И мне не жаль...

             «Самые опасные моменты — это те,       в которых мы чувствуем себя       живыми.»       — Оскар Уайльд.       Кай ввалился в кабинет Аларика так, словно притащил за собой кусок трассы — с гарью шин, грязью, той помятой бессонницей, от которой начинаешь ненавидеть собственную кожу. Дверь впечаталась в стену; пансионат ответил коротким стоном балок. Ночь все еще сидела за окнами — серо-синяя, с тухлым привкусом дождевых туч, — и кабинет мгновенно пропитался бензином.       Футболка облепила спину Паркера второй кожей. На ткани проступили темные пятна, будто его таскали через сырой подвал. Волосы торчали в разные стороны — итог нескольких часов за рулем. Под глазами втиснулись тени человека, которому организм перестал напоминать о сне из уважения к обстоятельствам. На щеке темнела свежая ссадина; корка натянулась тонкой полосой, делая лицо старше и злее.       — Рикки, скажи, что ты выкопал хоть что-то полезное, — косуха слетела с него размашистым движением, описав в воздухе дугу; тяжелая кожа рухнула на диван возле Деймона, выбивая наружу запах трассы. — Эта чертова «восьмерка» выела мне мозг. Какого хрена в моей жизни, вообще, начало появляться столько проблем?       Слова шли с привкусом кофеина и крови, появляющимся после слишком долгого бодрствования. Он провел ладонью по лицу, растирая усталость, словно грязь с лобового стекла.       Деймон Сальваторе развалился на диване с тем ленивым развратом, который появляется, когда слишком давно не получаешь по зубам за собственный характер. В стакане перекатывался бурбон; янтарь вспыхивал под лампой, напоминая бензин в канаве после аварии.       — Паркер, вас в психушке учат входить исключительно через разрушение имущества? — протянул он, качнув бокалом; лед звякнул тонко и чисто. — Выглядишь дерьмово. Чего прискакал? Спящая ведьмочка выяснила оказалась сторонницей электрошокеров? Я ведь предупреждал: угрозы расчленения плохо работают.       — Закрой пасть! — ответ вышел простуженным злостью. Под кожей Кая, на скулах заходили желваки; лицо приобрело то неприятное выражение, при котором люди в барах обычно начинают искать глазами выход. — Последние дни превратились в помойку, поэтому твое шоу сегодня отменяется.       Парень навалился на стол Аларика всем весом. Дерево издало усталый скрип, будто мебель много лет подряд слушала чужие проблемы и окончательно разочаровалась в человечестве.              Каждое движение отзывалось внутри коротким ударом. Трость старика оставила память надежнее любого перелома.       Всякое сближение душ страшит неизбежностью обнажения…       Аларик Зальцман не поднимал головы от ноутбука. Свет экрана выбелил лицо до оттенка больничной бумаги; вокруг глаз пролегли складки человека, читающего слишком много дерьма о чужих жизнях. Клавиши щелкали ровно, без суеты, но плечи держались напряженно — так хирурги стоят возле операционного стола, заранее понимая, что пациенту не светит счастливый финал.       Деймон покрутил стакан. Бурбон лениво стекал по стеклу, напоминая мед в рекламе виски.       — Нет, серьезно, мне интересно, — протянул он, растягивая слова с сахарной издевкой. — Твой план выглядел тупо даже по твоим меркам. Найти ведьму, присосаться к ее магии и жить припеваючи. Классика паразитизма. Но каким боком здесь внезапно всплыли древние карты, цифры и семейные реликвии? Что там случилось?       Подошвы Кая скрипнули по полу. Звук вышел мерзким — словно ножом провели по керамике.       Он развернулся всем корпусом; поясницу прострелило, в боку заныло так, что внутри поднялось желание расколотить ближайшую стену.       — О, если бы дело ограничилось магической кормушкой, — голова запрокинулась к потолку, где лампа собирала вокруг себя мутный круг света; смех вырвался сухой, надломленный, с хрипом человека, выкурившего слишком много сигарет натощак. — Все катилось идеально… пока в игру не влез этот дед.       