Право на тепло

Семь лет спустя после начала отношений...

      Орден не забыл — Чуя знал это всегда, всей своей древней сутью, въевшейся в кости за тысячу лет скитаний. Знал, что последователи алхимиков, создавших его когда-то из плоти и боли, не оставят попыток заполучить «эксперимент» обратно, и они приходили снова и снова — раз в несколько десятилетий, иногда реже, иногда чаще, но всегда неудачно, всегда уходили ни с чем, если вообще уходили. Но в последние годы они затихли слишком надолго, слишком тихо стало на тех гранях реальности, где Чуя привык чувствовать их присутствие, и это молчание было хуже любой угрозы — оно означало, что они копят силы, готовятся, выжидают, и Чуя должен был понять это раньше, должен был предвидеть, но тысяча лет одиночества притупила то чувство опасности, которое когда-то позволяло ему выживать.       В ту ночь он сидел на подоконнике, глядя на город, который никогда не спал по-настоящему — огни мелькали, перемигивались, создавали иллюзию жизни там, где была только суета, и Чуя думал о том, что за тысячу лет так и не привык к этому свету, к тому, что ночь больше не бывает настоящей, тёмной, молчаливой, как в его детстве, когда единственным источником света была свеча у кровати и запах материнского хлеба, который он теперь помнил только как сон. — Ты опять не спишь, — Дазай появился на пороге бесшумно, как кошка — привычка, выработанная годами жизни в общагах и интернет-кафе, где каждый лишний звук мог привлечь внимание и испортить и без того хрупкое равновесие существования. В одной руке он держал кружку с чаем, от которого поднимался пар с нотками мяты и чего-то тёплого, домашнего, во второй — книгу в потрёпанной обложке, которую читал уже третью ночь подряд, но каждый раз делал вид, что только начал, потому что ему нравилось, что Чуя спрашивает «о чём там?» и слушает его пересказы, даже когда они становились бесконечными. — Не хочу, — Чуя даже не обернулся, продолжая смотреть на город, но краем глаза видел отражение Дазая в стекле — его худую фигуру, вечно взлохмаченные волосы, тени под глазами, которые стали меньше за эти семь лет, но всё ещё напоминали о том, кем он был. — Врёшь, — Дазай подошёл, сел на подоконник рядом, прижался плечом, и от этого прикосновения что-то внутри Чуи каждый раз отпускало — напряжение, страх, вечная готовность к бою, — и он позволял себе дышать чуть свободнее. От Дазая пахло сном, чаем и тем особенным теплом, которое появляется только у людей, которые знают, что утром их кто-то ждёт.       Чуя молчал, вглядываясь в темноту, где за огнями города угадывались очертания порта, тех самых складов, где они встречались с охотниками в прошлый раз, где Дазай тогда чудом остался жив, и эта мысль царапала изнутри, не давала покоя. — Они не оставят тебя в покое, да? — голос Дазая звучал ровно, без страха, только с той спокойной констатацией факта, которая появляется у людей, принявших свою судьбу. — Никогда, — Чуя ответил коротко, потому что больше здесь нечего было сказать — это было так же незыблемо, как законы мироздания, как то, что солнце встаёт на востоке, а демоны охотятся по ночам.       Дазай кивнул, принимая это, и за семь лет он привык к тому, что их жизнь — не только уютные вечера на крыше, совместные завтраки и бесконечные споры о том, кто сегодня моет посуду, но и ночи, когда Чуя не спал, прислушиваясь к каждому шороху, и дни, когда приходилось менять телефоны, переезжать, заметать следы, и страх, который всегда тлел где-то глубоко, никогда не исчезая до конца. Дазай не жаловался — он сам выбрал эту жизнь, выбрал Чую со всем его прошлым, со всеми его демонами, буквально и фигурально, и ни разу не пожалел об этом выборе, даже в те моменты, когда было по-настоящему страшно. — Знаешь, — сказал он вдруг, глядя на звёзды, которые сквозь городской смог всё же пробивались слабыми огоньками, — если они всё-таки придут... я не отступлю.       Чуя повернул голову, посмотрел на него в упор, и в свете уличных фонарей лицо Дазая казалось спокойным, почти безмятежным, только в глазах горел тот самый огонь, который Чуя полюбил с первой встречи — упрямство, жизнь, желание быть, несмотря ни на что. — Ты человек, — Чуя сказал это не как упрёк, а как напоминание, в первую очередь себе самому, что этот хрупкий, тощий, вечно голодный когда-то студент теперь стал для него важнее всего на свете. — А ты мой демон, — Дазай усмехнулся своей кривой улыбкой, от которой у Чуи всегда что-то ёкало внутри. — Какая разница, кто я? Я буду рядом.       Чуя хотел возразить, хотел сказать, что Дазай не понимает, на что способны эти люди, что он не видел того, что видел Чуя, что защищать его — единственная задача, ради которой Чуя готов на всё, но слова застряли в горле, потому что он знал: Дазай не отступит, и это одновременно согревало и пугало до дрожи, до холодного пота на спине, до желания запереть его в самой надёжной комнате и никогда не выпускать. — Ложись спать, — сказал Чуя вместо всего этого. — Завтра тяжёлый день. — Откуда ты знаешь? — Чувствую, — и это была правда — воздух будто вибрировал, пространство давило на границы восприятия, и Чуя знал этот запах за много километров, запах серы и старого железа, запах алхимии.       Дазай вздохнул, допил чай, чувствуя, как тепло разливается по телу, и чмокнул Чую в щёку — коротко, привычно, будто делал это тысячу раз. — Спокойной ночи, старик. — Я на тысячу лет старше тебя. — Тем более старик, — Дазай улыбнулся и ушёл в спальню, а Чуя долго ещё сидел на подоконнике, вглядываясь в темноту, и чувствовал, как что-то приближается, неумолимо, как прилив, как сама судьба.

