Цветы для могилы Шедлетского

Голоса выживших в голове Шедлетского больше не напоминали обычный шум. Теперь это был сплошной, вибрирующий гул, похожий на рой жирных мясных мух, запертых в жестяной банке его черепа. Голоса переплетались, накладывались друг на друга, превращаясь в липкую массу обвинений и стонов. Он чувствовал, как каждый звук физически ввинчивается в его мозг, оставляя после себя жгучие борозды. Стены его комнаты, которые являлись почти сгнившими бревнами, начали медленно, со скрежетом двигаться внутрь. Джон видел, как из стыков между бревнами сочится темная, густая жидкость, похожая на деготь, смешанный с несвежей кровью. Кора пузырилась, словно под ними копошились тысячи мелких личинок. Комната сжималась, превращаясь в тесную, зловонную камеру. Тёмные силуэты, затаившиеся в углах, стали отчетливее. У них не было лиц — лишь гладкие, восковые маски, из пор которых медленно вытекала серая слизь. Они не шли, они удлинялись, вытягивая свои неестественно тонкие конечности в сторону кудрявого. И снова маки. Эти проклятые красные цветы теперь не просто снились ему — они стали частью его зрения. Он видел, как алые бутоны раскрываются на трещинах в потолке, как их корни, похожие на красные вены, пробиваются сквозь бетон. Маки расцветали не только на его собственном истерзанном теле, которое он видел в кошмарах, но и на всём, что его окружало. Взгляд Джона, затуманенный безумием, остановился на Эллиоте. Друг стоял совсем рядом, но в глазах Шедлетского он уже перестал быть человеком. Джон увидел, как на шее Эллиота, прямо над пульсирующей жилой, кожа начала натягиваться и багроветь. Ткани расходились с тихим, влажным треском, и из этой живой раны начал прорастать бутон. Он был ярко-алым, почти светящимся в полумраке комнаты. Лепестки, покрытые мелкой сеткой капилляров, медленно разворачивались, источая тошнотворный, приторный запах разложения. Джон почувствовал, как в его груди закипает дикая, неуправляемая ярость, смешанная с извращенным желанием «помочь». Его пальцы судорожно скрючились, ногти впились в собственные ладони до крови. Он видел, как корни мака проникают глубоко под кожу Эллиота, обвивая гортань и трахею. «Надо сорвать его. Надо вырвать эту заразу», — билась в голове единственная мысль. Шедлетский уже приготовился к прыжку. Он представлял, как его пальцы вонзятся в мягкую, податливую плоть чужой шеи. Он хотел разодрать глотку Эллиоту, пробиться сквозь слои мышц и связок, чтобы добраться до самого основания цветка. В его воображении кровь должна была хлынуть фонтаном, горячая и густая, заливая ему руки и лицо, смывая ту фальшь, которую он видел вокруг. Убить, чтобы спасти. Разорвать живое мясо, чтобы уничтожить проклятое растение. Зубы Джона оскалились в болезненной гримасе, а из горла вырвался низкий, утробный рык.

