Не уступлю

      Пётр долго не решается. Телефон лежит рядом, экран гаснет и загорается снова, когда он машинально касается его пальцами, как будто проверяет, на месте ли он, хотя прекрасно знает, что на месте. Чат с Ильей открыт уже несколько минут, последнее сообщение — что-то короткое и по делу, еще про проект, без лишних слов и без намека на что-то личное, и это только сильнее мешает. Он смотрит на пустое поле для ввода, закрывает чат, потом почти сразу открывает снова. Это глупо. Изначально задумка Пети глупая. Зачем ему это надо? Почему выяснить причину такого поведения Малинина так интересно?

Всё закончится очень плохо Всё закончится просто ужасно Нам будет безумно стыдно И мы ещё пожалеем Кроваво-красное солнце И небо кроваво-красное Мы не могли придумать Более идиотской затеи

      Пётр проводит рукой по волосам, выдыхает и все-таки начинает печатать: Пётр: Слушай, ты…       И сразу стирает. Слишком неуверенно, слишком похоже на попытку начать разговор, к которому он сам не готов. Он пробует еще раз: Пётр: Ты сегодня свободен?       Он замирает, перечитывает и снова стирает, потому что это звучит слишком прямо и при этом как будто ни к чему не ведет. Гуменник на секунду откладывает телефон, но почти сразу тянется обратно, словно не может позволить себе просто оставить это. Пальцы снова касаются экрана, и на этот раз он пишет медленнее, обдумывая каждое слово: Пётр: Я хотел предложить встретиться.       Он перечитывает, ощущает, как внутри все неприятно сжимается от непривычности формулировки, но не стирает, только добавляет: Пётр: Я хотел предложить встретиться, если ты не занят.       Юноша смотрит на текст, который только что отправил, потом добавляет еще неуверенное сообщение следом «просто погулять». Пётр перечитывает сообщение несколько раз, будто ищет в нем что-то лишнее или неправильное, но находит только собственную неловкость, от которой никуда не деться. Пальцы зависают над экраном, он хочет все удалить снова, но останавливается. Если сейчас не оставлю — не решусь больше никогда.       В комнате становится слишком тихо. Пётр несколько секунд просто смотрит на экран, как будто от этого может появиться ответ быстрее, потом откладывает телефон, но уже через мгновение берет его обратно. Ничего. Он кладет его рядом, пытается открыть учебник, но не читает, взгляд все равно возвращается к телефону. Каждое уведомление заставляет его напрячься. Но это не то, не от него. Время тянется странно, слишком медленно, и Пётр уже начинает жалеть, что вообще написал, потому что ожидание оказывается хуже, чем сама неловкость. Не стоила игра свеч. Телефон вибрирует, и он сразу берет его, не давая себе даже секунды.       Сообщение от Ильи. Пётр на мгновение замирает, прежде чем открыть чат, как будто пытается отсрочить этот момент, но все равно открывает. Ответ короткий:

Илья:

когда

      Он смотрит на это сообщение чуть дольше, чем нужно, и чувствует, как внутри что-то меняется, напряжение не исчезает, но становится другим, более определенным. Пётр быстро печатает: Пётр: Завтра можно будет. После школы.       Гуменник перечитывает, исправляет заглавную букву, убирает лишнюю запятую, хотя ее и не было, и только потом отправляет. Теперь остается ждать, но это ожидание уже не такое беспомощное, потому что первый шаг сделан.       В итоге, через несколько минут томительного ожидания, Малинин отвечает положительно, чем очень успокаивает и радует Петю. После короткого «давай» Ильи, Гуменник смог спокойно выдохнуть, что не могло не радовать.