***

      Следующий вечер в баре шёл своим чередом, тем особенным чередом, который устанавливается в местах, где время течёт иначе — Чуя разливал вино по бокалам, привычным движением протирая стойку, и каждое движение было отточено до автоматизма за десятилетия работы. Дед сидел в углу с неизменной трубкой, пуская клубы дыма, пахнущего вишней и чем-то древним, а Гиндзи спорил с кем-то о демонических иерархиях — в последнее время он делал это чаще, пытаясь казаться важнее, чем был на самом деле, и его голос то и дело прорывался сквозь общий гул. Дазай читал за стойкой, изредка поднимая глаза, чтобы прокомментировать особо удачные моменты чужих споров, и его тихий смех был для Чуи лучшей музыкой.       Всё было обычно. Слишком обычно.       А потом дверь бара распахнулась так, что едва не слетела с петель, и внутрь влетел Гиндзи — тот самый Гиндзи, который только что спорил в углу, и Чуя моргнул, пытаясь осознать: если Гиндзи здесь, то кто там, в углу? Он повернул голову — Дед сидел на месте, но Гиндзи исчез, растворился, как не было, и значит, тот, кто только что спорил... — Двойник, — выдохнул Дед, поднимаясь с места с той медленной грацией, которая бывает только у очень старых существ. — Они послали двойника, чтобы отвлечь.       Но Чуя уже не слушал — настоящий Гиндзи стоял на пороге, белый как мел, и хватал ртом воздух, не в силах выговорить ни слова, и его глаза были расширены от ужаса, как у того, кто видел то, что видеть не должен. — Босс! — выдохнул он наконец. — Там... твой человек... на него напали!       Бокал в руке Чуи треснул с резким звоном, вино разлилось по стойке, смешиваясь с кровью из порезанных пальцев, но Чуя не почувствовал боли — ни от стекла, ни от порезов, только внутри что-то оборвалось, провалилось в ледяную пустоту. — Где? — голос прозвучал так, что Гиндзи отшатнулся, врезавшись спиной в дверной косяк — в этом голосе не было ничего человеческого, только древняя, тёмная ярость, рвущаяся наружу из самой глубины существа. — В старом районе, у заброшенных складов, — Гиндзи заговорил быстрее, захлёбываясь словами. — Я шёл мимо, услышал шум, увидел... их было много, босс, они в чёрном, с какой-то цепью... они хотели его забрать, он отбивался, но их слишком...       Гиндзи не договорил — Чуя уже исчез, и воздух там, где он только что стоял, всё ещё хранил его тепло, а дверь даже не открылась — просто перестала существовать на мгновение, рассыпавшись в щепки от силы, с которой он рванул наружу. — Держите бар, — бросил Дед, поднимаясь. — Гиндзи, за мной. — Но я... — Ты показал дорогу. Теперь будешь показывать, как не мешаться, — и они выбежали вслед за Чуей, в ночь, в дождь, который только начинал накрапывать, в то, что должно было случиться.

