Не уступлю

      Тренировка в тот вечер начинается с тяжелой атмосферы, которая ощущается еще до выхода на лед. Группа собирается в раздевалке чуть тише обычного, разговоры приглушенные, никто особенно не шутит, потому что уже ходят слухи — Вероника Анатольевна сегодня не в настроении. И это видно почти сразу, как только они выходят за порог.       Она стоит у бортика, скрестив руки, и наблюдает за каждым, не пропуская ни одного движения. В ее взгляде нет привычной спокойной строгости —только холодное, сдержанное раздражение, которое чувствуется даже на расстоянии.       Пётр выходит на лед одним из первых, делает пару разминочных кругов, пытается сосредоточиться, настроиться на работу, как обычно, отсекая все лишнее. Но сегодня это дается сложнее, потому что он заранее понимает, что легко никому не будет. Илья выходит чуть позже, быстро набирает скорость, делает несколько уверенных заходов, будто сразу показывает, что готов к нагрузке, но это его не спасает.       — Разогрелись? — голос тренера звучит четко и громко. Все давно привыкли к ее манере речи, но сегодня Дайнеко звучала ужасно строго и грозно, — Тогда начинаем.       И начинается тренировка сразу с элементов, всем стоило отработать свои программы и их отдельные части до идеала. Без лишних вступлений. Без привычной постепенности.       Первым идет каскад, и уже на второй попытке становится ясно — сегодня им не дадут просто «сделать и идти дальше». Любая неточность, даже минимальная, сразу останавливается, разбирается, и элемент повторяется заново.       — Еще раз.       Пётр сжимает зубы, кивает и снова заходит на прыжок. Чисто. Почти идеально. Но этого для тренера недостаточно.       — Еще.       Он не спорит и не смотрит в сторону. Просто делает. Отточено и все на автомате.       Илья в это время работает на другой части льда, но через несколько минут внимание тренера переключается на него.       — Малинин, это что было? Что за приземление? Еще раз!       Он приземляется чуть жестче, чем нужно, и этого хватает Веронике Анатольевне для того, чтобы обратить весь свой гнев на другого фигуриста.       — Еще раз.       Илья усмехается краем губ, но ничего не говорит, только отъезжает на заход, набирает скорость сильнее, чем раньше, как будто пытается доказать что-то сразу, с первого раза.       Не получается.       — Я сказала — еще раз.       Голос становится холоднее. Тренировка постепенно превращается в одно и то же повторение, в бесконечный цикл попыток, где нет передышек, нет возможности «переключиться», только одно — довести до идеала, которого сегодня, кажется, не существует. Илья уже сбился какой по счету делает элемент, но все продолжает слышать недовольство Дайнеко.       — Малинин, ты либо начинаешь работать мозгами, либо прекращаешь тратить мое время! На льду мне не нужен просто быстрый, мне нужен точный. Хватит терять качество прыжков, нам нужно и качество, и скорость.       Пётр в это время чувствует, как начинают уставать ноги, как движения становятся тяжелее, но он все равно держит концентрацию, старается не давать себе расслабиться ни на секунду, потому что знает — стоит хоть немного отпустить, и станет только хуже.       Илья работает иначе. Он сам по мере резкий, быстрый. Но видно, как он сконцентрирован, хоть заваливает прыжок за прыжком.       — Ты спешишь, — резко, как будто отчаянным голосом, бросает Вероника Анатольевна. — Куда ты все время бежишь?       Илья ничего не отвечает. Только снова идет на заход.       Пётр краем глаза замечает это и сразу отворачивается. Воспринимается это слишком знакомо. Слишком похоже на то, как Илья ведет себя, когда что-то не так. Парень не знал, когда он успел выучить привычки и поведение Малинина, это было схоже на то, что он уже чувствовал его на каком-то       подсознательном уровне.       Через какое-то время тренер ставит их на одну линию.       — Каскад. По очереди. Пока не будет нормально. Петя первый       Пётр идет на заход первым, как и сказали. Без лишних движений набирает скорость, все делает по привычной схеме, будто отрабатывает не первый десяток раз. Гуменник отталкивается, уходит в прыжок, и в воздухе на долю секунды все складывается правильно, но на приземлении что-то сбивается. Пожалуй, слишком ранний выход, корпус уходит вперед, и он не удерживает линию. Выезд получается смазанным, с явным завалом, который он сам чувствует еще до того, как доезжает до конца дуги. Это ощущение проходит по нему почти сразу, разливается по всему телу — короткое, резкое раздражение на себя, потому что он понимает, что это была не сложная ошибка, а та, которую он обычно не допускает, и от этого только хуже. Юноша выравнивается, замедляется, но уже знает, что этого недостаточно, что это не засчитается, и даже не смотрит в сторону тренера, потому что ответ очевиден.       — Понятно. Теперь Малинин.       Илья идет на каскад уверенно, даже чуть резче, чем нужно. Он явно хотел сразу закрыть вопрос с этим элементом, без лишних повторов. Разгон быстрый, мощный, отталкивание четко. Первый прыжок выходит чисто, почти идеально, он ловит его в воздухе и уверенно приземляется, но на выезде происходит мелочь — едва заметный сдвиг по оси. Чуть не туда уходит плечо, слишком ранний разворот корпуса, и этого оказывается достаточно, чтобы сбить весь ритм. Второй прыжок он пытается спасти, дотянуть, но заход уже не тот, нога не встает как надо. Толчок получается запаздывающим, и в следующий момент он срывается, теряет баланс и падает. И падает резко, с характерным звуком лезвия по льду, сразу понимая, где именно ошибся.       — Нет, — получает короткий отзыв Малинин от тренера       — Еще раз.       И так продолжается. Раз за разом.       Лёд под коньками уже не скользит так легко, как в начале, дыхание сбивается, руки тяжелеют, но остановиться нельзя. Пётр чувствует, как внутри нарастает привычное упрямство — если делать, то делать до конца, без оправданий и жалости к себе же. Он уже не думает ни о чем, кроме техники, кроме точности движений. Возможно, за это он и любил такие тренировки. Как можно думать о чем-либо еще, когда постоянно разгоняешься, скользишь, прыгаешь?       Илья же начинает злиться. Не открыто, не словами, но это видно в дерганых движениях, в том, как парень отталкивается, как входит в прыжок, как приземляется. Он все делает чуть жестче, чем нужно, чуть сильнее, чем обычно.       — Контролируй себя, — холодно говорит тренер. — Это не борьба.       Илья коротко кивает. Он слышит подобное за последние полтора часа раз двадцатый по ощущениям. Но становится все более злым и уставшим.       К концу тренировки напряжение не исчезает, но меняет форму. Оно становится менее направленным на них и более рассеянным по всей группе. В какой-то момент это ощущается почти физически, как будто давление, которое все это время держало их в жесткий рамках, наконец немного ослабевает. Вероника Анатольевна перестает стоять у бортика напротив них, ее внимание переключается на других фигуристов. Она начинает разбирать дорожки, останавливает кого-то на вращении, дольше объясняет, показывает, требует точности уже от других, и это выглядит так, будто их просто отпустили. Не словами, а молча, без отдельного разрешения.       Гуменник замечает это не сразу, он продолжает работать еще пару заходов по инерции: повторяет риттбергер, который до этого не получился идеально, доводит его до привычного уровня и только потом замедляется, выезжает к бортику, опирается рукой, переводит дыхание и впервые за долгое время не слышит в свою сторону резкого замечания или команды «еще раз».       Малинин тоже останавливается, но чуть раньше. Он делает последний заход уже без той резкости, которая была в начале. Делает скорее автоматически, как будто проверяет, что может сделать чисто, и когда получается, просто сбрасывает скорость, проводит рукой по волосам и смотрит в сторону тренера, убеждаясь, что она уже занята другим, что сейчас его действительно не трогают.       На арене все еще идет работа, кто-то выполняет элементы, кто-то слушает объяснения, но вокруг них возникает небольшая пауза. Почти пустота, в которой они оказываются вдвоем, и это неожиданно ощущается сильнее, чем весь предыдущий напряг и зоркий взгляд Вероники Анатольевны. Они не переглядываются сразу, каждый занят своим — Пётр пьет воду, поправляет рукава, Илья чуть медлит у бортика, будто решает, делать ли еще что-то или уже хватит, но решение приходит быстро, без лишних раздумий.       Они уходят с льда почти одновременно. Без слов. Просто в один момент оба разворачиваются, подходят к выходу, переступают через бортик, и это движение выходит слишком синхронным, чтобы быть полностью случайным.       