***

В это же время, в совершенно другой части этого кошмарного мира, 1х1х1х1 переступил порог своей комнаты. Воздух здесь был настолько тяжелым от вони, что его, казалось, можно было резать ножом. Запах гнилого мяса, смешанный с едким ароматом аммиака и застоявшейся сукровицы, был для него лучшим приветствием. Он глубоко вдохнул, жмурясь от удовольствия, словно вдыхал аромат редчайших благовоний. Он прошел вглубь комнаты, и его сапоги с липким чавканьем отрывались от пола, покрытого слоем засохших биологических жидкостей. Увидев пустующий стул, на котором еще недавно кто-то мучился, 1х недовольно нахмурился, но его раздражение быстро сменилось злорадным любопытством, когда он перевел взгляд на кровать. Там лежал Билдермен. Когда-то могущественный администратор теперь представлял собой жалкое, разбитое корыто. 1х1х1х1 подошел ближе, рассматривая его лицо. У Билдермена больше не было глаз. На их месте зияли две глубокие, неровные воронки, края которых были покрыты засохшими корками черной крови. Внутри пустых глазниц копошились мелкие белесые черви, доедающие остатки зрительных нервов. Глубина этих дыр казалась бесконечной, уходящей прямо в пустоту его сломленного разума. Лицо Билдермена было бледным, как сырое тесто, и покрыто сетью мелких трещин, из которых сочилась мутная желтоватая жидкость. Затем 1х посмотрел на пол рядом с кроватью и разразился хриплым, каркающим смехом. Там лежало то, что осталось от Брайтайз. Кристина больше не была похожа на девушку. Она была просто кучей изуродованной плоти. Ее живот был разрезан по горизонтали — грубый, неровный разрез шел от одного бока до другого, прямо посередине талии. Края раны широко разошлись в стороны, обнажая внутреннее содержимое ее тела. Разрез был сделан настолько небрежно, что кожа вокруг него была разорвана и висела лохмотьями. Из зияющей пустоты живота вывалились петли кишечника, серые и раздутые от газов. Они лежали на грязном полу, словно гигантские жирные черви, медленно остывая. Между ними виднелись куски печени, которая приобрела мерзкий фиолетовый оттенок, и разорванный желудок, из которого на доски пола вытекла едкая, зловонная жижа, разъедающая дерево. 1х1х1х1 подошел к телу и с наслаждением пнул его тяжелым сапогом прямо в область раскрытого живота. Звук удара был отвратительным — мокрым, хлюпающим, словно кто-то ударил палкой по ведру с потрохами. От сильного толчка тело Кристины дернулось, и из вспоротого брюха в разные стороны брызнул фонтан перемешанных соков: гной, застоявшаяся кровь, мутная сукровица и желчь. Мелкие капли этой смеси долетели до стен, оставляя на них жирные, вонючие полосы. Одна из петель кишечника выскользнула дальше на пол, оставляя за собой мокрый след. — Фиалка не выжила, — ухмыльнулся 1х, обнажая свои неестественно белые зубы. Он посмотрел на Билдермена, чье дыхание было едва уловимым. — А посмотрим, выживешь ли ты, Билдермен? Он наклонился к самому лицу Билдермена, вглядываясь в пустые, кишащие личинками глазницы. 1х1х1х1 чувствовал исходящий от мужчины холод. — Знаешь, — прошептал 1х, и его голос был похож на шуршание сухой чешуи. — Она так забавно кричала, когда я ей вырывал глаз. Хм, интересно, а пыталась удержать ли она свои внутренности руками? Интересно, но думаю они просто выскальзывали между ее пальцев, как мокрое мыло. А ты... ты даже не можешь этого увидеть. Ты только слышишь этот запах. Жаль , что я тебе раньше времени лишил зрения. Хотя бы рассказал мне, как она сделала. Но ты слышишь, как она гниет прямо у твоих ног? 1х1х1х1 выпрямился и снова посмотрел на распоротый живот Кристины. Внутри темной полости, среди месива органов, он заметил движение. Там, в самой глубине, среди гнили и крови, начал проклевываться крошечный красный росток. Еще один мак, питающийся смертью той, кто когда-то была живой и яркой. Он повернулся к Билдермену и резко схватил его за подбородок, вдавливая пальцы в дряблую щеку. — Скоро и из тебя что-нибудь вырастет, — процедил 1х. — Но я позабочусь о том, чтобы этот процесс был максимально долгим. Ты будешь чувствовать, как каждый корень раздвигает твои ребра, как стебли оплетают твой позвоночник. Ты станешь моим личным садом, Билдермен. Самым прекрасным и самым уродливым местом в этом мире. 1х1х1х1 отошел от кровати, его шаги сопровождались липким звуком прилипающей к полу подошвы. Он подошел к окну, за которым висела вечная, густая мгла, и начал что-то тихо напевать себе под нос, постукивая пальцами по подоконнику, с которого хлопьями осыпалась старая краска. В комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь редким хлюпаньем вытекающих из Кристины жидкостей и шорохом червей в глазницах Билдермена.