***

      Чуя никогда не двигался так быстро — город мелькал размытыми пятнами, фонари, стены, переулки, люди, которые даже не успевали понять, что мимо них что-то пронеслось, ветер рвал одежду, в ушах свистела пустота, а в голове стучала только одна мысль, одно имя, одно слово, которое стало для него важнее всего мира за эти семь лет: Дазай, Дазай, Дазай.       Он ворвался в переулок, когда всё было кончено, и замер, потому что реальность ударила в лицо так сильно, что на мгновение потемнело в глазах — Дазай лежал на мокром асфальте, дождь всё ещё моросил, смешиваясь с кровью, и её было так много, что Чуя на мгновение ослеп, красное растекалось под фонарём, под тем самым фонарём, где они встретились семнадцать лет назад, где тощий студент с пустыми глазами курил, глядя на дождь, и даже не думал, что кто-то может его заметить.       Рядом стояли трое в чёрных балахонах — ритуальные одежды, те самые, что Чуя помнил из своего кошмарного детства, те самые, что снились ему в тех редких снах, которые всё ещё приходили, несмотря на тысячу лет, и один из них сжимал в руке цепь — старую, покрытую рунами, которые светились алым в полумраке переулка, ту самую, которой когда-то сковали его самого. — Древний, — главарь, тот самый, со шрамом через всю щеку, которого Чуя видел уже однажды, много лет назад, улыбнулся, обнажая жёлтые зубы. — Рад, что ты пришёл. Но, боюсь, ты опоздал.       Чуя не слышал его — он видел только Дазая, его руки, безвольно раскинутые в стороны, закрытые глаза, грудь, которая не вздымалась, кровь, которая была везде, залила всё, не останавливалась, и Чуя рухнул на колени рядом с ним, прижимая ладони к груди, пытаясь нащупать пульс, сердцебиение, хоть что-то, и его руки дрожали, впервые за тысячу лет дрожали так сильно, что он не мог их контролировать. — Дазай, — голос сорвался, превратился в хрип. — Дазай, смотри на меня.       Тишина. — Дазай!       Ресницы дрогнули — медленно, с трудом, будто поднимая непомерную тяжесть, и Дазай открыл глаза, мутные, почти остекленевшие, но всё ещё живые, и в них теплился огонёк — тот самый, который Чуя полюбил с первой секунды, с того самого момента, как увидел его под дождём. — Привет, — выдохнул Дазай, и голос его был тихим, хриплым, с булькающим звуком в груди, который Чуя слышал слишком много раз, чтобы не знать, что это значит. — Я, кажется, опоздал на ужин. — Заткнись, — Чуя уже рвал свою рубашку, пытаясь перевязать рану, но её было слишком много, слишком глубоко, слишком поздно. — Сейчас я тебя дотащу, ты будешь жить, слышишь? — Чуя, — рука Дазая, холодная и слабая, коснулась его щеки, и ладонь была ледяной, совсем не той горячей ладонью, которую Чуя привык чувствовать на своей коже. — Тише. Всё хорошо. — Ни хрена не хорошо! — Послушай... — Дазай закашлялся, и на губах выступила кровь, тёмная, венозная, та, что идёт из самого сердца. — Я хотел сказать тебе... спасибо. За эти семь лет. Они были... лучшими в моей жизни. — Не смей прощаться! — Чуя тряс его, прижимал к себе, пытаясь передать тепло, пытаясь заставить сердце биться одной лишь силой воли. — Ты обещал! Ты обещал не умирать! — Я старался, — Дазай улыбнулся — криво, слабо, но всё той же улыбкой. — Честно. Очень старался.       Глаза начали стекленеть, и Чуя почувствовал это раньше, чем сердце остановилось — почувствовал, как тепло уходит из тела, как душа, та самая, которую он обещал себе никогда не забирать, начинает отделяться, и он закричал: — Дазай, нет!       