец, проваливается внутрь, в теплое, влажное нутро. Она не остановилась. Закусив губу до хруста, она потянула нож вниз и вбок. Послышался мерзкий, влажный треск разрываемой ткани. Горячая, густая кровь мгновенно залила её руки, стекая по локтям на пол. Запахло чем-то кислым — желудочным соком и теплым железом. Внутри живота началось странное движение. Из разреза, вместе с потоком крови, начали вываливаться петли кишечника — скользкие, розово-серые, блестящие в тусклом свете. Кристина смотрела на них с каким-то отстраненным любопытством. Это было похоже на тех самых червей, что мерещились Джону, только эти были настоящими. Боль была такой абсолютной, что она перестала быть болью. Это был белый шум, заполнивший всё сознание. Она чувствовала, как жизнь вытекает из неё огромными, пульсирующими толчками. Билдермен услышал звуки — этот влажный шелест и тяжелое дыхание. Пустые глазницы лишь гноились, но Дэвид уже мог понимать , что случилось с Кристиной. Его мозг достраивал изображение по отвратительным звукам, которые он слышал. Этот склизкий звук, глухой стук тела, были просто , до тошноты, отвратительны. В реальности она сидела в растущей луже собственной крови, её руки были погружены в разверстую рану на животе, словно она пыталась удержать то, что уже нельзя было вернуть. Её лицо было смертельно бледным, почти прозрачным. "— Кристина... что... что ты..". — Дэвид захлебнулся кровью, его тело забилось в конвульсии. Она посмотрела на него и слабо улыбнулась окровавленным ртом. "— Теперь... мне не... больно... Дэвид..." Её веки начали тяжелеть. Она почувствовала, как холод подбирается к сердцу. Нож выпал из её ослабевших пальцев, звякнув о пол. Кристина завалилась на бок, её кишки выскользнули из раны на липкий пол, смешиваясь с грязью и гноем. В каюте Шедлетского в этот момент он дернулся во сне, чувствуя, как внутри него что-то окончательно оборвалось. Брайтайз лежала на полу комнаты 1х, её взгляд был устремлен в потолок, который медленно растворялся в наступающей тьме. Последнее, что она чувствовала — это тепло собственной крови, которая медленно остывала на её коже. Дэвид остался один. Он повернул голову , с трудом, в сторону звуков, которые он слышал. Он из-за отсутствия глаз не видел , но Билдермен понимал, что около него тело своей подруги, кровавое месиво, которое когда-то было прекрасной женщиной. Он хотел кричать, но из его горла вырывался только кровавый пузырь. Он был заперт в этой комнате с трупом той, кого Джон любил больше всего на свете. И он знал, что его собственные страдания только начинаются. Тьма в комнате 1х стала абсолютной. Смерть забрала одного, оставив второго гнить заживо в ожидании мучителя. А где-то далеко Шедлетский продолжал видеть свои алые маки, не зная, что самый главный цветок его жизни только что был срезан самым жестоким способом.