Часы щелкнули механизмом. Батарея прогнала по трубам сиплый шорох. Из-под окна тянуло листвой и дождем; кофейная горечь смешалась с алкоголем, создавая аромат бессонной ночи и чужих нервных срывов.       Стакан у губ Деймона задержался.       Аларик перестал печатать; курсор мигал на экране одиноким белым нервом.       — Какой еще дед?       — Ее чертов дед, — воздух вышел из Кая вместе со словами; грудную клетку стянуло тупой болью, и он втянул носом кислород, стискивая зубы. — Старик посмотрел на меня так, словно учуял труп под половицами. Сказал, что от меня разит могильником Близнецов, а потом приложил тростью по ребрам. С размаху. Без всякой прелюдии.       Деймон согнулся от хохота. Смех вылетал громко, бессовестно, с тем особым удовольствием, которое получают от чужого унижения. Лед подпрыгнул в стакане.       — Тебя отметелил пенсионер? Твою мать, это лучшее, что случалось с моим вечером, — он приподнял бокал в ленивом подобии тоста. — Хотя старик прав. От вашего семейства всегда тянуло кладбищем и эмоциональной инвалидностью. Представь беднягу: жил человек спокойно, читал книги, гладил кота, прятал внучку от сверхъестественной шушеры. А потом на пороге материализуешься ты… к слову, я бы тебя тоже палкой огрел. Для профилактики.       Кай смотрел на него исподлобья. В висках пульсировало так, будто внутри черепа кто-то бил кулаком по батарее.       Всякое сближение душ страшит неизбежностью обнажения…       Потом по лицу пробежала судорога. Не красивый тик, а та дрянь, которая случается перед дракой, нервным срывом или сердечным приступом. Под ногтями въелась трассовая грязь; черные полосы забились в кожу, напоминая траур. Он втащил ладонь в волосы, сжимая их у самых корней так, словно под черепом копошилось нечто живое и пыталось выбраться наружу через кость. Грудную клетку вело неровными толчками; воздух проходил внутрь с таким звуком, будто старый насос гонял ржавую воду по трубам. Кай согнулся, уставившись в пол. На висках натянулись тонкие жилы.       — Ты меня на хрен не слушаешь! — голос сорвался в хриплую полосу злости. — Я трое суток не вылезал с дороги. А этот старый псих учуял меня раньше, чем я рот открыл. — парень втянул воздух глубоко. — Старик принюхался, словно волкодав возле падали, скривился и выдал одно слово. «Сифон».       Последнее прозвучало в кабинете чужеродно. Даже лампа над столом потускнела; желтый круг света стал грязнее, напоминая фонарь над входом в морг.       Аларик откинулся в кресле. Спинка тихо скрипнула под его весом. Глаза под линзами налились красными прожилками.       — То есть старик из Портленда вычислил твою родословную быстрее, чем ты успел поздороваться?       Из Паркера вылетел смешок. Пустой звук, словно организм перестал различать истерику и юмор.       Он пошел по кабинету; шаги дробили пространство, паркет отзывался скрипом. От него тянуло тем состоянием, когда усталость начинает бродить внутри, превращаясь в агрессию.       — Он не просто болтал, Рикки. Этот дед воткнул трость в землю — и меня через весь двор швырнуло, как мешок с дерьмом. Без заклинаний. Без взмахов руками. Только палка с башкой птицы, — ладонь прошлась по лицу, размазывая дорожную пыль. — И чем ближе я подъезжал сюда, тем сильнее все это дерьмо складывалось в одну картинку. Старик и эта чертова «восьмерка» связаны.       — Это не восьмерка. — Аларик развернул ноутбук.       Экран залил кабинет бледным светом. Трещина на линзе очков вспыхнула тонкой белой нитью.       На дисплее тянулся символ — вытянутый, свернувшийся в самого себя. Змей впивался пастью в собственный хвост, превращая тело в бесконечную петлю.       — Уроборос, — продолжил Рик тем утомленным тоном преподавателя, который слишком долго объясняет вещи, не способные никого спасти. — Символ цикла. Возвращения. Бега по кругу до полного саморазрушения.       Кай наклонился ближе, рассматривая картинку в задумчивой брезгливости.       — Охренеть. Просто мать его прекрасно, — яд в голосе стал суше пустынной пыли. — И что мне дает эта информация?       — Вероятнее всего — ничего. — Зальцман развел руками; жест вышел усталым и бесполезным — так люди разводят руками возле тонущего автомобиля. — Это максимум, который удалось поднять. Архивы Близнецов о Спящих почти пустые. Побочная линия. Слишком древняя. Они ушли в тень задолго до того, как кто-то начал вести нормальные записи.       Всякое сближение душ страшит неизбежностью обнажения…       Кай отступил от стола. Тело существовало отдельно от мыслей. Кисти то сжимались, то расправлялись; мышцы под кожей ходили нервными импульсами, словно организм пытался решить — драться ему или падать без сознания. На костяшках полопалась кожа; засохшая кровь въелась в трещины.       — Если дед Дороти так отчаянно пытается держать ее подальше от тебя… — крышка ноутбука захлопнулась. — …то проблема может быть глубже, чем твое привычное паразитирование на чужой магии, — Аларик сцепил ладони перед собой. — Он знает, кто ты по ощущению, а значит, либо встречал сифонов раньше, либо его очень старательно учили вас ненавидеть.       Паркер остановился посреди кабинета.        Под ребрами разрасталось тупое жжение — мерзкое, зернистое. В кармане завибрировал телефон.       Он вытащил его сразу, быстро для того, кому все равно.       Экран горел именем:       Ди.       Внутри у парня что-то неприятно стянулось.       Не романтично. Не красиво. Так сводит желудок перед плохими новостями.       Дурная что ли?       Ее голос сейчас был опаснее любого оружия. С этим тихим смехом, от которого у него в последнее время начинала барахлить голова. Все внутри и без того держалось на честном слове. Хватило бы одного ее «привет», чтобы вся конструкция разлетелась к черту.       Всякое сближение душ страшит неизбежностью обнажения…       Деймон поднялся с дивана и приблизился без спешки, с уверенной плавностью. Он больше не улыбался. Остался только внимательный прищур того, кто заметил открытую рану под чужими ребрами.       — А ты взгляни иначе, — произнес мужчина негромко, останавливаясь рядом. — Тебе опять пять. И снова говорят не лезть к самой красивой игрушке в комнате, — в голосе проступила усталая жестокость человека, которому слишком нравится копаться в чужих слабостях. — Твой любимый сценарий, верно?       Голова Паркера повернулась к Деймону коротким рваным движением. Лицо изменилось мгновенно — из него вымыло привычную колкость, злую браваду. Осталось нечто другое.       Боль.       Не человеческая, а шахтная, подземная, черная, как у тоннеля после обвала. Губы разомкнулись, по телу прошла крупная судорога; ладони вдавились в грудную клетку — туда, где под ключицами билось сердце. Со стороны казалось, будто что-то внутри, пытающийся разодрать парня когтями.       — Кай… — голос Аларика стал осторожным. Стул отъехал назад вместе с ним.       Магия сорвалась с поводка.       Стекла книжных шкафов покрылись сетью трещин. Линии побежали по поверхности с сухим хрустом, а следом все рухнуло внутрь — лавиной сверкающих осколков на древние гримуары. Бумага взметнулась в воздух; страницы захлопали, подхваченные ударной волной. Антикварная лампа вспыхнула ослепительно-белым; внутри лопнули нити, плафон разлетелся крошевом.       Один осколок рассек ладонь Кая. Кровь выступила сразу, но он даже не посмотрел.       — Кай, приди в себя, — Зальцман глядел сквозь треснувшие линзы, и на его лице проступило выражение хуже испуга. Жалость. — Посмотри, во что ты превращаешься.       За годы ему доводилось видеть слишком много чудовищ, но сейчас перед ним стоял не монстр. Мальчишка, которому в грудную клетку встроили бомбу и приказали учиться жить среди людей.       Всякое сближение душ страшит неизбежностью обнажения…       Веки Паркера поднялись — и все оборвалось.       Лампа погасла, осколки перестали подпрыгивать по полу, воздух осел горелой пылью.       С лица парня исчезла боль. Осталась пустота, и злость такой чистоты, что в ней чудилось нечто церковное, фанатичное.       — Нельзя трогать? — рука ушла в сторону; кровь слетела с пальцев косой полосой, размазавшись по стене темными брызгами. — Ты серьезно думаешь, что я позволю какому-то выжившему из ума деду решать, что мне доступно, а что нет? — кулак впечатался в стену, по штукатурке расползлись трещины, на поверхности остался бурый отпечаток. — Я имею право на все! — голос разлетался по кабинету обломками. — Слышишь меня?! На все! Я заберу ее магию! Заберу ее жизнь, если захочу, потому что мне осточертело смотреть, как жизнь раз за разом отнимает то, что должно было принадлежать мне с самого начала!       На его шее вздулись жилы.       — Кай, не надо, — Рик заговорил мягче; интонация стала почти отцовской — так уговаривают людей выбраться из горящего дома. — Остановись. Не ломай все вокруг снова.       Паркер опустил взгляд на ладонь. Кровь срывалась вниз густыми каплями. Каждая разбивалась о паркет маленькой темной звездой.       Косуха слетела с дивана одним движением. С нее посыпалась стеклянная крошка, шурша по полу.       Он направился к двери.       Следы на досках оставались черными, подпаленными, словно древесина не выдерживала прикосновения его магии. Зрачки затянуло мутной болотной дымкой — сырой, нечеловеческой.       — Не смей причинять ей боль, Кай! — голос Аларика сорвался непривычным напряжением. — Она здесь ни при чем!       Дверь хлопнула с такой силой, что шкаф качнулся. С верхней полки свалилось несколько книг; переплеты рухнули на диван, усыпанный стеклом.       На улицу парень вышел быстрым шагом, больше похожим на бегство. Телефон уже оказался в руках. Пальцы, измазанные кровью, били по экрану коротко и зло — так люди набирают сообщения перед тем, как разрушить собственную жизнь.       Диалог вспыхнул именем Дороти Прайс.       «Заеду за тобой в библиотеку       во вторник в 3 p.m.       Поедем на твое загадочное болото.       Будь готова.»

***

Черный «Dodge Challenger» застыл у самой границы тумана — там, где асфальт сдавался под натиском болот. Земля впереди превращалась в вязкую гниющую массу с запахом тины, древесной прели, старой воды. Фары прорезали сизую мглу двумя желтыми полосами, однако свет тонул внутри нее; темнота здесь не уходила — просто наблюдала.       Кай заглушил мотор. Дверца распахнулась; холодный воздух ударил в лицо сыростью, озоном и терпкой горечью болотных трав.       — Приехали, — процедил он, захлопывая машину; удар прокатился над водой глухим эхом. — Выходи. До заката времени немного.       Плечи держались слишком ровно. Под кожей на челюсти ходила мелкая судорога. В голове все еще сидели слова Деймона — занозой под ногтем, которую невозможно достать. Под ребрами клубился знакомый коктейль: недосып, раздражение, магический голод. Все смешалось в одну массу.       Дороти расстегнула ремень и выбралась наружу.       Под подошвой мох просел мягко и вязко; земля отозвалась сырым чавканьем, словно под тонким слоем травы дышало огромное болотное тело.       Всякое сближение душ страшит неизбежностью обнажения…       Она плотнее стянула куртку на груди.       — Здесь… странно, — голос прозвучал приглушенно, с той осторожностью, которая появляется у человека, случайно оказавшегося в чужом доме среди ночи. — Слишком тихо, даже птиц не слышно… как-то… неествественно…       Лицо повернулось к деревьям.       Стволы почернели от времени и болотной сырости; ветви тянулись вверх скрюченными суставами, напоминая руки стариков, забытых под землей без креста и имени.       Паркер почти не слушал. Все внимание ушло под солнечное сплетение, где годами жила знакомая пустота. Обычно голод сидел тихо: тупой, терпеливый, привычный, как крыса за стеной. Но здесь он проснулся.       Узнал что-то.       По предплечьям прошла колючая дрожь. Мышцы напряглись сами собой, словно тело почуяло опасность раньше разума.       — В мире полно вещей хуже неестественного, — бросил он, указывая носком ботинка на кусок старого фундамента, торчащий из грязи серым обломком кости. — Смотри под ноги.       