Сердце остановилось — один удар пропущен, второй, тишина, и мир рухнул, провалился куда-то в бездну, из которой не было возврата.       А потом Чуя поднялся — медленно, страшно, так, как поднимаются только древние демоны, когда терять уже нечего, когда внутри остаётся только чёрная пустота и желание уничтожить всё живое.       Охотники попятились. — Вы, — сказал Чуя, и голос его звучал так, будто говорила сама бездна, холодная и бесконечная. — Вы убили его. — Он был человеком, — главарь попытался сохранить самообладание, но голос дрогнул, выдавая страх. — Смертным. Мы просто забрали то, что ты считал своим, чтобы ты понял... — Я понял.       Чуя шагнул вперёд, и каждый его шаг отдавался гулом в промёрзшем воздухе. — Я понял, что тысячу лет был слишком добрым. Что надо было уничтожить ваш орден до основания, когда была возможность. Выжечь вас всех, стереть с лица земли, не оставить даже пепла. — Теперь поздно, — главарь поднял цепь, и руны засветились ярче, готовые к бою. — Мы знаем, как тебя сдерживать. Мы готовились. — Готовились, — эхом повторил Чуя. — К одному демону.       Он оглянулся, и из тени выступали фигуры — Дед, Гиндзи, ещё десяток демонов из бара, те, кто успел прибежать следом, кто услышал, кто просто почувствовал беду. — А я не один, — закончил Чуя.       Гиндзи рванулся вперёд, но Дед властно положил руку ему на плечо, останавливая. — Не надо, — тихо сказал он. — Это его право — добить самому. — Но их трое... — Ты не видел его таким, — голос Деда был спокоен, но в глазах читалось что-то древнее и печальное. — Я видел. Однажды. Тысячу лет назад. Поверь, им не поможет никакая цепь.       Гиндзи замер, глядя, как Чуя двинулся вперёд, и то, что произошло дальше, он потом описывал как самое страшное зрелище в своей жизни — Чуя не просто убивал, он уничтожал, и первому он сломал шею одним ударом, хруст прозвучал как выстрел, эхом отразившись от стен переулка, второго разорвал голыми руками, даже не заметив сопротивления, просто рванул, и тело перестало быть телом, а главарь успел взмахнуть цепью, руны вспыхнули ослепительно ярко, готовые сковать, подавить, уничтожить, но Чуя перехватил цепь голой рукой, и руны взвыли, впиваясь в плоть, прожигая кожу до кости, а Чуя зарычал — от боли, от ярости, от всего сразу — и рванул на себя, и цепь натянулась, затрещала, не выдержала и лопнула, рассыпаясь искрами древней магии, и главарь открыл рот для крика, но Чуя уже вцепился ему в горло. — Ты, — прошипел он, глядя в расширившиеся от ужаса глаза. — Ты ответишь за него. — Он... он был человеком... — прохрипел главарь, пытаясь вырваться. — Смертным... ничтожеством... — Он был моим.       Чуя не помнил, как закончил — помнил только красную пелену перед глазами, помнил хруст, помнил тишину, которая наступила, когда всё стихло, а потом алая пелена начала рассеиваться, и вместе с ней уходила сила, ярость, всё, что держало его на ногах, оставляя после себя только одно — пустоту, страшную, звенящую пустоту там, где только что бушевал ураган.       Чуя медленно повернулся, увидел тело Дазая, и мир рухнул во второй раз — ноги подкосились, он рухнул на колени рядом с ним, прижимаясь лбом к груди, которая больше не вздымалась, и кровь охотников ещё дымилась на его руках, но он не замечал, только шептал: — Прости... прости, что не уберёг... прости, что не успел... прости...       Он не плакал — слёзы кончились там, где кончилась надежда.

