И мне не жаль...

                   «Скажи мне, бравый капитан,       Ведь должен ты знать ответ, —       Почему Зло царит и ангелы спят       Когда дьявол включает свой свет?»       — Том Уэйтс.             2:47 АМ. За несколько часов до точки отсчета.       Возле дверей «Мистик Грилль» доживал вечер.       Влажные ладони сталкивались в коротких рукопожатиях. Чужие куртки цеплялись рукавами. Объятия оставляли на ткани смесь духов, сигаретного дыма и ночного холода. Смех вылетал наружу рваными толчками, после чего улицы заглатывали его без остатка.       Люди всегда оставляют грязь после себя...       Пустые стаканы, окурки, волосы в сливе душевой кабины, днк под ногтями.       Смотря на все это, кое-кто давно пришел к выводу: цивилизация существует исключительно потому, что кто-то вовремя оттирает последствия человеческого присутствия.       Двери закрывались одна за другой. Доводчики шипели. Замки отзывались короткими щелчками. Город постепенно избавлялся от человеческого шума, оставаясь рядом с тем, что любит темноту сильнее самих людей.       В кабинете профессора Аларика Зальцмана продолжала гореть лампа.       Желтая.       Жалкая.       Такая, что напоминала солнце возле придорожного мотеля, где матрасы пахнут отбеливателем. За окном ветви царапали стекло длинными линиями. Листья липли к раме, потом ветер срывал их вниз. Кабинет пропитался табаком, кожей кресел и бурбоном — густой смесью, оседающей на языке привкусом старой монеты. После пары вдохов начинало першить под кадыком.       Люди всегда оставляют грязь после себя...       Особенно мужчины после пятидесяти. От них тянет виски, сожалением и попытками выглядеть живыми.       За столом сидел человек, которого жизнь пережевывала годами.       Неторопливо.       С удовольствием.       Морщины возле рта прорезали лицо неровными трещинами по старой штукатурке. Спина ушла вперед; позвоночник, похоже, окончательно отказался удерживать вес чужих смертей, собственных ошибок и всех тех решений, которые взрослые люди любят называть необходимостью.       В оконном отражении вместо самого Аларика маячил выцветший силуэт. Светлое пятно среди темноты. Так выглядит стена после сорванной фотографии: чистый прямоугольник среди пыли и старых обоев.       Напротив развалился Кай Паркер — уверенность, слишком долго прожившая без последствий.       Его внимание лениво ползло по кабинету, цепляясь за детали: напряженную ладонь на столе, синеву под глазами, тяжелое дыхание между глотками алкоголя.       Молодость на лице Кая выглядела издевкой. Из тех мерзких издевок, после которых находишь жвачку под школьной партой и понимаешь — виновник сидит рядом, просто всем плевать.       Люди всегда оставляют грязь после себя...       Рик оставлял ее бутылками бурбона и хронической усталостью под глазами.       Стул протяжно застонал.       Зальцман наклонился вперед, заметив подошвы ботинок на стопке студенческих эссе. Бумага сминалась под весом; уголки загибались, напоминая содранную кожу возле ногтей.       — Так. Прекращай. — слова вышли грузно; под языком появился привкус железа. Ладонь уперлась в край стола, удерживая тело на месте. — Убери это.       Листы рванулись к нему. Бумага жалобно затрещала, однако ботинок только глубже впечатал стопку в дерево, оставляя серый след.       Кай цокнул языком — коротко, удовлетворенно.       Щелчок прокатился по кабинету. Человеческое раздражение всегда пахнет одинаково:адреналином и желанием ударить того, кого трогать нельзя. Глаза Паркера лениво закатились, а на лице расползлась скука человека, которого утомляет само присутствие чужих эмоций.       — Если бы мне снова захотелось выслушивать лекцию о собственной отвратительной манере существовать, я бы женился… — пауза растянулась ровно настолько, чтобы старая злость успела подняться со дна комнаты. — А, точно. — губа оказалась между зубами. Фальшивое раскаяние выглядело настолько мерзко, что после него хотелось вымыть руки антисептиком. Ботинок приподнялся, позволяя Рику выхватить смятые листы, потом снова опустился сверху — нарочно, с хрустом бумажных волокон. — Для шуток про мертвых жен все еще слишком рано? Удивительно. Люди хранят траур дольше, чем верность. — его глаза пробежались по строчкам эссе; бровь качнулась с ленивым отвращением. — Черт. Этот студент писал так, будто держал ручку ягодицами. "С минус" исключительно за то, что сумел не скончаться в процессе.       Челюсть Аларика ушла в сторону. Под висками разлилась тупая боль. Эссе полетели на диван. Кожа встретила их глухим хлопком. Ладонь сомкнулась вокруг бутылки; стекло стукнулось о край стакана, бурбон качнулся янтарной полосой.       Люди всегда оставляют грязь после себя...       Иногда эта грязь носит твое лицо.       — Заткнись. — фраза рухнула между ними, с усталостью человека, слишком долго прожившего рядом с чудовищами. Под лопаткой снова ожила старая боль. — Слушать тебя невозможно. — алкоголь исчез одним глотком, оставляя вдоль горла жжение.       Кай вытянул тело через подлокотники. Серебряный нож для писем перекочевал ему в ладонь с привычностью курильщика, хватающего сигарету после секса.       Или после убийства. Для некоторых разница между этими действиями незначительная.       Металл перевернулся в руке, вспыхнул под лампой и вернулся обратно. Бесполезный фокус, единственная цель которого — раздражать окружающих до мышечного тика.       — Давай ближе к сути. Какого хрена звал? — лезвие описало короткую дугу и нож остановился между двумя пальцами. — Поиски стабильного источника меня выматывают. А когда я раздражен, начинаются спецэффекты. Люди лопаются. Мебель загорается. У всех портится вечер. Биология вообще забавная штука. Человек на девяносто процентов состоит из воды, а горит все равно отлично. — нож звякнул о столешницу. — Как там девчонки? Подросли? Все еще ненавидят дядюшку Кая? Даже обидно. Я ведь старался наладить контакт. По-семейному.       Голова Аларика чуть сместилась набок. Он изучал лицо напротив с осторожностью сапера, работающего с ржавой миной. Ошибка здесь обычно заканчивается пакетами для останков.       — Ты хотел зарубить их топором. — под столом ногти впились в ладонь, оставляя болезненные полумесяцы. — Двух маленьких девочек. Не рассчитывай, что они забыли. И я тоже.       Язык Паркера неторопливо прошелся по нижней губе.       Между ними поднялось что-то старое.       Грязное.       Почти живое.       — Вообще-то, это была секира. — в глазах мелькнуло удовольствие коллекционера, вспоминающего любимый экспонат. — Но да. С выбором оружия я тогда переборщил. Нож справился бы куда аккуратнее. Не романтизирую расчленение исключительно потому, что никогда сам не отмывал стены.       Люди всегда оставляют грязь после себя...       Внутри Рика поднялась старая масса — густая, перегретая, копившаяся годами среди бессонных ночей, детских криков и запаха крови, который память хранит дольше фотографий.       Не ярость.       Что-то хуже.       Что-то уставшее.       Кулак качнулся на столе; сухожилия под кожей натянулись тугими жилами, но удара так и не случилось. Он остался внутри, занозой под ногтем. Тем видом боли, который невозможно вытащить, пока не расковыряешь себя.       — Я не отсек тебе башку… и до сих пор не понимаю — какого черта? — ладонь Аларика раскрылась, выпуская накопившийся жар, потом снова собралась в кулак. Кожа на сгибах потемнела от напряжения. — Не вынуждай меня жалеть о том, что тогда я остановился на полумере. Некоторые ошибки исправляются только одним способом. Всегда.       Мир сузился до бутылки бурбона, ножа для писем, старого стола и двух мужчин, между которыми годами гнила ненависть.       