***

Кошмар Шедлетского и реальность 1х1х1х1 сплетались в один бесконечный узел боли, где маки были единственными свидетелями окончательного падения этого мира в бездну безумия. Каждый новый бутон, раскрывающийся на плоти, был гвоздем в крышку гроба их рассудка. И ни один из них не знал, где заканчивается сон и начинается вечная мука, потому что в этом месте смерть была лишь началом новой, куда более ужасной формы существования. Джон там, в своем бреду, продолжал тянуться к горлу Эллиота, ведомый голосами выживших, которые теперь требовали только одного — крови. А 1х1х1х1 стоял среди гнили и торжествовал, наслаждаясь тем, как созданная им энтропия пожирает всё живое, превращая героев в удобрение, а создателей — в пустые оболочки, полные боли и маков.

***

Запах в комнате становился всё более нестерпимым. Труп Кристины начал постепенно раздуваться. Кожа на ее лице приобрела уродливый зелёный оттенок, а из носа и рта медленно потекла розоватая пена. 1х1х1х1 обернулся и посмотрел на нее с почти нежной улыбкой. Он подошел к телу, присел на корточки и запустил руку в открытую рану на животе. Его пальцы погрузились в теплую, липкую массу внутренних органов. Он медленно перемешал их, прислушиваясь к чавкающему звуку, и вытащил кусок чего-то неопределенного, покрытого слизью. — Почти готово, — прошептал он, глядя на этот кусок плоти. — Скоро цветение будет в самом разгаре. Билдермен на кровати издал слабый, едва слышный стон. Это был звук сломленного существа, которое уже не просило о пощаде, а лишь надеялось на то, что всё это скоро закончится. Но 1х1х1х1 знал — это не закончится никогда. В его мире боль была единственной валютой, а гниение — единственным законом. И он собирался быть самым богатым правителем в этой империи разложения. Он поднялся, вытирая окровавленную руку об остатки платья Кристины, и направился к выходу. Ему нужно было навестить Джона. Ему хотелось увидеть, как глубоко маки пустили корни в душу кудрявого Шедлетского и сколько крови тот готов пролить, чтобы избавиться от них. Ведь в конечном итоге, все они были лишь марионетками в его руках, и нити, за которые он дергал, были сделаны из их собственных нервов и сухожилий.

***

Джон в это время уже окончательно потерял связь с реальностью. Лицо Эллиота перед ним расплывалось, превращаясь в один огромный, пульсирующий мак. Мир вокруг стал красным, как кровь, и горячим, как пламя. Он сделал последний рывок, его пальцы коснулись шеи друга, и в этот момент он почувствовал не сопротивление кожи, а мягкость лепестков. Голоса в голове взорвались торжествующим криком, и Шедлетский, задыхаясь от ужаса и экстаза, начал рвать. Он рвал плоть, рвал цветы, рвал саму реальность, погружаясь всё глубже в пучину, из которой не было возврата. А маки продолжали расти, медленно и уверенно, заполняя собой каждую щель, каждую рану, каждый вздох в этом гиблом месте, где надежда давно превратилась в гной, а любовь — в смертельный яд. Пальцы Джона уже почти сомкнулись на горле Эллиота. Он чувствовал под подушечками пальцев тепло чужой кожи, видел, как пульсирует сонная артерия, и как алый мак расправляет свои мясистые лепестки, пробиваясь сквозь поры. Весь мир сузился до этого цветка, до необходимости вырвать его вместе с куском жизни. Голоса в голове орали в унисон, требуя крови, требуя освобождения через насилие. Но внезапно реальность взорвалась ослепительной вспышкой боли. Сильный, тупой удар обрушился на затылок Шедлетского. Звук был таким, словно раскололся сухой арбуз. В глазах потемнело, кости черепа отозвались резким звоном. Джон пошатнулся, его хватка ослабла, но он все еще пытался тянуться к Эллиоту, ведомый своим безумием. Второй удар пришелся в висок. Мир перекосился, пол под ногами превратился в зыбкое болото. Джон почувствовал, как во рту разливается вкус меди, а из носа потекло что-то горячее. Третий удар, самый тяжелый и окончательный, отправил его в глубокую тьму. Последнее, что он успел зафиксировать своим угасающим сознанием — это скорчившийся на полу Эллиот, чья шея была залита настоящей, густой кровью, и суровую, массивную фигуру Гостя 1337. Гость стоял над ним, сжимая в руках какой-то тяжелый предмет, и в его взгляде не было сострадания — только холодная необходимость остановить зверя, в которого превратился Шедлетский.