***

      Последний урок тянется особенно долго, будто специально. Будто кто-то решил проверить, сколько еще они выдержат в этом душном кабинете, где даже воздух кажется тяжелым от усталости и разговоров, которые давно уже никого не интересуют. Учитель географии что-то объясняет, читая презентацию на стареньком компьютере, говорит про экономические районы, но класс слушает вполуха: кто-то откровенно смотрит в телефон, кто-то разговаривает, кто-то просто уставился в окно, где уже видно, как начинает темнеть, виднеются привычные знакомые сугробы на дорогах, и это почему-то кажется гораздо важнее любых объяснений.       Пётр сидит ровно, как обычно. Перед ним открыта тетрадь, записи аккуратные, но он почти не вникает в то, что пишет — рука двигается по привычке, автоматически, потому что так надо, потому что он всегда так делает. Но мысли его уже далеко, они возвращаются к одному и тому же. К короткой переписке, к этому «когда» и к своему «завтра после школы». К тому, что это «завтра» уже наступило, и что через какие-то двадцать минут ему придется выйти из этого кабинета и встретиться с Ильей не на тренировке, не между делом, а специально, осознанно, потому что он сам этого захотел, и это почему-то делает все сложнее.       Гуменник ловит себя на том, что уже в третий раз перечитывает одну и ту же строчку в тетради и не может вспомнить, что именно сейчас объяснял учитель. Пётр чуть хмурится, сжимает ручку сильнее и заставляет себя снова сосредоточиться. Хотя бы на несколько минут. Хотя бы до звонка. Но это не получается, потому что внутри уже есть это ожидание, напряженное и немного глухое, как перед чем-то важным. Только он до конца не понимает, что именно делает этот момент важным.       Где-то сзади кто-то тихо переговаривается, впереди скрипит стул, учитель делает замечание, но это все проходит мимо, как фон. Пётр машинально записывает еще пару слов и смотрит на часы. Стрелка будто не двигается, и это раздражает, потому что он одновременно хочет, чтобы урок быстрее закончился, и не хочет, чтобы он заканчивался вообще. Как только прозвенит звонок, отступать уже будет некуда.       Илья сидит через ряд, чуть ближе к окну. Он не оборачивается, не смотрит в его сторону, но Пётр все равно время от времени цепляется взглядом за его силуэт: за то, как он сидит, чуть развалившись, как крутит ручку в пальцах, как иногда смотрит на часы, не скрывая этого, в отличие от него самого, и в этом есть что-то привычное, знакомое, но сейчас почему-то особенно заметное.       Звонок раздается резко, почти неожиданно, хотя его все ждали, как никогда. Класс сразу оживает, стулья отодвигаются, кто-то уже встает, не дожидаясь разрешения. Учительница что-то говорит напоследок, но ее почти не слушают, потому что все уже собираются. Шум резко усиливается, и в этой суматохе Пётр на секунду теряется, как будто выпадает из ритма. Он закрывает тетрадь, аккуратно убирает ее в рюкзак, проверяет, все ли на месте. Делает это чуть медленнее, чем обычно, будто намеренно растягивает время.       Илья же поступает ровно наоборот. Малинин встает почти сразу после звонка, закидывает рюкзак на плечо одним движением и выходит из кабинета, не оглядываясь. Быстро, уверенно, как будто у него нет ни малейших сомнений, как будто он не думает о том, что будет дальше. И Пётр замечает это краем глаза, но не поднимает голову, только слышит громкие шаги и в груди на секунду становится пусто.       Он остается в классе дольше остальных, хотя уже почти никого нет, только пара человек копаются в сумках, кто-то что-то ищет, учитель складывает бумаги у стола. Пётр застегивает рюкзак, проверяет молнию еще раз, потом надевает его. Медленно, без спешки, как будто у него есть еще время, хотя он прекрасно знает, что его нет. «Что ты вообще скажешь?» Мысль приходит резко и остается.       Гуменник выходит из кабинета, идет по коридору, не ускоряя шаг, хотя поток учеников уже редеет. Одноклассники обгоняют его, кто-то проходит навстречу, но он почти не замечает этого. Юноша прокручивает в голове варианты, фразы, которые звучат нормально, которые не звучат странно, но каждая из них в какой-то момент начинает казаться неуместной. «Как дела?» — слишком обычно. «Насчет той тренировки…» — слишком прямо. «Я хотел поговорить…» — слишком серьезно.       Он чуть хмурится, спускается по лестнице, держась за перила. Шаги отдаются эхом, и это почему-то еще сильнее усиливает ощущение, что он идет куда-то не туда, хотя физически все предельно просто — зайти в гардероб, одеться, выйти из школы, пройти пару метров и увидеть Илью. Через пару минут Петя выходит на улицу, прохладный воздух сразу бьет в лицо, и это немного отрезвляет. Пётр делает вдох глубже, чем обычно, и оглядывается.       Илья стоит чуть в стороне от входа, у забора, руки в карманах, он не сидит в телефоне, не отвлекается, просто ждет, и от этого становится еще сложнее, потому что он выглядит… очень сосредоточенно.       Пётр замечает его сразу. Илья замечает одноклассника так же сразу.       И на секунду между ними возникает эта странная пауза, еще до того, как они подходят друг к другу, как будто оба понимают, что сейчас начнется разговор, к которому никто из них до конца не готов.       Пётр делает шаг вперед. Потом еще один. И только тогда окончательно понимает, что отступать уже некуда.

