Джон не Snow

Утро субботы выдалось хмурым. За окном моросил дождь, небо затянуло серой пеленой, и даже свет в комнате казался каким-то приглушённым, словно мир решил надеть очки с тёмными стёклами. Санса лежала в кровати, глядя в потолок, и слушала тишину квартиры. Джон был где-то рядом. Она слышала его шаги — сначала на кухне, потом в прихожей. Звякнула кружка, зашумел чайник, потом снова стало тихо. Она закрыла глаза и попыталась понять, что чувствует. После вчерашнего ужина с Петиром внутри остался неприятный осадок — липкий, холодный, как этот дождь за окном. Она не хотела больше его видеть. Не хотела объяснений, не хотела продолжения, не хотела играть в эти игры, где ставкой была её работа, а правил никто не объяснял. Сегодня она не пойдёт в галерею. Решено. Санса села в кровати, потянулась и вдруг поняла, что хочет одного — уехать. Подальше от города, от галереи, от Петира, от всего этого липкого, навязчивого мира, где каждый смотрит на тебя с какой-то своей целью. К маме. Мысль пришла неожиданно и тут же показалась правильной. Она давно не была в родительском доме. Мать звонила, спрашивала, привезла ли она фотоальбомы, но Санса всё откладывала, прячась за работой. А ведь обещала. Ещё тогда, в первый раз, когда приезжала разбирать вещи отца и встретила Джона. Фотоальбомы до сих пор лежали в шкафу в спальне, нетронутые, пыльные, полные воспоминаний, к которым она не была готова. Но сейчас, наверное, пора. Она встала, накинула халат и вышла на кухню. Джон сидел за столом с кружкой кофе. Увидев её, поднял глаза — и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Сансы на секунду перехватило дыхание. Он смотрел на неё, как смотрят на что-то очень дорогое. Как на солнце после долгой зимы. Как на воду в пустыне. В его глазах не было той тёмной, опасной глубины, которая появлялась иногда по ночам. Не было голода, который она чувствовала той ночью, когда раздевалась в прихожей и не знала, что он смотрит. Сейчас он смотрел иначе. Мягко. Тепло. Почти по-щенячьи. Санса замерла в дверях, поражённая этим контрастом. Этот человек, который умел быть непроницаемым, как скала, который мог одним взглядом заставить её забыть, как дышать, — сейчас сидел за её столом и смотрел на неё так, будто она была самым прекрасным, что он видел в своей жизни. — Доброе утро, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Доброе. Она села напротив, налила себе кофе. Чувствовала его взгляд каждой клеточкой кожи. Он не отворачивался, не прятал глаза. Просто смотрел. — Что? — спросила она, не выдержав. — Ничего. — Он чуть улыбнулся. — Просто смотрю. — На что? — На тебя. Она отпила кофе, пряча улыбку в кружку. — Ты сегодня странный, — сказала она. — Я всегда странный. — Сегодня особенно. — Может быть. — Он помолчал. — Я сегодня уезжаю. Санса замерла. Кружка остановилась на полпути к губам. — Куда? — Домой. — Он пожал плечами. — На север. Надо дела решить. Наверное, на пару недель. — На пару недель? — Или больше. Не знаю точно. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Он уезжает. На неопределённый срок. Оставляет её одну. С Петиром. С галереей. Со всем этим. — Когда? — спросила она. — Сегодня вечером. Поезд. — Так скоро? — Надо. Она кивнула, стараясь, чтобы лицо ничего не выражало. Отпила кофе, хотя не чувствовала вкуса. — Я тоже сегодня уезжаю, — сказала она. Он поднял бровь. — Куда? — К маме. За город. — Она отставила кружку. — Она просила фотоальбомы привезти. Отцовские. Я всё собиралась, но не было времени. А сегодня... не хочу на работу. — Заболела? — Нет. Просто не хочу. Он посмотрел на неё внимательно. — Из-за вчерашнего? Она вздрогнула. Он не спрашивал вчера, но он видел. Он всегда видел. — Не важно, — сказала она. — Просто решила взять выходной. Он кивнул. Не стал допытываться. — Когда поезд? — спросила она. — В семь вечера. — Я провожу тебя. — Не надо. — Он покачал головой. — Ты к маме собираешься. Я сам. — Джон... — Правда, не надо. — Он улыбнулся — той самой робкой, щенячьей улыбкой, от которой у неё