Девушка присела возле камня. Волосы скользнули вперед, цепляясь за ворот куртки. Ладонь зависла над потрескавшейся поверхностью, не касаясь; между кожей и камнем оставалось несколько сантиметров пустоты.       И тогда Кай увидел это снова.       Под ее кожей, глубоко внутри, дышал золотистый свет. Не вспышка. Не сияние из дешевых сказок. Спокойное внутреннее свечение похожее на янтарь под солнцем. Болото откликнулось на него слабой вибрацией. Две силы узнали друг друга сквозь толщу времени, словно струны, поймавшие одинаковую ноту.       Голод внутри Паркера потянулся навстречу.       Всякое сближение душ страшит неизбежностью обнажения…       — Дай руку. — его ладонь с длинными пальцами вытянулась между ними.       Ди поднялась и коснулась его осторожно — так гладят незнакомых собак, ожидая, что те могут укусить.       Первое прикосновение ударило почти болью. Магия хлынула внутрь сразу — ровная, пульсирующая, бесконечная. Без сопротивления. Без настороженности. Поток прошел через ладонь, поднялся по руке и осел под ребрами ровным жаром. Ярость, рвавшая его изнутри с прошлой ночи, ослабила хватку. Шум в голове начал стихать.       Мир снова приобрел четкие контуры; воздух перестал драть легкие наждаком, а предметы — расплываться по краям. На короткий миг захотелось закрыть глаза, но не от удовольствия, а от облегчения, очень похожего на зависимость.       — Смотри туда, — парень кивнул вперед, не отпуская ладонь девушки. — В центр. Видишь, воздух там плывет? Будто трасса летом под жарой.       Голос звучал ровно, лениво, только пальцы сжали тонкую кисть еще крепче, чем требовалось. Магия Дороти действовала хуже наркотика. Не сама сила — покой. Редкое состояние, при котором переставало выть.       Ди прищурилась, всматриваясь в туман.       — Там… ничего нет, — прошептала она спустя несколько ударов сердца.       По позвоночнику Паркера врезал неприятный холод.       — Иди за мной.       Земля принимала их неохотно. Под подошвами чавкала грязь; коряги торчали из воды искривленными позвоночниками. Между деревьями висели клочья тумана, цепляясь за одежду сырой паутиной. Где-то в стороне лениво булькнула вода — густо, тяжело, словно в глубине перевернулось что-то крупное. Чем дальше они шли, тем сильнее место напоминало старую рану, затянутую больной кожей.       Потом впереди появились руины.       Каменные стены поднимались из жижи остатками выбитых зубов. Копоть въелась в кладку черными разводами; перекошенные балки все еще держались, будто дом слишком долго сопротивлялся собственной смерти.       — Когда-то тут жили люди, — произнес Кай, выпуская ее руку.        Сразу стало холоднее.       Лицо снова затянулось привычной жесткой маской. Только внутри еще ворочалось сытое облегчение.       Девушка, забыв про осторожность, уже вытаскивала камеру.       В ее глазах появился знакомый азарт людей, умеющих находить красоту среди чужих катастроф.       Щелчок затвора.       Потом еще один.       — Смотри, — она указала на оплавленный рельеф в камне. — Это не время разрушило. Поверхность расплавилась… словно ее держали в печи. Здесь был пожар?       Ладонь Кая легла между ее лопаток — якобы направляя в сторону безопасной тропы. Под кожей снова разлился ровный жар.       Магия Ди ответила сразу; тонкая вибрация поднялась по его руке оседая вязким спокойствием. На миг захотелось оставить ладонь дольше положенного — просто чтобы внутренний шум не возвращался.       — Отойди чуть дальше, — тихо произнес он, склоняясь ближе к ее плечу; дыхание скользнуло по шее горячей полосой. — К воде не лезь.       Взгляд ушел мимо девчонки — туда, где среди тумана вода выглядела слишком черной.       Не отражающей свет.       Наблюдающей.       Девушка обернулась через плечо.       За ее спиной лежала гладкая темная поверхность — без ряби, без движения. Настолько неподвижная, что внутри поднималось недоверие.       Так не выглядят болота. Так выглядит глаз, который слишком долго не моргает.       