За окном ветка снова прошлась по стеклу. По раме прокатился тонкий гул; звук напоминал тарелку с трещиной, которую продолжают ставить на стол исключительно из жадности.       Кай Паркер усмехнулся. Носок ботинка прочертил по краю столешницы пыльную линию.       Люди всегда оставляют грязь после себя...       Иногда — детьми с паническими атаками и бессонницей.       — Готов поспорить, меч давно не в Арсенале, — протянул он, лениво рассматривая собственную работу на столе. — Такой заботливый папочка наверняка перепрятал игрушку подальше. Ты ведь у нас один из тех, кто обожает хранить оружие рядом с семейными фотографиями. Очень трогательная разновидность психоза.       Мышцы на шее Аларика натянулись сильнее; под кожей качнулся нерв. Подбородок поднялся выше — упрямство человека, слишком часто стоявшего возле гробов. После определенного количества похорон организм перестает уступать даже в мелочах.       — Где находится «Экскалибур», ты не узнаешь никогда. — голова качнулась коротко, твердо. — Но запомни: он существует. И я всегда готов закончить начатое. — последние слова осели в комнате тяжестью свинца. — Просто дай повод.       Они стали похожи на пассажиров, застрявших в комнате ожидания, которой нет на карте. Так сидят в операционной: один боится умереть, второй — понимает, что может не спасти.       Лампа потрескивала над столом, разбрасывая по стенам желтые пятна. От нагретого абажура тянуло старой аптекой.       Аларик подтянул стакан ближе. На стекле остались влажные следы — смазанные, кривые, точно человека понемногу стирали изнутри.       — Тебе нужен не просто источник. Тебе нужен предохранитель. Кто-то, кто сможет отдавать магию в огромных объемах и не сдохнуть в процессе.       Бровь Паркера неторопливо поползла вверх.       На губах появилась улыбка, напоминающая трещину на мебели.       — Неужели? — плечи качнулись с ленивым удовольствием. Ладонь несколько раз стукнула по подлокотнику; ногти щелкнули по дереву. — Святые угодники, Рикки. А я-то, дебил, никак не мог сообразить, почему мои источники дохнут в самый неудобный момент. Спасибо. Правда спасибо. — парень наклонил голову набок, изучая Аларика с тем интересом, с каким патологоанатом рассматривает особенно любопытный труп. — Обожаю преподавателей. Вы способны превратить очевидную хрень в научное открытие. Это почти суперсила.       Последнее слово еще тянулось по комнате вязким следом, когда Аларик оборвал его.       — Тебе нужна спящая ведьма.       Ладонь сомкнулась на краю стола. Дерево коротко скрипнуло под нажимом.       Кресло под Каем издало глухой звук. Расслабленность слетела с него сразу — старая резинка, слишком долго державшая натяжение, наконец порвалась. Глаза впились в лицо профессора.       — Чего? — корпус ушел вперед; локти уперлись в колени.       — Спящая ведьма. — Рик налил новую порцию бурбона. — В архивах Ковена Близнецов, которые я… позаимствовал, упоминается феномен Пассивного Генезиса.       Ноги Кая опустились на пол. Подошвы встретились с паркетом глухим стуком. Ладони легли на колени. На кончиках проступило раздраженное напряжение — мелкое, неприятное.       — Чего пассивного?       Слова вышли царапиной.       — Генезиса. — терпение Аларика звучало вымученно. Так скрипит дверь, которую снова заставляют открываться после десятков лет сырости. Спина расправилась; позвонки хрустнули под рубашкой. — Это ведьмы, чья магия так и не пробудилась. Они живут обычной жизнью. Стареют. Умирают. Даже не подозревают, что их кровь — концентрированный источник энергии. И пока дар спит…       Ладонь Кая взлетела вверх, обрывая продолжение.       Небрежно.       Точно лезвие прошло по ткани.       — Пока все это звучит как невероятно унылая сказка для отчаявшихся наркоманов магии. — он наклонился ниже, сузив глаза. Дыхание затуманило лак на столе. — Надеюсь, ты не сам ее придумал, Рик. Потому что тогда тебе пора переходить на что-нибудь полегче бурбона. — в насмешке мелькнуло что-то почти мальчишеское. — Я похож на кретина?       Ящик стола выполз наружу с протяжным скрипом старого дерева, напитанного сыростью и чужими нервами.       Аларик вытащил папку. Шершавая обложка прошлась по коже, оставляя на подушечках неприятную сухость бумажной пыли — такую, какая остается после архивов, моргов и старых церковных подвалов, где десятилетиями копится чужая вина.       — Портленд. Орегон. — папка пересекла стол и ткнулась в поверхность перед Паркером. Листы внутри шевельнулись, зашелестев друг о друга нервным бумажным шепотом. — Мои источники говорят: одна из таких семей осела там много лет назад. — На последних словах кисть выдала его раньше лица; мышца возле большого пальца качнулась, натянув кожу. — Девушка. Двадцать один год. Дороти Прайс. Работает в городской библиотеке.       Смех Кая вылетел наружу треском пересохшей ветки под подошвой.       Лицо Аларика перекосилось. Возле рта обозначилась складка человека, которому подсунули прокисшее молоко.       — Дороти? — Кай согнулся, хлопнув ладонью по колену; джинса звонко отозвалась под ударом. — Ты серьезно? Дороти? Твою мать, Рикки, это звучит не как охота на магический источник, а как начало психоза у библиотекарши средних лет. — щелчки пальцев защелкали в воздухе, отсчитывая паузу с отвратительным удовольствием. — Спящая ведьма по имени Дороти… — усмешка поползла шире, натягивая кожу возле скул. — А песик Тотошка там тоже в комплекте? Или мне самому предстоит переться по желтому кирпичу навстречу эмоциональной травме? — он подмигнул с издевательской мягкостью, — Гав. Гав.       Люди всегда оставляют грязь после себя...       Некоторые — в виде плохих шуток.       Некоторое — в виде потомства.       Иногда организм умудряется совместить оба варианта.       Палец Рика вдавился в папку сильнее.       — Не тебе смеяться над именем. — слова продирались наружу через напряжение под ребрами. В горле у него сидело что-то жесткое, похожее на застрявший осколок таблетки. — Прочти. На досуге.       Кай подцепил обложку ногтем. Листы зашуршала под ладонью. Глаза потекли по строчкам, выхватывая отдельные детали:       Молодая девушка.       Городская библиотека.       Практически подарочная упаковка для катастрофы.       Архивы — ее самая аккуратная разновидность. Старые документы пахнут плесенью, чернилами и чужими секретами. Человечество придумало библиотеки исключительно затем, чтобы красиво складывать собственные ошибки по алфавиту.       — Ладно, допустим, — протянул парень, — это не твой алкогольный бред и не попытка заманить меня в секту библиотекарей. Тогда где подвох? Почему их называют спящими?       Диван под Алариком просел глубже. Студенческие эссе смялись под его весом; где-то под бедром хрустнула скрепка.       — Их магия находится в стазисе. Не активна, но потенциал… бесконечен. — Янтарь бурбона качнулся в стакане густой полосой. — Для такого, как ты, спящая ведьма — идеальный органический аккумулятор. Ты можешь брать из нее силу. Можешь сбрасывать в нее излишки. Она не умрет и не потеряет рассудок, как обычная ведьма, если начнешь вытягивать ее досуха.       Подлокотники кресла под Каем протяжно скрипнули, когда он поднялся.       Плавно.       Экономно.       Так двигаются крупные хищники в документалках: ни одного лишнего жеста. Тело не тратит энергию попусту перед насилием.       — То есть где-то в Орегоне сидит маленькая батарейка и терпеливо ждет, пока я приду подключиться? — улыбка стала шире. Под лампой блеснули ровные белые зубы. — И ты вот так просто отдаешь мне эту спящую красавицу? Без лекций? Без моральной истерики? Черт… — парень качнул головой, театрально пораженный. — У тебя, похоже, наконец отказал внутренний священник? Печально.       