В коридоре за катком сильно тише, чем на льду. Звук коньков все по полу глушится, остается только приглушенный шум из зала, и здесь становится понятнее, насколько они устали. И оба не только физически, но и от всей этой концентрации, от постоянного контроля. Они идут рядом, не ускоряясь и не пытаясь обогнать друг друга. Недавно они выяснили, что это молчаливое соседство, в котором нет ни конфликта, ни необходимости срочно что-то сказать воспринимается так легко и приятно. Хочется просто выдохнуть так, будто груз с плеч наконец спал. И так и было.       В раздевалке еще пусто, большинство все еще на льду, и это дает странное и неловкое ощущение уединения, которого обычно не бывает в конце тренировки. Петя садится на свое привычное место, начинает расшнуровывать коньки. Аккуратно и сосредоточенно, как всегда не торопясь. Илья садится чуть дальше и делает это быстрее, стараясь скорее уйти из раздевалки, которая напрягает и раздражает даже сильнее, чем сама тренировка.       Они не разговаривают. Не обращают внимания друг на друга. Или делают вид. Просто находятся в одном пространстве, в тишине. И после всего, что было на льду, это ощущается почти как передышка.       Как бы Илья ни старался собраться быстрее, все равно выходит наоборот. Он торопится, быстрее убирает вещи, почти не глядя запихивает их в сумку, как будто от этого что-то изменится. Как будто если он выйдет первым, то избежит лишнего разговора или вообще любого продолжения сегодняшнего вечера. Пётр, напротив, делает все как обычно, без спешки, аккуратно, будто у него нет причин торопиться. И это почему-то раздражает сильнее, чем если бы тот тоже суетился. В какой-то момент Илья почти уверен, что обгонит его, что выйдет раньше. Но когда он поднимает голову, Петра уже нет. Просто нет — его место пустое, вещи убраны, и остается только короткое, неприятное ощущение, что он все равно опоздал, даже здесь.       Илья остается в раздевалке еще на несколько минут, уже без прежней спешки. Он медленнее закрывает сумку, проверяет, ничего ли не забыл, потом встает, закидывает ее на плечо и выходит. В коридоре тихо. Гораздо тише, чем обычно в это время. Шаги отдаются глухо, воздух кажется почти пустым после шума льда и голосов. Малинин идет к выходу, но на полпути останавливается. Сначала он не понимает, что именно его остановило. Потом прислушивается.       Где-то в глубине коридора, приглушенно, почти теряясь в стенах, звучит музыка. Фортепиано. Живая мелодия, не запись для очередной программы. Илья хмурится, потому что это неожиданно. Он не помнит, чтобы здесь вообще был зал с инструментом. Это как-то странно. По крайней мере, он туда никогда не заходил. Звук тянется дальше по коридору, и он сам не замечает, как меняет направление. Сначала юноша идет медленно, потом увереннее. Сворачивает туда, где почти не бывает. Проходит мимо закрытых дверей, где обычно тихо.       Он выходит в небольшой холл. Здесь свет мягче, пространство кажется более пустым, и музыка становится отчетливее. Илья идет все дальше и дальше. Дверь в самую дальнюю комнату приоткрыта. Он останавливается на секунду, потом делает еще шаг и смотрит внутрь.       Пётр сидит за инструментом прямой спиной к двери. Чуть наклонившись вперед, сосредоточенно, его руки двигаются по клавишам уверенно и плавно. В его движениях нет той сдержанности, которая обычно есть на тренировке или в классе. Здесь он выглядит иначе. Свободнее. Тише. Глубже. Чувственнее. Как будто все внимание уходит в звук, а не в контроль над собой.       Илья замирает у входа и не заходит, просто стоит и слушает. Сначала он не думает ни о чем. Просто смотрит. Потом Пётр чуть поворачивает голову. Не сразу полностью, только немного, но этого хватает, чтобы заметить парня в проходе. Их взгляды на секунду пересекаются. Илья не успевает отвести глаза.       И в этот момент что-то меняется. Пётр отворачивается обратно к клавишам, но музыка становится другой. Чуть громче и чуть глубже. Более даже выразительной. В ней появляется что-то личное, почти нарочитое, как будто он больше не просто играет для себя. Как будто теперь он играет для него.       Илья остается стоять на месте. Не двигается. Не уходит. Он понимает это почти сразу. И от этого внутри снова появляется то самое странное ощущение — легкое давление в груди и это беспокойное, теплое чувство где-то ниже, от которого невозможно просто отмахнуться.