***

Пять лет назад...

— Чуя, — Дазай лежал у него на груди, в темноте спальни светились только огни города за окном, и его пальцы лениво выводили узоры на коже Чуи. — А что будет, когда я умру?       Чуя замер — рука, гладившая Дазая по спине, остановилась на полпути. — Почему ты спрашиваешь? — Просто интересно, — Дазай повёл плечом, устраиваясь удобнее, и тепло его тела было таким родным, таким необходимым. — Ты останешься один. Снова. На тысячу лет. Не боишься? — Боюсь.       Дазай удивлённо приподнялся на локте, посмотрел на него, и в полумраке его глаза блестели — в них читалось искреннее удивление. — Ты? Боишься? — Я много чего боюсь с тех пор, как ты появился, — Чуя смотрел в потолок, не в силах встретиться с ним взглядом, потому что говорить о страхах было труднее, чем о чём угодно другом. — Боюсь, что не успею. Боюсь, что тебя отнимут. Боюсь, что однажды ты просто не проснёшься.       Дазай молчал долго, переваривая, а потом опустил голову обратно ему на грудь, прижимаясь щекой к тому месту, где билось сердце, и его дыхание согревало кожу. — Знаешь, — сказал он наконец, — а ведь ты мог бы сделать меня таким же, как ты.       Чуя резко повернул голову. — Что? — Обратить, — Дазай говорил спокойно, будто обсуждал погоду или меню на завтра. — Демоны же могут обращать людей, да? Я читал. Это сложно, больно, но возможно. — Нет. — Почему? — Потому что это ад, — Чуя сел, отодвигаясь, и голос его стал жёстким, почти злым. — Потому что я помню, как это было. Меня создавали не по доброй воле, меня пытали, ломали, собирали заново. Я не хочу, чтобы ты через это прошёл. — Но если выбора не будет? — тихо спросил Дазай. — Если я буду умирать, а ты сможешь меня спасти?       Чуя долго молчал, глядя в темноту, где танцевали тени, и внутри всё сжималось от одной только мысли об этом. — Не знаю, — сказал он наконец. — Не думай об этом. — Ладно, — Дазай потянулся и поцеловал его в плечо, и тепло его губ осталось на коже ещё долго после того, как он уснул. — Не буду.       Но Чуя знал: Дазай думал. Он всегда думал, всегда просчитывал, всегда искал выход, всегда готовил план на самый худший случай, и сейчас, глядя в прошлое из настоящего, Чуя понял: Дазай готовился к этому дню. А он — нет.

***

Настоящее время...