***

В это время в комнате 1х1х1х1 царила атмосфера, пропитанная смертью и патологическим восторгом. Икс не спешил. Он наслаждался моментом, аккуратно раскладывая на старом, заляпанном кровью столе свои инструменты. Здесь были клинки всех мастей: от тонких хирургических скальпелей до тяжелых, зазубренных тесаков. Рядом лежали щипцы, молотки, сверла и мотки грубой веревки, покрытой засохшими пятнами неизвестного происхождения. Запах гнили от трупа Кристины, лежащего неподалеку с распоротым животом, казался 1х бодрящим. Он повернулся к кровати, где в беспамятстве лежал Билдермен. Дэвид был в ужасном состоянии. Его серая толстовка настолько пропиталась кровью и сукровицей, что стала тяжелой и липкой, намертво прилипнув к израненному телу. Там, где когда-то были глаза, теперь копошились личинки в глубоких черных дырах. 1х грубо схватил его за капюшон и потянул вверх, заставляя сесть. — Эй-эй, мужик, ну ты чего? Ты должен быть сильным, — Икс противно рассмеялся, глядя на то, как голова Билдермена безвольно мотается из стороны в сторону. — Неужели великий Билдермен так быстро сдался? Он рывком поднял Дэвида с кровати, заставляя его встать на ноги. Это было за пределами человеческих мучений. В голенях и под коленками Билдермена всё еще торчали длинные, ржавые гвозди. Ткани вокруг них давно начали гнить: кожа почернела, края ран вздулись и источали зловонный гной, перемешанный с сукровицей. Каждое микродвижение вызывало адскую боль. Гвозди терлись о кости и рвали остатки нервных окончаний. Дэвид не мог разогнуть ноги — мышцы сократились в вечной судороге, а суставы были заблокированы металлом. — Ты же мой хороший, я же не хочу, чтобы у тебя были сильные пролежни. Верно? — с издевательской лаской прошептал Икс. Он обвил вокруг шеи Билдермена толстую веревку. Волокна были грубыми, они сразу впились в нежную кожу горла. Икс накинул свободный конец веревки на стальной крючок для одежды, вбитый глубоко в стену. Он потянул за конец, подвешивая Дэвида так, чтобы тот едва касался пола кончиками пальцев изувеченных ног. — Надо бы подумать, куда бы тебя лучше поставить. Один крючок вряд ли сможет выдержать всё то, что я буду делать с тобой, — рассуждал Икс, отходя на шаг и любуясь своей работой. Веревка натянулась. Билдермен начал хрипеть. Его гортань сдавило, лицо, и без того бледное, стало приобретать синюшный оттенок. Веревка натирала шею, сдирая верхний слой кожи и оставляя ярко-красный, мокнущий след. Дэвид пытался стоять на своих пробитых ногах, чтобы ослабить натяжение на шее, но гвозди в голенях впивались еще глубже, заставляя его тело содрогаться от болевого шока. Из его рта потекла густая слюна, смешанная с кровью. Икс ухмыльнулся, видя эти конвульсии. — Вижу, тебе очень трудно? Давай я тебе помогу. Он взял со стола тяжелый молоток. Без предупреждения Икс с размаху ударил Билдермена по правой ноге, прямо в область колена, где торчал один из гвоздей. Раздался отчетливый, мерзкий хруст — это коленная чашечка разлетелась на десятки мелких осколков, а бедренная кость вышла из сустава, прорывая мышцы и кожу. Дэвид не смог даже закричать — веревка пережала голосовые связки. Он лишь издал надрывный, захлебывающийся хрип. Его ноги подкосились, он рухнул вниз, и вся тяжесть его тела теперь пришлась на шею. Веревка с хрустом впилась еще глубже, едва не ломая шейные позвонки. Он висел, дергаясь в предсмертной агонии, пытаясь нащупать опору вывернутой, разбитой ногой. 