Цветы для могилы Шедлетского

—Говори же, мое дитя, — сказал Теламон. Его большие крылья окутывали Шанса, чтобы тот чувствовал себя в безопасности. Шанс настороженно смотрел на Теламона, уж больно он был похож на Шедлетского. Кудрявые волосы просачивались сквозь капюшон, жёлтая кожа, но лицо было скрыто тенью, а улыбка скорее мягкая, чем весёлая. Теламону было трудно видеть слабого и окровавленного перед ним человека. Он поправил свою федору, так и не решившись, что-либо говорить. Он смотрел на него с неким страхом и ужасом. Теламон увидел это, а после отпустил Шанса и отошел подальше, чтобы тот чувствовал себя спокойнее. Странно, но обычно Теламон привык обнимать всех своими крыльями, чтобы они чувствовали себя уютно, но сейчас другой случай. Но Теламону также очень тревожно из-за того, что Шанс находится рядом с ним. —Я..я не знаю, как это произошло, —начал Шанс. —Я уже видел, как он нацелился на меня моим же револьвером. А если говорить с самого начала..Мы с Гостем пошли в его комнату, так как этого на голову отбитого нельзя оставлять одного. Мы его связали к стулу простынями, я же говорил Гостю, зачем с ним сюсюкаться. Он и так напал на Эллиота. А потом он ушел на патруль. Мы до сих пор ищем Брайтайз и Билдермена. Я же остался с этим психом наедине. Мне даже с Ту Таймом тогда было бы спокойнее! Но нет! Шедлетский..он.. С ужасом говорил Шанс. —Когда он бредил, я его недооценивал. Я думал, что он станет..дурачком? Хотя даже Ту Тайм выигрывает благодаря своей хитрости, а Шедлетский и сильный, и, черт возьми, умный. Блять, он то и дело, что говорил о каких-то цветах! Он как-то смог перерезать простыню, я тогда отвернулся, ведь услышал стук. Шед воспользовался этим и накинулся на меня. Не просто накинулся, а скрывался в тени, а после я узнал о том, что он сбежал только, когда увидел отсутствие человека на стуле и чувством ствола, который был направлен прямо мне в затылок. Он что-то прошептал, я напал на него, попытался выхватить пистолет, но Шед выстелил мне в руку, а после оглушенный, я не смог среагировать на то, как он разбил об мою голову одну из ламп, которая стояла у него в комнате. Очень..повезло, что она была потушена, ведь сгореть мне ещё не хотелось..а потом я увидел, как он возвышается надо мной, я снова захотел что-то сделать, но уже было поздно. Теламон прикрыл рукой свой рот. Его широкие крылья, обычно расслабленные и мягкие, теперь напряглись, их перья чуть дрожали. Под капюшоном его лицо оставалось в тени, но Шанс мог почувствовать, как атмосфера вокруг Теламона стала тяжелее, пропитанная невысказанным страхом и гневом. —Поздно? Что ты имеешь в виду? — голос Теламона был низким, почти шепотом, но в нем слышалась сталь. Шанс сглотнул, чувствуя, как по его лбу стекает холодный пот, смешиваясь с грязью и, возможно, кровью. Он прижал раненую руку к груди, стараясь подавить острую боль, которая пульсировала от предплечья до кончиков пальцев. Каждый нерв кричал, а голова раскалывалась от тупой боли там, где лампа ударила его. —Он... он просто стоял надо мной. Я лежал на полу, полумертвый, чувствуя, как по затылку стекает что-то теплое и липкое. Лампа, разбитая вдребезги, валялась рядом, осколки поблескивали в тусклом свете из коридора. Шедлетский... он просто смотрел. Ни слова, ни звука. Его глаза, они были абсолютно пустыми, но в то же время в них плясало какое-то дикое, безумное пламя. Улыбка... та самая весёлая улыбка, которую я помнил, мистер. Но она уже искривила его губы, но в ней не было ни капли веселья. Только холодная, расчетливая жестокость. Он поднял мой револьвер, осмотрел его, как будто это была какая-то диковинка, а потом... потом достал один из осколков той лампы! Мистер, он начал вырезать что-то во мне. ОН ТВЕРДИЛ О КАКИХ-ТО ЦВЕТАХ. Я ЧУВСТВОВАЛ, КАК ЭТОТ КОНЧЕННЫЙ УЕБОК ДОСТАЕТ ИЗ МЕНЯ КУСКИ МЯСА. Голос Шанса ,после крика, сорвался, превратившись в хриплый шепот. Он опустил голову, его федора съехала набок, обнажив растрепанные волосы. —Я не знаю, сколько я там пролежал. Минуты? Часы? Казалось, вечность. Я слышал только свой собственный сбивчивый