Всякое сближение душ страшит неизбежностью обнажения…       Солнце оседало к горизонту густым багрянцем. Красный свет расползался по туману, стволам деревьев и остаткам стен, словно болото медленно заливали разбавленной кровью. Вода ловила отблески неба и становилась похожей на открытую рану — темную, воспаленную, слишком старую для заживления.       Кай вернулся к машине и вскоре появился с бутылкой бурбона.       Крышка болталась на горлышке. Стекло покрылось испариной от болотного воздуха. Он прислонился к высохшему дереву, отвинтил крышку до конца и сделал долгий глоток.       Алкоголь прошел внутрь огненной полосой, но не дал никакого облегчения.       Место дышало.       Под грязью, корнями и утонувшим камнем двигался ритм — древний, неторопливый. Не звук — давление. Оно отзывалось в костях, подстраивая сердце Паркера под чужой пульс. Каждый стук грудной клетки возвращался эхом.       — Кай, — тихо позвала Дороти, останавливаясь рядом.       Ее голос в этой мертвой тишине звучал слишком настоящий. Человеческий. Будто кто-то случайно включил музыку посреди морга.       — Я ведь так и не сказала тебе… спасибо. По-настоящему.       Бутылка застыла возле его рта. На скуле заходил желвак.       — За то, что притащил тебя в это очаровательное место?       Улыбка тронула ее губы немного смущенно — словно она не привыкла позволять себе такие вещи без внутреннего разрешения.       — Нет. За ту ночь. Возле библиотеки, — пальцы убрали рыжую прядь с лица; ветер тут же вернул волосы обратно. — Спасибо, что вмешался.       Паркер отпил снова, потом протянул бутылку ей.       Для человека, которого обычно благодарили исключительно за прекращенное насилие, подобные слова работали хуже ножа. Лезли глубоко, чем хотелось признавать.       — Да брось, Ди, — усмешка вышла блеклой, уставшей. Он следил за тем, как ее губы касаются горлышка бутылки; в горле неприятно пересохло. — Я просто не хотел лишиться… напарника… раньше срока.       Сарказм рассыпался раньше, чем фраза закончилась.       — И все равно, — она вернула бурбон; щеки слегка порозовели от виски и болотного холода. — Спасибо тебе за все. Даже за это место. — рука описала неспешный полукруг — туман, темную воду, обугленные стены, багровое небо, напоминающее воспаленную кожу. — Среди всей этой грязи, поисков и странностей я впервые чувствую себя настоящей. Будто наконец начала жить, а не просто существовать.       Внутри Кая что-то болезненно сжалось, поэтому пришлось сильнее вдавиться плечом в дерево.       Парень потянулся поправить ворот ее куртки. Пальцы коснулись шеи — осторожно, почти растерянно. Под кожей ровно пульсировала магия; он взял совсем немного, короткий глоток, только удержать равновесие, но тело отреагировало так, словно после долгого удушья ему позволили вдохнуть.       Всякое сближение душ страшит неизбежностью обнажения…       — Нет, серьезно, — продолжала Дороти, глядя прямо, без кокетства и взрослой игры в недосказанность. — Ты взялся за все это, хотя мог выбрать что угодно другое. Ты умеешь находить ответы… всегда понимаешь, куда идти, что делать, как разговаривать с людьми. Мне бы так. Не зависеть постоянно от чужого мнения.       Паркеру захотелось расхохотаться. Грязно, зло, до боли.       Если бы она знала, насколько пуст человек перед ней. Сколько внутри гнили, голода и чужих обломков. Насколько вся эта уверенность — плохо прибитая вывеска над бездонной ямой.       Туман лениво двигался у ног. Где-то в воде лопнул пузырь.       — Твоя семья, — спросила Дороти, спасаясь от неловкости новым глотком бурбона, — они тоже были журналистами?       Кай усмехнулся, но веселья в звуке не осталось.       — Моя семья? Нет. Они поклонялись порядку. Полезности. Идеальным талантам, — взгляд ушел к воде; черная гладь смотрела в ответ терпеливо и пусто. — Большой дом. Толпа детей. Каждый ребенок — выгодное вложение. А я оказался провальной инвестицией.       — Что это значит?       Бутылка холодила ладонь.       — Не важно. Важно другое: у меня не было валюты, которой там расплачивались за любовь, — голос стал ниже, шероховатее. — Представь место, где тебя не просто не любят. Тебя боятся. Ты мелкий. Тебе больно. Ты тянешь руки к матери… а она… отпрыгивает, как от заразного. Отец смотрит сквозь тебя так, будто ты и есть настоящее ничто.       Девушка слушала неподвижно. Даже дыхание стало тише, словно любое лишнее движение могло разрушить эту трещину в его броне.       Потом ее ладонь накрыла его кулак.       — Кай, посмотри на меня.       Парень поднял взгляд нехотя.       В глазах девчонки стояла влага — чистая искренность.       — Это нечестно, — произнесла она тихо. — Ты ведь не был виноват… в том, что не соответствовал их ожиданиям.       Мир перевернулся.       Ее маленькая ладонь держала его руку без опаски, без выгоды, без скрытого расчета. Такой жест казался абсурднее любой магии, которую он встречал за свою жизнь.       — Ты не виноват…       Расстояние между ними исчезло.       Сначала он почувствовал запах — виски, болотный холод и сладковатый аромат ее волос.       Губы девушки коснулись его рта. Поцелуй вышел осторожным, очень бережным, именно поэтому — разрушительным.       Магия ринулась в парня. По венам словно пустили расплавленное золото. Сила сочилась под ребра, в позвоночник, в виски. Сердце споткнулось о собственный ритм.       Кай отшатнулся, хватая ртом сырой вечерний холод.       — Ты… — голос сорвался в хрип. — Ты вообще понимаешь, что сейчас сделала? Ты…       Чуть не выжгла меня изнутри.       Голова гудела. Каждая клетка тела пылала от переизбытка силы, а болото вокруг, казалось, слушало их с темным голодным интересом.       Всякое сближение душ страшит неизбежностью обнажения…       — Кай… я…       — Ты напилась.       Слова врезали мерзкой пощечиной, будто он специально хотел вбить между ними хоть что-нибудь острое.             Дороти растерянно нахмурилась, словно проверяла сказанное на правдивость.       — Я просто хотела…       Кай позволил себе закрыть глаза. В памяти всплыл голос Деймона.       Тебе снова пять лет.       И тогда внутри столкнулись три вещи.       Голод.       Желание.       Паника.       Болото отозвалось тем же ритмом. Под землей нечто древнее продолжало дышать, и сердце парня непроизвольно подстраивалось под этот чужой пульс.       Он сделал шаг назад.       Потом еще один.       Словно отступал не от девушки, а от края шахты, в которую слишком долго заглядывал.       — Черт…       Ладонь мазнула по рту.       Ее магия все еще горела — золотая, слишком чистая. Все стало намного хуже.       Ощущение, что кто-то коснулся его без отвращения.       Дороти смотрела непонимающе.       Без игры и какой-либо попытки манипулировать. Только с этим своим открытым выражением, от которого у Паркера начинало сводить челюсть.       — Кай… что не так?       Он неожиданно засмеялся.       — Не так? — голова дернулась в сторону; в уголке рта проступила злая усмешка. — Ты серьезно сейчас спрашиваешь?       Девчонка инстинктивно начала подоходить ближе.       — Нет!       Она остановилась.       Туман двигался между деревьями; багровый свет заката стекал по воде густыми разводами. Болото выглядело так, будто под тонким слоем грязи лежало огромное мертвое тело.       Кай отвернулся, вцепившись в затылок. Мысли ходили по кругу бешеной стаей.       Ее губы.       Ее руки.       То, как она держала его без страха.       Без страха.       — Что случилось?       — Да заткнись ты!       Крик рванул по болотам.       В стороне тяжело всколыхнулась вода.       Дороти вздрогнула, но тут же скрыла это движение. Чертова привычка быть доброй даже тогда, когда ей делают больно.       От этого внутри стало совсем паршиво.       Всякое сближение душ страшит неизбежностью обнажения…       Паркер резко нагнулся, подхватывая бутылку бурбона с земли, и сделал глоток прямо из горлышка.       Алкоголь прошел внутрь огнем.       Бесполезно.       Руки все равно дрожали.       Она смотрела прямо на него и молчала. Не оправдывалась. Не отступала.       