— Босс, — голос Гиндзи пробился сквозь пелену, сквозь вату, забившую уши, сквозь ту пустоту, в которую провалился Чуя. — Босс, может быть... может быть, ещё не поздно?       Чуя поднял голову — Гиндзи стоял в двух шагах, бледный как смерть, и Дед за его спиной, положив руку на плечо молодого демона, готовый в любой момент отдёрнуть его, если Чуя сорвётся. — Что? — голос Чуя был хриплым, чужим, будто не его вовсе. — Обращение, — Гиндзи смотрел на него с ужасом и надеждой одновременно, и его глаза метались между Чуей и телом Дазая. — Я слышал, древние могут... если душа ещё не ушла совсем... но это опасно, очень опасно, если сердце остановилось, шансов мало, нужна огромная сила, и если не получится... — Заткнись, — оборвал его Чуя, потому что слова Гиндзи уже не имели значения — он вспомнил тот разговор, тот взгляд, тот вопрос: «Если выбора не будет?»       Выбора не было.       Чуя прижался ухом к груди Дазая — тишина, сердце не билось, вообще, ни удара, ни трепетания, ничего, но тело ещё было тёплым, и Чуя знал, что это значит: у людей тепло держится несколько минут после остановки сердца, иногда пять, иногда десять, а потом — холод, потом — трупное окоченение, потом — ничего. Сколько прошло? Две минуты? Пять? Он потерял счёт времени, проваливаясь в бездну.       Чуя сел, усаживая Дазая себе на колени, прижал спиной к своей груди, обхватил одной рукой поперёк грудной клетки, второй рукой осторожно запрокинул его голову, открывая шею, и зашептал: — Дазай... ты меня слышишь?       Тишина. — Если ты меня слышишь... знай: я сделаю это. Даже если ты меня потом возненавидишь за эту боль. Я сделаю. Потому что не могу без тебя. Слышишь? Не могу.       Он поднёс левую руку ко рту и разорвал вену зубами — глубоко, не жалея, до хруста, до боли, до того, как тёмная, густая, горячая, нечеловечески горячая, тысячелетняя кровь хлынула наружу, пахнущая силой, древностью, всем тем, что Чуя копил всё это время, сам не зная зачем — теперь знал: ради этого момента.       Чуя прижал запястье к губам Дазая. — Пей, — приказал он. — Пей, чёрт тебя дери. Возвращайся.       Ничего.       Кровь стекала по подбородку Дазая, пачкала одежду, смешивалась с дождевой водой на асфальте, губы не двигались, горло не сокращалось, и Чуя зажмурился, собираясь с силами, а потом открыл глаза — они горели алым, в полную мощь, так ярко, что Гиндзи за его спиной зажмурился.       Он надавил пальцами свободной руки на челюсть Дазая, разжимая ему рот — челюсть поддалась с трудом, мышцы уже начинали деревенеть, — и прижал запястье прямо к языку. — Глотай, — прошептал он. — Просто глотай. Ты умеешь. Ты всегда умел выживать. Ты выживал, когда нечего было есть, когда негде было спать, когда весь мир был против тебя. Ты справишься и с этим. Глотай.       Кровь текла в рот Дазая, язык не двигался, глотка бездействовала, и Чуя чувствовал, как кровь заполняет рот, как она переливается через край, как стекает по щекам, смешиваясь с дождевой водой.       Ничего. — Нет, — выдохнул он, и это было хуже, чем всё, что он испытывал за тысячу лет. — Нет, только не так. Дазай, пожалуйста. Я не могу без тебя. Не могу. Ты — единственное, что у меня есть. Единственное, ради чего стоит просыпаться по утрам. Ты не можешь уйти. Не сейчас. Не так.       Он чувствовал, как силы уходят — он отдавал их без счёта, вливал в мёртвое тело всё, что у него было, тысячу лет силы, тысячу лет жизни, всё, лишь бы... и в голове всплыли слова Гиндзи: «Шансов мало... если сердце остановилось...» Чуя знал, знал, что шансов почти нет, что душа уходит быстро, что вернуть её может только чудо, но он никогда не верил в чудеса — он верил в Дазая.       И тогда мышцы горла Дазая дрогнули.       Чуя замер — сокращение, судорожное, слабое, почти незаметное, но настоящее. — Да, — выдохнул он. — Да, давай, ещё.       Глотка Дазая сократилась снова — теперь сильнее, осознаннее, и он сглотнул, и кровь пошла внутрь, и Чуя чувствовал, как она растекается по его телу — через свою кровь, через связь, которая возникала в этот момент, не просто физическую, а магическую, глубинную, ту, что соединяет создателя и созданного, донора и реципиента, демона и его наследника.       