пульс в ушах и стук капель крови о пол. В комнате стало так холодно, мне было страшно. Так одиноко. Я думал, что умру там, забытый, как кусок мусора. Моя рука горела огнем, голова гудела, и каждый раз, когда я пытался пошевелиться, боль пронзала меня насквозь. Я чувствовал себя таким беспомощным. Это было... унизительно. Теламон медленно опустил руку от рта. Его тело казалось окаменевшим. —Шедлетский... он не убил тебя? Почему? — вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный. Шанс пожал плечами, болезненно морщась от движения. —Не знаю. Может быть, он хотел, чтобы я страдал. Чтобы я мучился, думая о том, что он сделал, и что он еще может сделать. Или, может быть, ему просто было неинтересно. Он же псих. Кто знает, что творится в его голове? Я просто... я просто лежал и ждал. Ждал чего-то. Смерти, может быть. Или что он вернется, чтобы вырвать из меня сердце, подумав, что это большой красный мак. Он провел здоровой рукой по своим волосам, ощущая липкость засохшей крови. —В конце концов, я начал постепенно терять сознание. С трудом я держал открытыми глаза. Мир кружился перед глазами, и я едва держался на волоске от смерти. Мне стало в один момент так холодно, словно я лежу на снегу. Конечности начали неметь. Мне нужно было остаться Гостём. Предупредить его. Предупредить всех. Мне надо было тогда не колебаться и дубасить его по голове, что есть в мочи. Теламон опустил взгляд на свои когтистые пальцы, сжимающие подол одеяния. Его крылья медленно опустились, касаясь пола, как будто их силы покинули его. Тишина между ними была настолько плотной, что ее можно было потрогать. Она была полна невысказанных опасений и мрачных предчувствий. —Я не ожидал такого от него, — наконец произнес Теламон, его голос звучал глухо. —Все мы. Думали, что его безумие делает его предсказуемым. Но это не безумие, мистер. Это... это что-то более глубокое, более темное. И он использовал наши предположения против нас. Он поднял взгляд на Шанса, и теперь, когда его глаза были видны из-под капюшона, Шанс увидел в них смесь тревоги и печали. Эти глаза, как и все в Теламоне, казались знакомыми и чужими одновременно, отражая желтоватый оттенок кожи Шеда. —Твое тело, оно до сих пор кровоточит, — сказал Теламон, делая шаг вперед. —Позволь мне осмотреть ее. Шанс отшатнулся. Не сильно, но достаточно, чтобы Теламон остановился. В глазах Шанса мелькнула паника. Он не хотел, чтобы к нему прикасались. Особенно кто-то, кто хоть отдаленно напоминал Шедлетского. Эта схожесть, которую он замечал раньше, теперь казалась угрожающей, зловещей, как предвестник беды. —Не надо, — прохрипел Шанс. —Я... я сам. Просто... дай мне немного времени, хорошо!? Теламон замер. Его крылья снова слегка поднялись, выражая смесь удивления и понимания. Он убрал руку, словно Шанс был раненым животным, которое боялось любого прикосновения. Боль, которую он ощущал от этого отказа, была почти физической. Ему всегда хотелось помогать, исцелять, утешать. Но сейчас, его присутствие, его схожесть с Шедлетским, его сама природа, казалось, лишь усиливала страдания Шанса. Его тревога, которую он чувствовал, когда Шанс был рядом, теперь обрела форму. Это была не только тревога за Шанса, но и тревога за себя, за свою роль в этом мрачном мире. Он не мог понять, почему эта связь с Шедлетским казалась такой сильной, такой мучительной. —Но так или иначе ты не сможешь попасть обратно, —Сказал с выдохом Теламон. Ему было грустно это говорить. Шанс насторожился, смотря на мужчину в капюшоне с недоверием. —Мужик, мы постоянно умирали и возвращались. Почему это должно быть исключением!? —выкрикнул Шанс, начиная отхаркивать что-то. Ему было больно говорить и повышать голос. Теламон лишь промолчал , грустно смотря на окровавленного брюнета. Авантюрист с силой вырвал цветок, который рос среди всего этого поля. Жёлтый пион. —Ненавижу цветы..ненавижу Шедлетского..ненавижу находиться здесь. Ненавижу все.. —брюнет упал на колени , окрашивая траву в красный цвет. На глазах у него наворачивались слёзы. Теламон решил подойти, но брюнет ещё сильнее испугался его.