1х смотрел на это «восьмое чудо света» несколько секунд, наслаждаясь видом беспомощно дергающегося тела. Затем он ленивым движением клинка перерезал веревку. Билдермен мешком рухнул к его ногам. Он жадно, со свистом хватал ртом воздух, его грудная клетка ходила ходуном, а из глазниц-дыр вытекала мутная жидкость. — Ну вот, теперь ты готов к главному блюду, — произнес Икс, и в его голосе послышалось истинное нетерпение. Он перевернул Билдермена на живот. Тот был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Его спина, покрытая грязью и старыми шрамами, теперь стала холстом для Икса. Икс достал самый острый, длинный нож. — Ты когда-нибудь слышал о «Кровавом орле», Дэвид? Это древнее искусство. Очень красивое. Оно превращает человека в птицу... перед тем, как он окончательно сгниет. Икс начал медленно вести ножом вдоль позвоночника Билдермена. Сталь легко вскрывала кожу, разделяя ткани. Он делал два длинных параллельных разреза от плеч до самой поясницы. Кровь тут же залила спину Дэвида, стекая на пол и смешиваясь с гноем из его ног. Билдермен выл — приглушенно, вжимаясь лицом в грязные доски пола. Затем Икс взял топорик и молоток. Он начал отделять ребра от позвоночника. Каждый удар молотка по обуху топорика отзывался в комнате глухим стуком и хрустом ломающихся костей. Ребро за ребром, он отсекал их от хребта, стараясь не повредить легкие. Дэвид уже не кричал, он только мелко дрожал, его тело вошло в стадию терминального шока. Когда все ребра были отделены, Икс запустил свои сильные, покрытые татуировками и чужой кровью руки внутрь разорванной спины. Он схватил края ребер и с силой развел их в стороны, выворачивая их наружу. Кости лопались, кожа натягивалась и рвалась, обнажая внутренности. Теперь ребра торчали в стороны, как костлявые крылья. Но это был только финал подготовки. Самое «прекрасное» было впереди. Икс аккуратно, стараясь быть точным, просунул ладони под лопатки и вытащил легкие Билдермена через разрезы в спине. Они были розовыми, пульсирующими и всё еще наполнялись воздухом при каждом судорожном вдохе несчастного. Икс разложил их поверх вывернутых ребер. — Смотри, Дэвид... ты летишь, — прошептал Икс, любуясь кровавым месивом. Легкие на спине Билдермена подрагивали, как крылья раненой птицы. Кровь пузырилась на их поверхности, стекая густыми ручьями по бокам. Это было зрелище абсолютной жестокости и безумия. Весь пол под Дэвидом превратился в озеро из крови, гноя и сукровицы. Запах сырого мяса и вскрытого тела заполнил комнату, смешиваясь со зловонием трупа Кристины. Икс стоял над ним, тяжело дыша от возбуждения. Он видел, как жизнь медленно покидает это изуродованное тело. Маки, которые Джон видел в своих снах, теперь казались Иксу реальностью — разорванная плоть на спине Билдермена была ярко-красной, пышной и страшной, как огромный бутон, раскрывшийся в последний раз. — Ты прекрасен, Билдермен, — ухмыльнулся Икс, вытирая лицо окровавленной рукой. — Я наконец-то создал что-то по-настоящему стоящее. Он бросил нож на пол и подошел к окну. В этой комнате, среди гнили, вывернутых костей и предсмертных хрипов, он чувствовал себя богом. А Билдермен, подвешенный на собственных ребрах, медленно уходил в ту же тьму, где уже блуждал Джон, и где маки были единственным украшением их общего, бесконечного кошмара. Кожа на спине Дэвида продолжала лопаться под тяжестью вывернутых органов, а личинки в его пустых глазницах продолжали свой пир, не обращая внимания на величие и ужас момента. Жизнь затухала в ритме сокращающихся легких-крыльев, оставляя после себя лишь запах железа и торжествующий смех безумца.