Он чувствовал холод мёртвых тканей, пустоту остановившегося сердца, тишину в лёгких, пустоту там, где должна быть душа, и он чувствовал, как это начинает меняться — сначала сердце, маленький электрический толчок, судорожный, хаотичный, похожий на попытку завести мотор в промёрзшей машине, потом ещё один, и ещё, неровно, с перебоями, как будто пытаясь вспомнить ритм, который бился в этой груди двадцать девять лет, а потом лёгкие — судорожный вздох, хриплый, рваный, с булькающим звуком, и Дазай дёрнулся в его руках. — Тихо, тихо, — Чуя прижал его крепче, не давая упасть. — Я здесь, я рядом, я держу.       Дазай выгнулся дугой, и из горла вырвался звук — не крик, не стон, что-то среднее, похожее на вой раненого зверя, его тело била крупная дрожь, мышцы сводило судорогой, пальцы скребли асфальт, царапая камень в кровь. — Что с ним? — испуганно выдохнул Гиндзи откуда-то издалека. — Заткнись! — рявкнул Чуя, не оборачиваясь. — Дыши, Дазай, дыши со мной. Слушай моё сердце. Слышишь? Бьётся? Вот так и ты. Давай.       Дазай не мог его слышать — он был где-то там, внутри себя, где бушевал ад, и Чуя знал это, помнил: тысячу лет назад он тоже был там, внутри своего тела, которое разрывали на части, чужие руки вливали в него силу, ломали кости и собирали заново, жгли огнём и заливали холодом, он кричал, кричал так, что сорвал голос, но никто не пришёл, никто не держал его, не говорил «я здесь», никто не обещал, что боль закончится. — Я здесь, — шептал Чуя в ухо Дазаю, гладя его по волосам, пока тело билось в агонии. — Я здесь, я рядом, ты не один. Я через это прошёл, и ты пройдёшь. Ты сильный. Ты самый сильный из всех, кого я знаю. Ты выживал там, где другие сломались бы. Ты выдержишь и это.       Дазай кричал, кричал, пока его тело перестраивалось, пока кровь Чуи воевала с его собственной, человеческой, проигрывала, побеждала, перекраивала каждую клетку, пока сердце училось биться по-новому — сильнее, медленнее, мощнее, пока лёгкие учились дышать иначе — реже, глубже, по-демонически, пока глаза меняли цвет — от карего к алому, медленно, мучительно, прожигая глазницы изнутри, и Чуя чувствовал каждую секунду этой пытки через кровь, через связь, которая становилась всё крепче с каждым глотком, чувствовал боль Дазая как свою и не отпускал, не мог отпустить, не имел права. — Я здесь, — повторял он снова и снова. — Я здесь. Я не уйду. Я никогда не уйду.       Это длилось вечность — минуты, часы, годы, — Гиндзи отвернулся, не в силах смотреть, Дед молча стоял на страже, готовый защищать, если кто-то ещё рискнёт сунуться в этот переулок, а потом Дазай затих, просто обмяк в руках Чуи, тяжело дыша — ровно, глубоко, как спящий после долгого дня.       Чуя замер, боясь пошевелиться, смотрел на его грудь — вздымается? Да. Слушал дыхание — есть. Ровное, спокойное. Проверил пульс на шее — бьётся. Сильно, ровно, уверенно. Не как у человека — медленнее, глубже, мощнее.       Живой. Чуя выдохнул — и только сейчас понял, что сам не дышал всё это время. — Дазай? — позвал он тихо.       Ресницы дрогнули, и Дазай открыл глаза — и Чуя смотрел в них, впервые не карие, а алые, яркие, глубокие, горящие тем самым светом, который он видел в зеркале каждое утро, светом демона, светом вечности, светом, который теперь горел в глазах самого дорогого ему человека. — Привет, — выдохнул Дазай, и голос его был хриплым, чужим, с новой, низкой вибрацией, которой раньше не было, но улыбка — своей, той самой, кривой. — Я, кажется, жив.       Чуя всхлипнул — и рассмеялся, и заплакал, всё вместе, не разделяя. — Идиот, — выдохнул он, прижимаясь лбом к его лбу. — Полный идиот. Ты меня чуть не убил. — Я тебя? — Дазай слабо усмехнулся. — Это ты меня чуть не убил. Больно было — жуть. Как будто заживо горел. — Знаю. — Но ты был рядом. — Всегда.       Дазай поднял дрожащую руку, коснулся его мокрой щеки, и ладонь была горячей — нечеловечески горячей, как у Чуи. — Не плачь, — сказал он. — Я же здесь. Твой идиот. Навсегда.       Чуя зажмурился, прижимаясь щекой к его ладони. — Навсегда, — повторил он.       Дед, стоявший поодаль, выдохнул и перекрестился по-своему, по-демонически. — Живой, — сказал он тихо. — Ну, почти.       Гиндзи, который всё это время стоял ни жив ни мёртв, вдруг всхлипнул — и сам испугался своего всхлипа, отвернулся, зажимая рот рукой, делая вид, что очень занят изучением стены. — Я... я сейчас... — пробормотал он и зашмыгал носом.       Дед усмехнулся в усы и хлопнул его по плечу. — Привыкай, малой. У этих двоих теперь всё будет всерьёз.