Лицо профессора потемнело. Зрачки расползлись сильнее, почти пожирая цвет радужки. Глаза стали напоминать прожженные сигаретой дыры в бумаге.       — Моя мораль умерла в тот день, когда ты всадил нож в живот моей невесте. — каждое слово выходило неровно, точно через ржавую решетку. — Когда ты убил Джо у алтаря, ты вырезал из меня все, что могло бы пожалеть незнакомую девушку из Орегона.       Гримаса Кая искривилась. Ладони театрально закрыли уши.       — Черт тебя дери, опять эта пластинка. — он помотал головой с усталостью. — Рикки, прошло столько лет. Отпусти ситуацию. Я вообще-то оказал тебе услугу. Представь, насколько унылой оказалась бы твоя жизнь без трагического флера вдовца-героя. — парень хмыкнул, проводя языком по внутренней стороне щеки. — Все обожают скорбящих мужчин. Особенно помятых. Особенно если от них пахнет эмоциональной недоступностью. Это практически афродизиак для баб с комплексом спасателя.       Пальцы Аларика вдавились в переносицу.       Веки сомкнулись.       Под ними шевелилась усталость — старая, влажная, въевшаяся глубже алкоголя. Когда глаза открылись снова, внутри остался только серый выжженный пепел.       — Закрой рот. Я устал от тебя. — шаг вперед прозвучал угрожающе. Ладонь впечаталась в плечо Кая, толкая назад. Стена встретила Паркера тупым толчком между лопаток. — Мои дочери — все, что у меня осталось. Деймон и Елена наконец могут жить спокойно, не оглядываясь через плечо. Если ценой их безопасности станет жизнь девушки, которую я никогда не видел… значит, так тому и быть.       — Бросаешь мне кость, как бешеному псу?       Рот Рика вытянулся бледной полосой.       — Ты давно должен был гнить в аду. — слова осели между ними тяжестью свинца. — Но даже он продолжает выплевывать тебя обратно. Я хочу только одного: чтобы ты убрался подальше отсюда. — он отступил, впуская между ними холод кабинета. — Мне плевать, сколько жизней ты разрушишь там. Перегрызи ей горло. Забери магию. Делай все, что хочешь. Просто держись подальше от Лиззи и Джози.       Пальцы Кая легли на губы, удерживая расползающуюся улыбку.       В глазах блеснул влажный отблеск.       Не жалость.       Нет.       Так выглядит удовольствие человека, которому вручили чужой позор, перевязанный праздничной лентой.       — Рикки… — насмешка в его тоне стала теплее. — Вот это я понимаю — родительская любовь. Ты только что швырнул невинную овечку в клетку к волку исключительно ради своих ягнят. — из груди выкатился тихий смешок. — Это так отвратительно по-человечески.       Люди всегда оставляют грязь после себя...       Особенно когда начинают спасать семью.       Кожа на подбородке Аларика сильно натянулась.       — Стал таким же ублюдком, как ты. Очередной смех Паркера растекся по кабинету, прилип к бутылке бурбона, к желтому свету лампы, к стеклу с царапающимися ветвями.       Мерзкий.       Довольный.       Словно он наконец услышавшал правду, которую ждал слишком долго.       — Вот он. Настоящий Аларик Зальцман. Без правил. Без чести. Без всей этой геройской шелухи. Только чистый эгоизм, — губы растянулись шире,— Добро пожаловать в клуб, Рикки. Атмосфера у нас отвратительная, доверие отсутствует, а психические расстройства идут бесплатным приложением.       Рик смотрел на Паркера, как на бетонную стену, которую невозможно проломить голыми руками, но организм все равно продолжает фантазировать, как приятно было бы разбить об нее собственный череп.       — Просто предупреждаю, — произнес он наконец. — Девушка не знает, кто она. И не ждет тебя. Если ты ворвешься туда и устроишь бойню, магия в ее крови детонирует. — нехотя, через усилие. — Тебе придется быть осторожным. Втереться в доверие. Быть… человеком. — последнее прозвучало почти ругательством. — Хотя бы раз.       