***

—Что я наделал. Что я наделал. ЧТО Я НАДЕЛАЛ. ЧТО Я НАДЕЛАЛ. ЧТО Я НАДЕЛАЛ!? —Кричал сам на себя Шедлетский. В хижине никого не было. Кажется, все отправились на поиски. Шедлетский еле-ееле шел с трупом Шанса на руках. Он был весь истерзан самим Шедом. Кудрявый рыдал, он был весь в крови. Джон тащил его, а за ними тянулся кровавый след. Шатен посмотрел на измученного брюнета, а после он вместе с ним и упал. Шедлетский рухнул на дощатый пол, прижимая к себе обмякшее, окровавленное тело Шанса. Каждая клетка его тела кричала от боли, но боль в душе заглушала все остальное. Скулы ломило от скрежета зубов, глаза горели от едких слез, которые текли, смешиваясь с грязью и кровью на его лице. Руки, еще недавно сжимавшие Шанса в смертельной хватке, теперь тряслись, не в силах отпустить, словно труп прирос к нему, став невыносимым, но неотделимым продолжением его собственной вины. Джон, бледный и трясущийся, снова попытался встать, но рухнул , его собственные силы иссякли. Его взгляд, пустой и остекленевший, был прикован к лицу мертвеца, но на самом деле он смотрел сквозь него, в бездну, которую они только что открыли. Хижина была окутана тягучей, липкой тишиной, лишь изредка прерываемой прерывистыми всхлипами Шедлетского и тяжелым, хриплым дыханием Джона. Запах крови стоял в воздухе, густой и металлический, смешиваясь с затхлым духом старого дерева и гнилой соломы. Каждая трещина в стенах, каждая пылинка на полу казались свидетелями их ужасного деяния. Холодный пот прошиб Шедлетского, заставляя его тело дрожать. Он чувствовал, как остатки тепла покидают тело Шанса, как оно становится все более чужим, холодным, окончательно мертвым. Он снова увидел эти цветы. Цветы. Цветы. Цветы. ЦВЕТЫ. Образы проносились в голове, как вспышки молний в кромешной тьме. Яркие, сочные лепестки, колышущиеся на ветру. Благоухающие букеты, принесенные к чьей-то могиле. Символ памяти, любви, прощания. И он знал, что для него такого не будет. Никто к нему не пойдёт на могилу, чтобы положить туда цветы. Он это понимал. Заслужил. Кто пойдет к могиле убийцы? Какая мать оплачет зверя? Это мысль резанула его еще острее, чем воспоминания о хладнокровном, жестоком акте, совершенном всего несколько часов назад. Он сам вырвал себе право на память, на покой, на прощение. Он переступил черту, за которой остался лишь мрак и безумие. В его голове по-прежнему звенел предсмертный хрип Шанса, перемежающийся с собственными дикими воплями. Эти звуки были теперь частью его, они въелись в его плоть, в его разум, и он знал, что никогда от них не избавится. Он чувствовал тяжесть вины, которая давила на него, как огромный валун, сминая грудную клетку, не давая дышать. Он хотел кричать, выть, рвать на себе волосы, но сил не было. Только эти слезы, горячие, обжигающие, которые бесконечным потоком лились по его лицу. Джон, тяжело дыша, медленно поднял голову. Его взгляд скользнул по Шедлетскому, по телу Шанса, остановился на его собственных руках, запачканных кровью, которая уже начала засыхать, превращаясь в липкие, темные корки. В его глазах не было ни упрека, ни