А что такое музыка? Ноты, ритмы — не имеют значения Музыка — это запах мускуса Непобедимая сила влечения А что такое музыка? Ноты, ритмы,

размер — не имеют значения Музыка — поцелуя вкус Непобедимая сила влечения

      Пётр не останавливается сразу, как будто специально тянет последние ноты, дает им прозвучать до конца, не обрывая резко, и только потом его руки медленно замирают на клавишах. Он еще секунду сидит неподвижно, будто сам прислушивается к затихающему звуку, а потом выпрямляется, проводит пальцами по краю инструмента и тихо выдыхает. В комнате становится почти непривычно тихо. Илья все это время не двигается, стоит у двери, и только сейчас осознает, что все это время даже не пытался уйти или хотя бы сделать вид, что просто проходил мимо.       Он правда не думал, что Пётр так играет. Вообще. Это не укладывается в ту картину, к которой он привык, где все про контроль, про точность, про холодную собранность. Все в жизни Гуменника про рациональность. Даже его интересы. А здесь было что-то другое. Живое. И это цепляет сильнее, чем он ожидал.       Петя встает из-за инструмента, поворачивается, и их взгляды снова пересекаются. На этот раз дольше. Без той быстрой попытки отвернуться, как раньше. Но Пётр все равно почти сразу отводит глаза, смотрит обратно на фортепиано, будто ему так проще говорить.       Он делает паузу. И все-таки спрашивает.       — Как тебе?       Тихо. Сдержанно. Понравилось ли Илье? Конечно. Не просто понравилось. Это было что-то удивительное, срыв шаблонов и новый прилив эмоций.       Илья отвечает не сразу. Он все еще немного в этом звуке, в этом ощущении, которое не успело исчезнуть. Потом кивает, чуть сильнее, чем нужно, и говорит, что это было невероятно. Без привычной усмешки и без любимой иронии. Парень выдал это «невероятно» слишком искренне. Слишком открыто. Слишком беззащитно.       Пётр коротко кивает в ответ, будто принимает это, но не делает из этого ничего большего, тихо благодарит, почти формально, как будто это обычная вежливость, а не что-то, что для него действительно важно, и сразу после этого делает шаг к выходу. Он проходит мимо Ильи, не задевая, не замедляясь, только на долю секунды оказывается слишком близко, и это ощущается острее, чем должно, а потом бросает на прощание: — Сыграю еще, если захочешь.       После просто выходит из комнаты, оставляя за собой ту же тишину, но уже другую.       Илья остается в комнате один. С фортепиано.       И с этим странным ощущением внутри, которое никуда не делось.

***

      Пётр идет домой не сразу, хотя дорога знакомая и не такая уж длинная. Он несколько раз замедляется, будто автоматически растягивает путь, хотя сам не до конца понимает зачем. Просто внутри остается слишком много мыслей, и тишина после всего произошедшего в музыкальной комнате как будто еще не улеглась. Она прямо сейчас идет рядом с ним, не отпускает до конца. Он идет привычным маршрутом, но в какой-то момент сворачивает чуть в сторону, в ближайший творческий магазин, потому что вспоминает, что у него закончились нормальные ручки — те самые, которыми он пишет аккуратно, ровно, без лишнего нажима, а последние он исписал еще во время подготовки к экзаменам.       Гуменник заходит внутрь почти автоматически, но задерживается у входа на секунду дольше, чем нужно, потому что здесь всегда немного иначе — тише, спокойнее, чем на улице, с этим мягким светом и запахом бумаги, дерева и краски. Пётр проходит вдоль полок, не спеша, проводит взглядом по товарам, но мысли у него все равно не о них. Юноша почти не фиксируется на конкретных вещах, просто двигается вперед, пока не находит нужный стенд с ручками. Он берет одну, проверяет, как она лежит в руке, потом еще одну, сравнивает, хотя выбор на самом деле не такой уж сложный, но ему почему-то важно выбрать самую лучшую и аккуратную, как и все остальное.       И все это время где-то фоном возвращается один и тот же момент.       Комната. Фортепиано. Илья у двери.       