Но я в красивой рубашке Надушенный модным Лакостом Мне до безумия страшно Но давай, увидимся, просто

      Они выходят со двора школы почти одновременно, но сначала идут молча, рядом, не глядя друг на друга, будто это просто случайное совпадение маршрутов, а не обговоренная встреча. Пётр держит рюкзак на одном плече, иногда поправляет лямку, больше чтобы занять руки, чем по необходимости. Илья идет чуть быстрее обычного, потом замедляется, подстраиваясь под шаг Петра, и это движение кажется слишком заметным, хотя на самом деле в нем нет ничего особенного, просто сейчас любое действие ощущается сильнее.       — Куда пойдем? — первым нарушает тишину Илья, глядя вперед.       — Там парк есть, — отвечает Пётр, кивая в сторону, — недалеко.       — Ну, нормально. Пошли.       Они сворачивают с основной дороги, шум немногочисленных машин остается позади, становится тише, остаются только редкие голоса и скрип веток под ногами. Гуменник чувствует, как становится немного легче дышать, как будто вместе с этим поворотом появляется хоть какая-то определенность, пусть и временная.       — У тебя вчера как тренировка прошла? — спрашивает он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Нормально, — отвечает Илья. — Флип всё ещё кривой.       Пётр чуть кивает.       — Ты рано раскрываешься.       Илья усмехается.       — Да, я уже слышал.       — Но ты реально стал лучше держать заход, — добавляет Пётр после короткой паузы.       Илья бросает на него быстрый взгляд.       — Это комплимент?       — Думай, как хочешь, — спокойно отвечает Пётр.       Малинин чуть улыбается, но сразу отворачивается.       — Ладно, приму.       Ребята идут дальше, разговор цепляется за привычные темы, как будто оба стараются удержаться в безопасной зоне, где все понятно и не требует лишних объяснений.       — Ты программу уже до конца собрал? — спрашивает Илья.       — Почти, — отвечает Пётр. — Осталось дорожку переделать.       — Опять усложняешь?       — Это не усложнение.       — Конечно, — усмехается Илья. — Ты просто по-другому не умеешь.       Пётр на секунду смотрит на него, потом отворачивается.       — Возможно.       Они проходят мимо скамейки. Кто-то сидит там с телефоном, не обращая на них внимания, свежий и недавно выпавший снег скрипит под ногами, воздух прохладный, и в этом всем есть странное ощущение обычности, как будто ничего не происходит, хотя оба понимают, ради чего этот сыр-бор. Илья пинает мелкий камень на дороге, тот отскакивает в сторону. Петя идет аккуратно и легко, не отвлекаясь от разговора и часто поглядывая на одноклассника.       — У тебя с учебой как? — спрашивает он.       — Нормально.       — Ты всегда так отвечаешь.       — Потому что обычно все нормально.       — Boring, — бубнит Илья себе под нос.       — Зато стабильно.       — Oh, your favorite word again.       Они замедляются почти одновременно, как будто неосознанно, и в этом замедлении появляется что-то другое. Не такое нейтральное, как раньше, разговор начинает выдыхаться, привычные темы заканчиваются, и остается только то, ради чего они здесь, но никто не хочет первым это начинать.       Илья проводит рукой по затылку. Смотрит вперед. Потом все-таки говорит:       — Слушай…       — Что?       Илья замолкает на секунду, как будто подбирает слова, и это уже само по себе непривычно, потому что обычно он говорит быстрее, резче, не задумываясь. В голове проносятся разные мысли, а на языке крутится только английский язык. Ничего на русском подходящего найти не удавалось.       — У нас как-то… странно все, — наконец говорит он.       Пётр опускает взгляд.       — В каком смысле?       — В прямом, — Илья чуть пожимает плечами. — То нормально общаемся, то игнорим друг друга, то…       Он обрывается.       Пётр поднимает на него взгляд.       — То что?       Илья коротко усмехается, но без веселья.       — You know it yourself. I won't remind everything right now.       Пётр молчит.       Потому что знает.       И это как раз та часть, которую он не хотел озвучивать.       — Это из-за того вечера? — тихо спрашивает он.       Илья сразу отвечает не так быстро, как обычно.       — …maybe.       — И из-за разговоров после этого. Верно? Тебе это так важно?       Они останавливаются. Не договариваясь. Просто одновременно перестают идти.       — Я не очень понимаю, как себя вести, — говорит Пётр, глядя в сторону.       Слова даются сложнее, чем он ожидал. Нужно собраться и отвечать более расслабленно и уверено, Илью же это ни сколько не строгает.       — В смысле? — тихо спрашивает Илья.       — Раньше было проще, — Пётр сжимает пальцы на лямке рюкзака. — Мы… либо не общались, либо совсем-совсем мало. Я просто не понимаю, что мне говорить тебе, как мне себя вести. Я не могу с тобой общаться как с приятелем, это ощущается как-то неправильно, — говоря, Гуменник пару раз запинается, что портит всю картину юноше еще сильнее. Он с каждой репликой все больше и больше походит на истеричную девушку Ильи, и эта схожесть просто сводит с ума.       Илья смотрит куда-то вдаль. На голые деревья, на темное небо, на совсем легкий и еле заметный снегопад. Смотрит долго, тщательно стараясь подобрать слова, и желательно на русском, но ничего не выходит. Опять.       — Me too.., — говорит он наконец. И в этом ответе нет привычной резкости.       Пётр на секунду закрывает глаза. Как будто это немного облегчает. Но не до конца. Значит, он не один так воспринимает это.       — Ты тогда… — начинает он и останавливается.       Илья ждет, боясь что-то напомнить Гуменнику неверно. А еще боясь, что юноша спросит у него именно про тот самый вопрос.       — На тренировке, — все-таки продолжает Пётр, — зачем ты это спросил?       Пауза становится почти ощутимой. Илья отводит взгляд. Сука. Зачем ты это спросил.       — Просто.       — Это не звучало как «просто», ты бы видел свое лицо тогда, — спокойно и с совсем заметной жалостью отвечает Пётр.       Илья коротко выдыхает.       — Может, не просто. Что ты хочешь от меня? — Он замолкает. Сжимает губы. Как будто решает, стоит ли говорить дальше.       Пётр не торопит. Просто уже в ответ ждет.       — Мне показалось… — Илья говорит тише, чем обычно, — что между вами что-то есть.       Пётр качает головой, — Нет.       — Я понял.       — И все равно это ничего не объясняет, — говорит Пётр.       Малинин поднимает взгляд. Смотрит прямо. Смотрит четко на Гуменника.       — Мне это почему-то было важно.       Пётр непонимающе смотрит на чуть испуганное и изведенное лицо одноклассника. Заглянул всего на секунду. Но в итоге смотрит уже долго, пытаясь залезть в голову Малинина и все понять. Впервые за все время не отводит взгляд сразу.       — Почему? — тихо спрашивает он.       Илья чуть хмурится. Как будто сам искренне не знает. Или не хочет знать.       — Не знаю.       Честно. Первый реально полностью искренний и честный ответ. Без попытки выкрутиться. И это прозвучало убедительнее любого объяснения.       Они стоят друг напротив друга, чуть ближе, чем раньше, и в этом расстоянии уже нет той резкой границы, которая была в начале, но и ясности все еще нет. Только ощущение, что они наконец-то начали говорить о том, о чем оба думали всю эту неделю, пусть и не до конца.       — Мы странно себя ведем, — тихо говорит Пётр.       — Perhaps you're right, — соглашается Илья.       — Но, может, это можно как-то… исправить, — добавляет Пётр. — Ты хочешь?              — Может. Я еще не решил.       Они еще какое-то время стоят на месте после этого разговора, будто оба не до конца понимают, что делать дальше, куда двигаться, и главное — в каком именно состоянии они теперь находятся. Пётр первым нарушает эту неподвижность, чуть отводит взгляд, собирается с мыслями и предлагает проводить Илью. Произносит это спокойно, почти нейтрально, как будто это обычное предложение, в котором нет ничего лишнего, хотя внутри сам понимает, что это уже шаг дальше, чем просто разговор в парке.       