щемило сердце. — Я не люблю провожания. Тяжело потом уезжать. Она поняла. Не про провожания вообще — про неё. Про то, что ему тяжело уезжать от неё. — Хорошо, — сказала она тихо. Они допили кофе в молчании. Но это молчание было тёплым, почти уютным. --- Остаток дня пролетел незаметно. Санса собирала вещи — немного, всего на пару дней. Фотоальбомы упаковала в старую сумку, ту самую, с которой когда-то ездила к отцу в больницу. Джон помог ей донести сумку до такси, хотя она не просила. — Я позвоню, — сказал он, когда такси подъехало. — Хорошо. — Ты береги себя. — Ты тоже. Он смотрел на неё — тем самым взглядом, полным немого обожания, от которого у неё подкашивались колени. Он стоял на тротуаре, засунув руки в карманы куртки, и не уходил. Просто смотрел. Таксист нетерпеливо сигналил. — Мне пора, — сказала Санса. — Да. Она села в машину, захлопнула дверцу. Такси тронулось. Она обернулась. Джон стоял на том же месте, глядя вслед машине. Такой одинокий. Такой родной. Санса смотрела на него, пока он не исчез из виду. --- Дорога заняла около часа. За окном проплывали поля, перелески, маленькие деревни с покосившимися заборами. Дождь кончился, небо начало светлеть, и к тому моменту, когда такси остановилось у знакомого дома, даже выглянуло солнце. Мамин дом встретил её запахом сырости и тишиной. Санса открыла дверь своим ключом — мать не ждала, она не предупредила о приезде. В прихожей было темно, только из кухни пробивался слабый свет. — Мам? — позвала она. — Санса? — Голос донёсся из кухни, удивлённый, чуть взволнованный. — Ты чего? Случилось что? — Ничего не случилось. — Санса разулась, повесила куртку. — Я просто приехала. Фотоальбомы привезла. Кейтилин появилась в дверях кухни — в старой кофте, с собранными в пучок волосами, с уставшими глазами. Увидев дочь, она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Сансы всегда щемило сердце. — Заходи, — сказала мать. — Чай будешь? Я как раз пирог разогревала. — Буду. Они сидели на кухне, пили чай с капустным пирогом, и говорили о всякой ерунде. О соседях, о погоде, о том, что в саду пора обрезать деревья. Ни о чём важном. И это было именно то, что нужно Сансе — простая, тихая, обычная жизнь, где никто ничего от тебя не хочет. — Ты какая-то уставшая, — заметила Кейтилин, разливая чай по второй кружке. — Работы много, к тому же дорога немного забрала воемени — Отдохнёшь здесь. — Мать кивнула на окно. — Воздух свежий, тишина. Побудешь пару дней? — Побуду. — Хорошо. Они помолчали. Кейтилин смотрела в окно, на мокрый сад за стеклом. Отлично! Переписываю сцену с матерью — теперь они вместе рассматривают альбомы, листают старые фотографии, вспоминают прошлое. Кейтилин не задаёт лишних вопросов, не делает намёков. Просто мама и дочка за старыми снимками. — Альбомы привезла? — спросила Кейтилин, когда чай был допит. — Да. В сумке. — Доставай. Посмотрим. Санса принесла тяжёлую сумку, поставила на стол. Достала один альбом — самый старый, в потёртом кожаном переплёте, с выцветшими буквами на обложке. «Наша семья» — было выведено чернилами, рукой отца. Кейтилин взяла альбом, провела пальцем по буквам. — Он подписал, — сказала она тихо. — Когда мы только поженились. Сказал, что будет собирать все наши фотографии сюда. Чтобы дети потом смотрели. — И собрал. — И собрал. — Кейтилин открыла первую страницу. Свадебные фотографии. Молодой Нед в строгом костюме, молодая Кейтилин в белом платье, с цветами в волосах. Они стояли у загса, обнявшись, и улыбались в камеру так, будто весь мир принадлежал им. — Какие вы молодые, — сказала Санса. — Глупые были. — Кейтилин усмехнулась. — Думали, что счастье — это навсегда. — А разве нет? — Счастье — да. А люди — нет. Она перевернула страницу. Дальше пошли фотографии детей. Маленький Робб в ванночке, голопузый, с мыльной пеной на голове. Потом Робб с первым велосипедом — гордый, с разбитой коленкой, но счастливый. — Он так и не научился хорошо кататься, — вспомнила Кейтилин. — Вечно падал. Нед его всё время поднимал, говорил: «Ничего, сын, главное — вставать». — А он вставал? — Вставал. Всегда вставал. Арья появилась на следующей странице. Лет пяти, с ободранными коленками, злая, потому что её заставили надеть платье. — Она ненавидела платья, — засмеялась Санса. — Помню, как она ревела, когда мама надевала на неё это. — Я думала, перерастёт. — Кейтилин покачала головой. — Не переросла. Бран. Рикон. И она сама. Санса замерла, увидев своё детское фото. Лет семь, в бальном платье, с косичками, с серьёзным лицом. — Ты всегда была такой, — сказала Кейтилин. — Серьёзной. Даже в детстве. — Я просто хотела быть как ты. — Как я? — Кейтилин удивилась. — Я была ужасной в детстве. Бегала, прыгала, лазила по деревьям. — Но потом ты стала леди. — Потом — да. Пришлось. Санса посмотрела на мать. В её глазах было что-то, чего она раньше не замечала — усталость пополам с нежностью. — Ты жалеешь? — спросила Санса. — О чём? — Что пришлось? Кейтилин помолчала. — Нет, — сказала она наконец. — Я жалею только о том, что мало времени была собой. А остальное... остальное стоило того. Она перевернула страницу. Дальше пошли фотографии, где все они вместе. Нед с детьми на пикнике. Кейтилин с младенцем на руках. Рождество, ёлка, куча подарков. — Мы были счастливы, — сказала Санса. — Были. — Кейтилин кивнула. — И это главное. Она перевернула ещё одну страницу и замерла. На фотографии был Джон. Маленький, лет восьми, стоял рядом с Недом. Отец обнимал его за плечи, и оба улыбались в камеру. Джон улыбался во весь рот, без той настороженности, которая появилась у него потом. — Он был таким... светлым, — сказала Кейтилин тихо. Санса смотрела на фотографию, не в силах отвести взгляд. — Нед его очень любил, — продолжила мать. — Я злилась сначала. Думала, что он любит его больше, чем наших. А потом поняла — он просто боялся, что Джон почувствует себя чужим. И старался дать ему вдвое больше. — Ты простила? — Себя — да. За то, что злилась. А его... его прощать было не за что. Он был просто ребёнком. Кейтилин провела пальцем по фотографии. — Где он сейчас? — спросила она. — В городе. — Санса отвела взгляд. — Работает. — Один? — Один. Кейтилин посмотрела на дочь долгим взглядом, но ничего не спросила. Они листали дальше. Фотографии сменяли друг друга — выпускные, дни рождения, просто случайные кадры из жизни. Когда альбом закончился, Кейтилин закрыла его и положила на стол. — Спасибо, что привезла, — сказала она. — Я давно хотела посмотреть. — Я рада, что мы посмотрели вместе. Кейтилин встала, подошла к окну. — Ты останешься на ночь? — Если можно. — Место есть. — Мать обернулась. — Твоя комната всё та же. — Хорошо. Кейтилин кивнула и вышла из кухни. Санса осталась одна. Смотрела на альбом, на фотографию Джона, которую мать оставила открытой. Маленький, счастливый, беззаботный. Она закрыла альбом и вышла на крыльцо. Она доела пирог, вымыла за собой чашку и вышла на крыльцо. Вечерело. Солнце садилось за горизонт, крася небо в розовый и оранжевый. Где-то вдалеке лаяла собака, пахло мокрой травой и свежестью. Санса села на ступеньку, обхватила колени руками. Она думала о Джоне. О том, как он смотрел на неё сегодня утром. О том, как стоял на тротуаре, провожая её машину. О том, что он уезжает на север, неизвестно на сколько. Она думала о Петире. О его скользких улыбках и тёплых руках, от которых веяло холодом. Она думала о матери. О том, как та смотрела в окно и говорила об отце. Телефон пиликнул. Сообщение от Джона: «Доехала?» Она улыбнулась. «Да. Уже у мамы. А ты?» «На вокзале. Поезд через час». «Береги себя». «Ты тоже». Пауза. Потом ещё одно: «Скучаю». Санса смотрела на это слово. Всего одно слово. А в груди разлилось такое тепло, что хоть руки грей. Она набрала ответ: «Я тоже». И добавила почти сразу: «Очень». Она представила, как он читает это сообщение. Как его лицо на секунду становится мягче. Как он улыбается — той самой робкой, щенячьей улыбкой. Звёзды начинали зажигаться на небе. Где-то далеко на севере шёл поезд, увозящий его от неё. Но он обещал вернуться. И она верила.