осуждения, лишь бесконечная, тупая усталость и отчаяние. Он был таким же соучастником, таким же заложником этой ночи, этого места, этой ужасной судьбы. Шедлетский схватил пистолет Шанса. Холодный металл лег в его ладонь, словно был создан для нее, словно он всегда ждал этого момента. Вес оружия был успокаивающим, предлагая быстрый выход, окончательное забвение. Его палец тянулся к спусковому крючку, словно магнитом притягиваясь к нему. Он приставил его к своему лбу, чувствуя, как холодное дуло касается кожи, обещая избавить его от этого невыносимого груза. Последняя, отчаянная мысль – пусть этот выстрел станет искуплением, пусть он смоет кровь, которой он запятнал свои руки и душу. Пусть это будет его последняя дань памяти Шансу, его собственное наказание. Джон молча наблюдал за ним, не в силах пошевелиться, не в силах остановить. Его глаза были широко раскрыты, в них плескался безмолвный ужас. Он, казалось, смирился с тем, что видел, но каждое его движение, каждое изменение выражения лица кричало о боли. Его палец напрягся, готовый надавить. Готовность упасть в бездну была абсолютной. Закрытые глаза. Последний вдох. … Внезапно, тишину хижины пронзил резкий, механический звук. Он был неестественным, чужеродным в этой атмосфере отчаяния и смерти. Звук, похожий на помехи старой радиостанции, смешанный с электронным гулом, заполнил пространство, заставляя Шедлетского вздрогнуть. Его палец замер, лишь слегка касаясь спускового крючка, но не нажимая его до конца. В воздухе, прямо перед его глазами, словно материализовавшись из ниоткуда, возникло что-то. Сначала это был лишь легкий, едва заметный отблеск, затем он стал плотнее, приобретая очертания. Это был текст. Голубоватое, мерцающее свечение, состоящее из мельчайших пикселей, беззвучно зависло в метре от его лица. Пространство перед ним, казалось, плыло в воздухе, словно голограмма. Шед уже через это много раз проходил… Убийца этого раунда: 1х1х1х1.

***

Кто тут безумец, кто еще здоров? Никто не скажет точно, как им быть. Нет лекарей, нет мудрых докторов, Чтоб грань меж ними ясно разделить. В глазах мелькает отблеск непонятный, И в мыслях бродит свой незримый мир. Судить об этом – труд такой невнятный, Закрытый на замок, как старый тир. Я не могу сказать, чем все окончится, Каков итог, куда ведет тропа. Но знаю точно: скоро что-то звончится, И схватка будет, тяжела, слепа. Им предстоит свой личный, трудный выбор, Свой бой, где каждый сам за свой ответ. Услышать можно ветра скорбный шёпот, И видеть, как мерцает тусклый свет. Цветы, что лягут на холодный камень, Нести им будут – память о былом. Но умирает не всегда лишь пламень Телесный, что зажжен был до поры. Порой уходит разум – тихий, бледный, Его теряем, как теряем сны. И мир вокруг становится бесследный, Как будто нет ни солнца, ни весны. Финал уж близко, он уже стучится, Его дыханье чувствуешь легко. Нам остается только лишь молиться, И ждать, когда рассеется пятно. Лишь подожди, не торопи событий, Взгляни на мир, что кружится вокруг. И осознаешь суть всех этих открытий, Как жизнь хрупка, как ускользает вдруг.