Илья реагирует не сразу. Его ответ даже в голове получается каким-то скомканным, не таким уверенным, как обычно, будто он совсем не ожидал, что Пётр это предложит, и не успел заранее решить, как к этому относиться. В итоге не отказывается, только кивает, и этого оказывается достаточно.       Они снова начинают идти, на этот раз уже в сторону дома Ильи. В их движении появляется новая осторожность, но не такая напряженная, как раньше. Скорее непривычная, как будто оба заново привыкают друг к другу в этом более спокойном, почти нормальном состоянии. Они не спешат, идут в одном темпе, иногда чуть замедляясь, иногда ускоряясь, но в целом держатся рядом, не расходятся, и это уже само по себе кажется чем-то важным.       Разговоров почти нет, только редкие короткие фразы, которые не тянут за собой продолжения. И в этом молчании нет неловкости, скорее наоборот — оно кажется удобным, как будто слова сейчас не так нужны, как само присутствие. Как будто они оба так погружены в свои мысли, что просто их физическое присутствие для друг друга рядом уже было громче любых слов. Даже сам тот факт, что кто-то из них предложил, а другой согласился — было знаком. Символом того, что им обоим не все равно, но причину никто так и не знал до конца.       Пётр иногда смотрит по сторонам, отмечает знакомые дворы, прохожих, свет в окнах, но его внимание все равно постоянно возвращается к задумчивому Илье. К тому, как он идет рядом, как иногда поправляет рукава, как смотрит вперед, чуть нахмурившись, будто все еще прокручивает в голове их разговор. Образ Малинина в школе пару часов назад и образ Малинина сейчас — небо и земля. «Неужели мое присутствие так влияет?»       Когда они подходят к дому, Илья замедляется, останавливается у подъезда, и в этот момент становится понятно, что дальше уже некуда идти вместе, что на этом их общий маршрут заканчивается. Пётр тоже останавливается, но не сразу отходит, как будто дает себе еще пару секунд, чтобы зафиксировать это состояние, этот странный, непривычный покой между ними. На секунду мелькнуло чувство между ними, что никто не хочет уходить, но никто не так и не смог это признать.       Потому прощание выходит коротким, без лишних слов. Илья быстро уходит в подъезд, почти не оглядываясь, но и не так резко, как раньше, и Пётр остается один, стоя на месте еще несколько секунд, прежде чем развернуться.       Обратная дорога ощущается иначе.       Гуменник идет к метро один, и теперь уже никто не отвлекает его от собственных мыслей. Но на этот раз они не такие навязчивые, как раньше, не такие резкие, скорее спокойные, даже если не до конца понятные. Похоже, он сделал все правильно. Его отпустило.       Пётр спускается в подземку, проходит через турникеты, становится на эскалатор, и шум станции постепенно заполняет пространство вокруг, вытесняя остатки тишины парка. Он смотрит на людей вокруг: на их лица, на их спешку, на привычное движение, и это возвращает его в обычный ритм, в ту реальность, где все проще и понятнее, где есть четкие задачи и цели. Поезд приходит быстро, двери открываются, Пётр заходит внутрь, находит место у стены, держится за поручень, и только когда поезд трогается, он наконец позволяет себе немного расслабиться.       Он прислоняется затылком к холодной поверхности, закрывает глаза на пару секунд, и в голове снова всплывает сегодняшний вечер. Приятно, что уже без той остроты, которая была раньше, без постоянного напряжения, как будто что-то действительно сдвинулось, пусть и не до конца. Юноша открывает глаза, смотрит в окно на отражение, в котором видит самого себя — чуть уставшего, задумчивого, но уже не такого неестественно собранного, как раньше.