Это бесило.       Пугало.       Тянуло обратно одновременно.       Он ненавидел это чувство.       Ненавидел то, как тело все еще помнило ее поцелуй. Как под кожей до сих пор носилась ее магия, смешанная с человеческим, настоящим.       Хотелось снова подойти, встряхнуть ее.       Хотелось вцепиться в нее и одновременно бежать как можно дальше.       — Иди в машину. — грубость в тоне прозвучала автоматически.       Старый рефлекс.       Так проще.       Дороти не двинулась.       — Ты ведешь себя так, будто я сделала что-то ужасное.       Паркер посмотрел на нее с болезненной злостью, потому что она даже представить не могла, насколько близко подошла к правде.       — А ты не сделала?       От этого стало только хуже, потому что на секунду в лице девчонки мелькнула обида в перемешку с растерянностью.        Кай возненавидел себя за то, что заметил это, но все же развернулся и зашагал к машине. Под подошвами чавкал мох, болотная грязь липла к ботинкам густыми черными комьями. В затылок впивалось ее молчание — хуже вопросов, хуже обиды.       Обратная дорога высасывала воздух из легких. Салон наполнился липкой, трудно перевариваемой тишиной; от нее закладывало уши сильнее, чем от высоты. Гул покрышек по старому асфальту звучал слишком громко, подчеркивая немоту между ними — колючую, натянутую, похожую на проволоку под током.       Дороти действительно отвернулась к окну. Ни единого слова. Ни движения в его сторону. Только отражение ее лица в стекле — бледное, размытое огнями трассы. Она сидела, подтянув рукава куртки на ладони, будто мерзла.       Кай ловил себя на том, что все равно смотрит. На рыжие пряди у щеки. На след собственного поцелуя на ее губах. На то, как она время от времени втягивает воздух чуть глубже — словно сдерживает что-то внутри. И от этого в груди начинало болеть сильнее.       Когда впереди показался дом, он не подъехал к самому крыльцу. Оставил между машиной и ступенями несколько десятков футов — спасительную дистанцию, будто близость чужого порога могла прожечь ему кожу. Двигатель продолжал работать; вибрация проходила через руль в ладони мелкой раздражающей дрожью. Этот рокот напоминал рычание зверя, готового сорваться с цепи и исчезнуть в темноте прежде, чем его снова попробуют приручить.       Ди вышла молча.       Дверца хлопнула за спиной девушки негромко. Она ушла в сумрак, не обернувшись. Ни слова через плечо. Ни привычной неловкой улыбки. Только тонкий силуэт, растворяющийся среди теней крыльца. Щелчок закрывшейся двери отрезал ее мир от салона.       Кай смотрел в пустоту еще долго после того, как ее фигура исчезла. По позвоночнику парня стекал холод — медленный, тонкий, неприятный, будто кто-то вливал под кожу ледяную воду.       Потом он задержал дыхание. Тишина внутри машины перестала быть вязкой — стала острой. Он ударил ладонью по рулю; кожа хлопнула о кожаную оплетку с коротким глухим звуком. Из сиденья поднялась пыль. В основании запястья вспыхнула тупая боль.       Простая. Честная. Телесная, поэтому успокаивающая.       Паркер уронил голову на руль. Впервые он не просто забрал силу. Впервые кто-то коснулся его так, будто под всеми слоями грязи, голода и магии все еще существует человек.       Не монстр. Не сифон. Не ошибка.       Тебе снова пять лет.       Слова Деймона всплыли в голове с отвратительной ясностью.       Перед глазами мелькнули чужие руки, отталкивающие ребенка. Лицо матери — бледное, напряженное. Взгляд отца, проходящий насквозь, словно он был пятном на стене, а потом — Ди.       Ее пальцы на его щеке. Ее тихое: «Ты не виноват».       — Нет! — крик ударился о стекла салона и вернулся обратно глухим эхом. — Никаких игрушек! Никаких чувств! — он стиснул руль так, что кожа заскрипела под пальцами. — Ты ресурс, Ди! Ты долбаный, хренов ресурс…       Всякое сближение душ страшит неизбежностью обнажения…       Последнее вышло надломленно.       Слишком тихо для убеждения.       Слишком отчаянно для лжи.