Люди всегда оставляют грязь после себя...       Кай поймал в окне свое отражение. Фаланга коснулась стекла с осторожностью человека, проверяющего лед перед первым шагом. Под подушечками остался холод; тонкая пленка конденсата размазалась мутным следом. В глазах качнулся короткий блеск, похожий на отблеск лезвия под темной водой.       — Человеком… — слово задержалось на языке. — Это который платит налоги, извиняется, если наступил кому-то на ногу, и убедительно изображает эмпатию? Это же элементарно.       Тело развернулось легко, с пластикой танцора. Два шага — и папка уже устроилась у него под рукой.       — Знаешь, чего мне всегда не хватало? Стабильности. — обложка прижалась к груди; со стороны сцена напоминала священника с библией, если бы священники возбуждались от чужих страданий. — А теперь ты подарил мне целую карту сокровищ. — длинные пальцы погладили страницы. — Портленд... Бывший дом... Дождь. Хипстеры. И моя новая собственность.       Люди всегда оставляют грязь после себя...       Некоторые называют это любовью. Некоторые — сделкой.       Два пальца поднялись в ленивом салюте.       Парень развернулся к двери. Половицы под ботинками отзывались приглушенно, размеренно, отсчитывая расстояние между ним и кабинетом, пропахшим бурбоном, усталостью и моральным разложением.       — И еще, Кай. — Аларик догнал его у самого выхода. Паркер остановился вполоборота. — Если убьешь ее — замены не будет.       Порог удержал парня на месте.       Большой палец перелистнул страницу в папке. Бумага сухо зашуршала.       — Она единственная?       — Да.       Кай повернул голову чуть сильнее. Внимание остановилось на руках Аларика — на едва заметной дрожи, на напряжении в запястьях, на том, с каким усилием человек удерживает собственную вину внутри кожи.       Люди всегда оставляют грязь после себя...       Совесть — самая живучая ее разновидность.       Кого ты пытаешься обмануть, Рикки?       Мысль прошла через него мягким удовольствием.       Совесть никогда не дохнет окончательно. Она забивается глубоко между ребрами, рядом со старыми решениями, сидит там годами и терпеливо ждет подходящего часа. Дрожь чужих рук. Сбитое дыхание. Лампа, превращающая кабинет в комнату допросов. Паркер впитывал все это с удовольствием гурмана, растягивающего первый глоток дорогого виски.       Победа пахла компромиссом.       Еще шаг — и коридор втянул его в темноту.       Кабинет остался позади, вместе с лампой, освещавшей мебель, но не спасавшей никого внутри.       Веки Аларика опустились. Под ними зашевелилась усталость, въевшаяся в тело глубже алкоголя. Когда глаза открылись снова, ладони уже упирались в столешницу, удерживая вес собственного тела.       Бутылка наклонилась.       Предательство поселилось внутри слишком глубоко.       Под сердцем.       Осколком стекла, который невозможно вытащить, не разорвав себя окончательно.

***

      Под низким потолком старого викторианского дома застыли запахи воска, сухих трав и древесной пыли. Из щелей тянуло сыростью; так пахнут коробки с фотографиями, забытые на мокром чердаке, где время сгнивает слоями.       У камина, в продавленном кресле, сидел Артур Прайс.       Спинка встретила его вес усталым скрипом. Подлокотники за десятилетия отполировались настолько, что дерево отдавало жирным медовым блеском. Напротив висели массивные часы. Стрелки двигались исправно, методично, однако облегчения это не приносило. Старость вообще редко успокаивает. Она просто начинает точнее считать минуты.       Девять еще не пробило.       Возраст лежал на теле тяжелее вечера.       Семьдесят шесть лет научили Артура ждать, и бояться тех мгновений, когда ожидание затягивается.       Фолиант в его руках раскрылся на случайной странице. Подушечки теребили угол листа, проверяя, не исчезнут ли буквы прямо на глазах. Кожа на кистях хранила память о земле, сырости, корнях и дождевой грязи — обо всем, что умирает значительно неохотнее человека.       