И это, наверное, впервые за последние дни кажется ему чем-то хорошим.

***

      Илья поднимается по лестнице медленно, хотя обычно перескакивает через ступени, почти не задумываясь. Сейчас же шаги получаются ровнее, тише, как будто он сам не до конца здесь, а все еще где-то там, в парке, в этом разговоре, который вроде бы закончился, но на самом деле продолжает крутиться в голове. Он достает ключи, не сразу попадает в замочную скважину, чуть раздраженно выдыхает, открывает дверь и заходит внутрь, закрывая ее за собой чуть аккуратнее, чем обычно.       В коридоре тепло, свет приглушенный, знакомый, и это ощущается почти странно после улицы. Малинин быстро снимает кроссовки, ставит их в сторону. Стягивает куртку, вешает ее на первую попавшуюся вешалку, не глядя, привычным движением, которое не требует внимания. Из кухни доносится тихий разговор, голоса родителей, звук посуды, и он проходит мимо, не заходя. Только коротко бросает что-то вроде приветствия и получает в ответ чуть удивленный, но такой же как и дом теплый взгляд отца. Илья идет почти на автомате, не замедляясь, не останавливаясь, как будто сейчас ему не до этого, и он знает, что к нему не будут приставать с вопросами.       Он идет дальше по коридору, открывает дверь в свою комнату и сразу закрывает ее за собой, будто отрезает все остальное пространство. Остается только он и тишина. Илья делает пару шагов вперед и буквально падает на кровать, не раздеваясь до конца. Просто откидывается на спину, раскидывает руки, смотрит в потолок, пытаясь хоть на секунду ни о чем не думать.       Не получается. Мысли возвращаются сразу. Слишком быстро.       Дверь тихо скрипит. Почти сразу к нему на кровать запрыгивает его безумно любвеобильная кошечка Мисти. Мягко ступая по покрывалу, устраивается рядом, тыкается носом в его руку, требуя внимания. Илья машинально поворачивает голову, тянется к ней, проводит ладонью по ее шерсти, медленно, повторяя одно и то же движение, как будто это может его немного успокоить. Кошка довольно мурчит, прижимается ближе, и это простое, привычное ощущение немного заземляет, возвращает в реальность, но ненадолго.       «Why the fuck did I ask that? Why don't I give a fuck? Will he remind me for the rest of my days?»       Мысль снова всплывает, и на этот раз от нее не получается отмахнуться. Илья закрывает глаза, проводит рукой по лбу, потом снова возвращается к Мисти, продолжает гладить ее, уже чуть медленнее.       Стыд накрывает неожиданно сильно, хотя он не привык к этому чувству, не привык разбирать свои слова задним числом, но сейчас это происходит само, без его участия. Он прокручивает этот момент снова и снова — как он спросил, как это прозвучало, как Пётр на секунду замер, как потом ответил спокойно, слишком спокойно, и от этого становится только хуже.       «He understood for sure. Even what I didn't understand myself»       Илья тихо и долго выдыхает.       Пальцы зарываются в шерсть Мисти, он чуть сильнее проводит рукой, как будто пытается за что-то зацепиться.       И при этом…       Он не может сказать, что жалеет полностью. Потому что вместе с этим неприятным чувством остается другое. Противоречивое. Тихое, но настойчивое.       «He invited me for a walk..»       Мысль звучит почти удивленно. Илья открывает глаза, смотрит в потолок, но на самом деле не видит его.       Это было не случайно. Не между делом. Пётр сам написал. Сам предложил встретиться. И от этого внутри что-то сжимается. Но уже не так, как раньше.       Это не злость.       И не раздражение.       Скорее… Волнение. Странное. Непривычное.       Он делает вдох глубже, чем нужно, и чувствует, как в груди появляется легкое давление, будто что-то мешает дышать свободно, но при этом это не неприятно до конца, просто… непривычно.       И где-то ниже, в животе, появляется это ощущение, которое он не может нормально назвать. Что-то легкое, беспокойное, почти щекочущее, от которого хочется одновременно отвернуться и зацепиться за него, понять, откуда оно вообще взялось.       Илья чуть сжимает губы. Это вообще нормально? Он переворачивается на бок, подтягивает руку ближе, его кошечка устраивается удобнее, продолжает мурчать, как будто ничего не происходит, как будто всё в порядке.       А у него внутри — нет. Точнее, не совсем.       Потому что вместе с этим стыдом, с этим ощущением, что он перешел какую-то границу, остается еще и странное облегчение от того, что Пётр не оттолкнул, не сделал вид, что это глупо, не закрылся, а наоборот — позвал.       И это почему-то задевает сильнее всего.       Илья закрывает глаза. Пытается просто лежать. Не думать. Но мысли все равно возвращаются.       К его голосу.       К его взгляду.       К тому, как он это спросил: «Может, это можно как-то исправить».       И от этого внутри снова становится тесно. Слишком много всего сразу. И он не понимает, что с этим делать. Как будто душа не помещается в собственную грудь, и ищет выход наружу.       В этой тишине стен он впервые честно признает себе, что дело уже далеко не только в вопросах Ильи и ответах Петра.