Пётр чуть задерживает взгляд на полке, держа ручку в пальцах, и снова прокручивает в голове ту сцену, как он играл, как звук заполнял пространство, как постепенно становился увереннее, глубже, и как в какой-то момент это перестало быть просто игрой для себя. Ему не нужно было специально думать об Илье в тот момент, но он все равно его видел, чувствовал его присутствие, и это почему-то не мешало, а наоборот, как будто добавляло чему-то внутреннему направлению, которому он сам не до конца дал название.       И самое странное — реакция Ильи.       Пётр чуть сжимает пальцы на ручке, вспоминая его взгляд. То, как он стоял у двери, сначала просто наблюдая, потом уже не отводя глаз, и как после, уже словами, сказал это короткое «невероятно». Без привычной защиты, злой маски, без попытки скрыть что-то за резкостью. И от этого внутри у Пети до сих пор остается странное, тихое удовлетворение, которое он не спешит разбирать на части. Он уже почти проходит к кассе, держа в руке выбранные ручки, когда взгляд случайно цепляется за небольшой деревянный ящик сбоку прилавка, аккуратно заполненный браслетами, разложенными почти с педантичной симметрией, и он на секунду замедляется. Не потому что планировал что-то покупать, а скорее из привычки все замечать, даже если не собирался останавливаться.       Гуменник подходит ближе, просто чтобы посмотреть, без конкретной цели, но взгляд задерживается дольше, чем обычно, потому что среди множества одинаково выложенных украшений есть те, что выделяются сразу — холодные, глубокие голубые камни с неровными пятнами, прожилками, словно внутри них что-то постоянно движется и не может полностью успокоиться. Он не сразу понимает, почему именно этот оттенок кажется ему знакомым, но все равно тянется ближе, наклоняется чуть ниже, рассматривает внимательнее и почти машинально берет один из браслетов в руки. Перекатывает его между пальцами, ощущая прохладу камня, и в этот момент замечает, что это сочетание азурита с малахитом и голубой яшмой — не идеально ровное, не вылизанное, с теми самыми коричневато-темными местами, которые нарушают чистоту цвета, но при этом делают его живым.       Он смотрит на него дольше, чем планировал. Слишком дольше, чтобы это выглядело просто как случайный выбор.       Пётр чуть хмурится, будто пытается поймать рациональную причину, почему вообще стоит это покупать, но ее нет, и от этого становится только сложнее отложить браслет обратно. Он проводит пальцем по гладким бусинам, ощущает их неровность, и в голове на секунду всплывает что-то не совсем оформленное — звук фортепиано, тишина комнаты, взгляд у двери, и это ощущение он быстро гасит, почти автоматически, но рука все равно не отпускает браслет.       Он переводит взгляд на остальные, пробует отвлечься, но уже не получается смотреть на них так же нейтрально, потому что этот, выбранный случайно и одновременно нет, как будто уже занял место в восприятии. Этот браслет уже был его вещью.       В итоге Пётр просто разворачивается и идет к кассе, не убирая браслет обратно, как будто решение принято не в момент выбора, а гораздо раньше, и сам он просто догоняет его постфактум. Он кладет ручки и браслет на небольшую поверхность рядом с терминалом, стараясь сделать это так же бережно, как и все остальное, и на секунду задерживает взгляд на камнях, будто проверяет, точно ли он это покупает, хотя уже и так понятно, что решение принято.       Женщина за кассой — взрослая, с мягкой улыбкой и спокойным голосом — берет товары без спешки, внимательно смотрит на браслет, чуть приподнимает его, чтобы лучше рассмотреть, и сразу улыбается шире, как будто узнала что-то знакомое или приятное.       — Красивый выбор, — говорит она тёпло, проводя пальцем по бусинам. — Это азурит с малахитом и голубой яшмой. Очень необычное сочетание.       Пётр чуть кивает, не сразу отвечая, просто наблюдает, как она аккуратно держит браслет, словно он действительно что-то значит, а не просто украшение с полки. По женщине было видно, с какой страстью она готова подробнее рассказать про выбор Пети.       — Азурит обычно связывают с ясностью мыслей, — продолжает она спокойно, будто просто делится чем-то между делом, — но при этом он часто «вытаскивает» наружу то, что человек сам от себя скрывает.       Она делает небольшую паузу, перекладывает браслет в другую руку.       — А малахит здесь добавляет изменения, такие… внутренние. Иногда даже непростые. Говорят, он про эмоции, которые сложно держать под контролем.       Пётр слушает молча, взгляд чуть задерживается на камнях, и он сам не до конца понимает, почему не перебивает и не просто кивает, а действительно слушает.       — А вот голубая яшма, — добавляет женщина мягче, — она про устойчивость. Чтобы не потеряться во всем этом, чтобы как-то держать баланс.       Она улыбается чуть внимательнее, возвращая браслет на место рядом с терминалом.       — В общем, интересная вещь. Обычно такие выбирают не случайно.       Пётр на секунду задерживает дыхание, но быстро возвращается к обычному выражению лица, как будто не придает этому значения.       — Возможно, — спокойно отвечает он, выдыхая и чуть вежливо улыбаясь.       Женщина чуть усмехается, но без навязчивости, доброжелательно, и начинает пробивать товары, аккуратно вводя сумму в терминал.       Пока идет оплата, Пётр снова смотрит на браслет, и на этот раз он уже не кажется просто случайным выбором — скорее чем-то, что он пока не хочет до конца объяснять даже самому себе.       — Хорошего вам вечера, — говорит женщина, протягивая пакет.       — Спасибо, — коротко отвечает Пётр, забирает покупки и отходит от кассы.       И только когда он выходит из магазина, ощущение того, что он сделал что-то не совсем случайное, остается с ним чуть дольше, чем должно.

***

      На улице уже почти полностью темно, только редкие фонари подсвечивают легкий снегопад, выхватывают куски двора и дорожек, оставляя остальное в мягкой серой полутени, где все кажется чуть тише и медленнее, чем днем. Илья сидит на качелях в каком-то пустом дворе, слегка отталкивается ногами от земли и снова возвращается назад, в этот ритм, который не требует усилий и не заставляет думать слишком быстро. Ему просто нужно было выдохнуть после дня, который снова оказался слишком перегруженным изнутри, хотя внешне давно закончился.       Он качается не сильно, почти лениво, взгляд иногда уходит в сторону неба, где уже видны огни окон из каждой квартиры, и пытается поймать внутри себя более спокойное состояние, но мысли все равно возвращаются к одному и тому же. К Петру, к тому, как тот стоял у фортепиано, к тому, как музыка звучала иначе, чем он ожидал, и к тому, как странно на это все отреагировал сам Илья, будто внутри что-то сдвинулось, но еще не стало понятным, куда именно. Малинин выдыхает и чуть сильнее отталкивается от земли, качели скрипят тихо, знакомо, и это немного помогает вернуться в реальность, не думать слишком глубоко, хотя полностью это не получается.       Где-то на фоне приходит мысль о том, что скоро Рождество и Новый год, и она возникает не как что-то праздничное или радостное, а скорее как факт, который просто приближается, независимо от того, готов он или нет. В этой мысли сразу появляется другое — лица Алисы и Эмбер, и то, как давно он с ними нормально не общался вне коротких сообщений, и как странно это ощущается сейчас, когда все остальное кажется таким размытым.       Юноша ловит себя на том, что хотел бы отправить им что-то, не просто формальное поздравление, а именно подарок. Может, хоть и что-то маленькое, но личное, чтобы это не выглядело как обязанность, а как знак, что он помнит и думает о них, и от этой мысли становится чуть легче, потому что она уводит его от всего, что связано с сегодняшним днем.       Качели снова скрипят, он замедляется, почти останавливается, смотрит в сторону темного двора и позволяет этой идее закрепиться чуть глубже, как будто это хотя бы одно понятное действие среди всего остального, что сейчас в голове еще не разложено по полкам.       Илья достает телефон, открывает чат с Эмбер, с которой не общался последние дня четыре. Ему ужасно хочется написать ей, позвонить, узнать как она, узнать как школа, как все вокруг. Хочется обратно туда, где все знакомо и по-родному. Но он знает — девушка спит, не хочется ей мешать. Наверное, Гленн тоже была на тренировке. Или устала после учебы. Пускай высыпается, пожалуй.       А снег продолжал безмятежно падать на землю, на качели и на голову Ильи. Хоть что-то в этой обстановке осталось неизменным.