Люди всегда оставляют грязь после себя...       Старики — особенно.       Они складируют прошлое коробками.       Письмами.       Книгами.       Фотографиями мертвых родственников.       Дом натянулся ожиданием и лопнул.       В выцветших глазах загорелось тепло. Спина расправилась; грудная клетка раскрылась глубже, впуская новый вдох.       Входная дверь распахнулась, затаскивая внутрь запах дождя, сырого асфальта и торопливые шаги.       — Дедуля, это я! — звонко разлетелось по комнатам живым теплом, вытесняя залежавшуюся тяжесть.       Следом в гостиную ворвалась она — шумная, настоящая, переполненная жизнью настолько, что старый дом рядом с ней казался выцветшей фотографией.       Поцелуй коснулся колючей щеки Артура быстро и уверенно.       Лицо старика прорезала улыбка, морщины ожили, точно в доме, стоявшем без света долгие месяцы, наконец включили электричество.       Перед ним сидела вся его жизнь, собранная в одном человеке.       Джинсы облегали тонкую талию; ремень подчеркивал хрупкость, от которой внутри поднималось стариковское желание укрыть ее ладонями, спрятать от всего мира, как птицу с переломанным крылом. Огненные кудри, напитанные дождевой влагой, лежали на плечах тяжелыми пружинами. Зеленая водолазка делала кожу светлее — фарфоровой, с тонкими голубыми венами возле запястий.       — Ты задержалась, Дороти.       Фолиант захлопнулся с глухим хлопком. Очки сползли ниже по переносице; Артур поднял глаза поверх стекол.       Слова прозвучали спокойно.       Слишком спокойно.       Пальцы стиснули обложку так сильно, что суставы проступили под кожей корявыми ветками старого дерева.       Любовь к ней жила внутри отдельным организмом.       Жадным.       Не умеющим делиться.       — Марк оставил мне отчеты по застройке Портленда сороковых годов, — Дороти говорила уже из кухни; шкафчики отзывались негромкими ударами, посуда касалась столешницы коротким звоном. — Это просто кошмар, дед. Там столько документов, что у меня глаза начали плавиться.       Она ворвалась обратно в гостиную вместе с запахом дождя, ванили и старой бумаги. Рыжие кудри подпрыгнули и рассыпались по водолазке влажными пружинами.       — Будешь чай? — слова посыпались быстрее; азарт в глазах разгорался ярче камина. — И слушай… я сегодня наткнулась на карту Портленда начала века. И там что-то не так. — девушка опустилась на подлокотник кресла, тонкие колени коснулись ткани. — Часть истории города до тысяча девятьсот семнадцатого просто исчезла. Нет архивов. Нет записей. Семнадцать лет будто вырезали ножом. Но они были, понимаешь? Я точно видела упоминания раньше… внимание остановилось на лице деда. — Дедушка? — маленькая ладонь накрыла его руку.       Кожа Артура под ее прикосновением казалась тонкой, почти бумажной. Так ощущаются старые письма, которые страшно разворачивать лишний раз.       Моргание не помогло.       Глаза старика оставались прикованы к огню. Угли перекатывались в камине, осыпаясь красной крошкой. Воспоминания ведут себя точно так же: чем яростнее пытаешься затоптать их, тем дольше внутри пахнет гарью.       — Малышка Ди… — вышло тяжело. — Иногда я смотрю на тебя и вижу не просто внучку. В тебе есть… что-то особенное. Свет, которого нет у других.       Каждое предложение тянулось из него с вязким усилием. Так вытаскивают старое стекло из собственной груди — осторожно, чтобы не вскрыть себя окончательно.       Улыбка Дороти смягчила комнату сильнее огня в камине. Губы коснулись мокрой пряди, убирая ее со щеки. Волосы липли к коже после дождя.       — Ну вот, опять начинается, — в ее интонации жила теплая привычка к этим разговорам; так взрослые улыбаются детям, продолжающим искать монстров под кроватью. — Нет во мне никакого света. Ты просто слишком сильно меня любишь.       