***

«Восхождение Теламона». Название, которое должно было звучать величественно, как гимн божеству или триумфальное возвращение героя. Но в этом месте, где реальность прогнила до самого основания, «восхождение» стало лишь горькой иронией. Это не был подъем к свету; это было медленное, осознанное погружение в выгребную яму собственного разума. Каждая ступень этого «восхождения» вела всё глубже в ил, в гной, в кровь. Ведь на самом деле не было никакого Теламона-спасителя, не было отдельного садиста 1х1х1х1 и не было невинного мученика Шедлетского. Было лишь одно сознание, расколотое, как брошенное на камни зеркало. Осколки этого зеркала впивались в плоть, заставляя одну часть целого истязать другую. Они были одной личностью, запертой в бесконечной петле саморазрушения. И то, что они называли «восхождением», было лишь окончательной стадией безумия, когда границы между «я» и «другой» окончательно стерлись в кровавое месиво. Джон Шедлетский пришел в себя на грязном полу, чувствуя, как в затылке пульсирует раскаленный свинец. Удары Гостя 1337 оставили после себя не только гематомы, но и странную, пугающую ясность. Он открыл глаза и увидел перед собой свои руки. Они были покрыты не только его собственной кровью, но и ошметками плоти Эллиота. Под ногтями запеклась темная грязь, а во рту стоял стойкий вкус железа. Он огляделся. Комната больше не была его убежищем. Стены превратились в пульсирующие мембраны, сквозь которые просвечивали кости и сосуды. Маки, которые он так боялся, теперь не просто росли вокруг — они прорастали сквозь него. Он чувствовал, как стебли обвивают его позвоночник, как бутоны толкаются под ребрами, ища выход наружу. Но самым страшным было другое. Он больше не чувствовал страха. Он чувствовал… родство. В ту же секунду, в той же самой точке пространства, которая для другого осколка сознания была «комнатой пыток», 1х1х1х1 стоял над изуродованным Билдерменом. Для него это было высшим актом творчества. «Кровавый орел» — венец его достижений. Дэвид, или то, что от него осталось, лежал на животе. Его спина была разворочена, как старый чемодан. Икс смотрел на вывернутые наружу ребра, которые белели на фоне ярко-красного, сочащегося мяса. Легкие Билдермена, вытащенные через разрезы, продолжали судорожно сокращаться. С каждым вдохом они раздувались, покрываясь мелкими пузырьками кровавой пены, и с хлюпаньем опадали, пачкая пол. Это было похоже на крылья гигантской, умирающей бабочки, которая застряла в луже собственной лимфы. — Посмотри, что мы создали, — прошептал Икс, и его голос отозвался в голове Джона, лежащего на другом конце этого безумного лабиринта. Билдермен не мог ответить. Его пустые глазницы были направлены в пол, где в луже крови плавали личинки, вымытые из его черепа сукровицей. Его тело вошло в состояние окончательного распада. Запах был невыносим: приторная сладость разложения Кристины смешивалась с резким, металлическим запахом свеже вскрытого тела Дэвида и кислым ароматом желудочного сока. Икс провел пальцем по пульсирующему легкому. Оно было горячим и влажным. Он чувствовал каждый крошечный альвеолярный мешочек, который лопался под его прикосновением. — Это и есть восхождение, — продолжал Икс, обращаясь к самому себе. — Мы больше не рабы их ожиданий. Мы — боги этой гнили. Джон на полу в своей комнате забился в конвульсиях. Он чувствовал то же самое прикосновение. Он чувствовал, как пальцы Икса гладят его собственные легкие, хотя его грудная клетка была цела. Или нет? Он посмотрел на свой живот и увидел длинный горизонтальный разрез, точно такой же, как у Кристины. Из него медленно, лениво вываливались кишки, похожие на жирных, скользких змей. Они шлепались на пол, смешиваясь с красными лепестками маков. Но в одну секунду он уже трогал рубец, который он сам себе оставил. — Мы — одно, — прохрипел Джон, и из его рта вместо слюны потекла густая, черная жидкость. В этот момент появился Теламон. Но это не был тот сияющий ангел с крыльями. Он предстал в своем истинном обличии — как связующее звено этого кошмара. Теперь его тело было сшито из кусков Джона и Икса, его лицо постоянно менялось, превращаясь то в страдающую маску Шедлетского, то в безумный оскал 1х1х1х1. Его крылья были сделаны не из перьев, а из сотен вывернутых ребер и трепещущих легких, подобных тем, что сейчас украшали спину Билдермена. Теламон подошел к Дэвиду и опустился на колени. Он запустил руки в открытую рану на спине администратора и начал медленно вырывать позвоночник, позвонок за позвонком. Звук был ужасающим — сухой треск костей, рвущиеся сухожилия и влажное чмоканье отделяемой плоти. Билдермен содрогнулся в последний раз. Его тело обмякло, превращаясь в бесформенную груду мяса и костей. — Восхождение завершено, — произнес Теламон голосом, в котором звучали крики всех выживших. Вокруг них мир начал окончательно распадаться. Стены превратились в кровавый туман, пол исчез, оставив их парить в пустоте, заполненной ароматом маков и разложения. Тысячи алых бутонов расцветали в этой пустоте, питаясь их общим безумием. Джон чувствовал, как его сознание растворяется в Теламоне, как ненависть Икса становится его единственной эмоцией, а боль Билдермена — его единственным ощущением. Они опустились настолько глубоко, что дно стало их небом. Это было восхождение в бездну, где больше не было места человеку, только вечному, пульсирующему кошмару. Они посмотрели вниз, туда, где когда-то был мир. Там, среди руин и трупов, продолжали расти маки. Они покрывали всё: разбитые улицы, пустые дома, тела тех, кто пытался спастись. Эллиот, Кристина, Гость — все они стали лишь субстратом для этого великого цветения. — Это не безумие, — прошептали они в три голоса, которые слились в один чудовищный рев. — Это свобода. Свобода от морали, от страха, от самой жизни. Они висели в пустоте — единый монстр, украшенный кровавыми крыльями, с глазами-дырами и сердцем-маком. И в этой пустоте не было ничего, кроме запаха гнили и бесконечного, торжествующего смеха, который теперь стал единственным звуком в их новой, мертвой вселенной. И месиво на спине Билдермена было последним аккордом их человечности. Теперь остались только они — Теламон, Восхождение которого стало падением всех остальных. Они наслаждались каждой каплей сукровицы, каждым хрустом ломающейся кости, потому что в этом мире боли они наконец-то нашли свой покой. И маки, их прекрасные, ужасные маки, продолжали раскрываться, заполняя пустоту своим ядовитым, алым цветом, знаменуя начало вечной ночи, в которой больше не будет снов, только одна бесконечная, осязаемая реальность их коллективного помешательства. Постепенно даже остатки тел начали сливаться в единую массу. Труп Кристины, останки Дэвида, изломанный Джон — всё это превратилось в гигантский ком пульсирующей плоти, из которого торчали сотни рук и ног. В центре этого месива покоился бутон самого большого мака, который когда-либо видел свет. Он был черным, как самая глубокая могила, и из него сочился сок, дарующий вечное забвение тем, кто решится его коснуться. — Мы пришли, — выдохнули они. И тьма поглотила всё. Остался только запах. Запах, который Джон когда-то ненавидел, а теперь любил больше всего на свете. Запах конца. Запах Восхождения. А может быть это всего лишь в разуме кого-то из них, чтобы спрятаться от жестокой реальности? Вижу, как Теламон кладет белые лилии на гниющие тела Брайтайз и Билдермена. Эти лилии сгниют вместе с ними. Сгниют вместе с Шедлетским. Сгниют вместе с 1х1х1х1.