Рука старика сомкнулась на запястье девушки крепче необходимого. Под кожей проступили сухие узлы суставов.       — Нет. — Он удерживал ее кисть возле себя. От старческой кожи шло жаром. — Мир намного сложнее твоих архивов, Ди. Есть те, кто замечает такой свет издалека. Одни тянутся к нему, потому что хотят согреться рядом… а другие приходят только затем, чтобы погасить его навсегда.       Глаза старика оставались на огне. Поленья потрескивали; пламя жадно пожирало дерево, выплевывая искры.       Люди всегда оставляют грязь после себя...       Некоторые семьи передают ее по наследству. Между бровями девушки легла тревожная складка. Она изучала профиль деда внимательно, с осторожностью человека, обнаружившего в знакомом доме дверь, которой раньше здесь не существовало.       Разговор перестал быть безопасным.       — Дедуля… — ладонь потянулась к его щеке, будто могла вернуть его обратно из того места, куда он уходил мыслями.       И дом изменился.       Под потолком проступил запах озона.       Острый.       Чужой.       Неправильный для жилища, где десятилетиями пахло воском, травами и книгами. За окнами не было дождя, однако сырость внутри стен поднялась выше, поползла по дереву холодным предупреждением.       Пламя в камине качнулось. Тело Артура прошло судорогой. Вдох вошел рвано, с хрипом, царапнувшим грудную клетку изнутри.       — Я просто надеюсь… — слова ломались о дыхание. — Надеюсь, твой свет никогда не привлечет тех, кто захочет его уничтожить. И ты проживешь нормальную жизнь. Без теней, которые однажды уже пришли за нашей семьей.       Горечь в его словах звучала здесь чужеродно.       Так грязь выглядит на белой скатерти.       Тонкие пальцы Ди медленно соскользнула с его руки. Кожа покрылась неприятным холодком. Между лопатками расползлось ощущение, напоминающее паутину, случайно прилипшую в темном подвале.       — Какие тени, дедуля?       Артур наконец оторвал глаза от камина. Голова повернулась к внучке; движение прошло через шею и спину с натугой старого механизма. Кресло отпустило его неохотно.       Ступни коснулись пола.       Кочерга легла в ладонь.       Металл переворошил угли. Красные искры взлетели вверх короткими вспышками и тут же погасли, не успев разгореться.       Маленькие жизни.       Слишком короткие, чтобы что-то изменить.       — Дедуля?       Девушка продолжала сидеть неподвижно. Кудри подсохли и распушились вокруг лица рыжим ореолом; в полумраке кожа казалась слишком светлой, почти прозрачной.       Кочерга вернулась на крюк.       Фолиант вновь оказался в руках старика.       — Просто стариковский бред, милая. — он попытался сказать это легко, но ладони тут же разрушили иллюзию: обложка хрустнула под нажимом. — Иди спать. Не слушай меня.       Артур хлопнул ее по руке бодрее, чем позволяла атмосфера комнаты.       Жест получился неправильным.       Дороти не поднялась сразу. Глаза задержались на деде надолго. Она перебирала черты его лица, пытаясь вытащить наружу правду, которую он прятал слишком глубоко.       Запах золы оседал на языке горьким налетом.       — А ты?       Страница перевернулась, хотя глаза старика не читали ни слова.       — А я еще немного посижу с книгой. Иди, детка.       Шаги девушки растворились в коридоре. Половицы старого дома отзывались усталыми стонами. Потом щелкнула дверь спальн, и дом снова погрузился в тягучую неподвижность.       Люди всегда оставляют грязь после себя...       Иногда она выглядит как семейная тайна.       Фолиант в руках Артура заскрипел. Руки стиснули его с силой, совершенно не подходящей старику семидесяти шести лет.       Дом снова задышал своей тревогой. Сквозняк прошел по коридору, качнув занавески. На короткий миг возникло ощущение, что стены слушают.