***

      Дазай затих — дышал тяжело, но ровно, сон, наконец, сморил его после всего ада трансформации, тело требовало покоя, перестройки, времени, чтобы привыкнуть к новой реальности, а Чуя сидел рядом на корточках, не в силах пошевелиться, смотрел на него и видел другое.       Тысячу лет назад. Другое тело. Другая боль.       Он помнил запах серы и старого железа, помнил, как его держали, прижимая к холодному камню — мокрому, скользкому от его собственной крови, помнил, как алхимики склонялись над ним — лица скрыты капюшонами, только глаза горят безумным огнём, и голоса: «Неудачный экземпляр, слишком слабый, слишком человечный. Не переживёт». — «Переживёт, мы вольём столько силы, сколько потребуется. Он станет идеальным оружием».       Чуя кричал тогда, кричал так, как не кричал никогда в жизни — ни до, ни после, ему казалось, что его разрывают на части и собирают заново, неправильно, больно, чудовищно, кости ломались и срастались заново, кожа горела и стягивалась, кровь кипела в жилах, он звал маму, звал ту, чей запах хлеба помнил смутно, как сон, как что-то очень далёкое и очень родное, но никто не пришёл, а когда всё кончилось, он открыл глаза — мир звучал иначе, каждый шорох отдавался в ушах болью, пахло иначе, запахи стали резкими, невыносимыми, и внутри не осталось ничего, кроме пустоты и желания убивать.       Пустота была самым страшным.       Чуя моргнул, возвращаясь в реальность — дождь кончился, в переулке было тихо, только дыхание Дазая, ровное, спокойное, живое, и Чуя протянул руку, осторожно касаясь его волос, мокрых, спутанных, но таких родных. — Я не дал им тебя сломать, — прошептал Чуя. — Не дал. Ты пройдёшь через это легче. Я рядом. Я буду рядом всегда.       Дазай во сне улыбнулся — той самой улыбкой, и Чуя выдохнул и впервые за эту ночь позволил себе закрыть глаза.

***

      В бар они ввалились под утро, когда солнце ещё не взошло, но небо на востоке уже начинало светлеть, и город просыпался — первые машины, первые птицы, первый шум далёкой жизни. Дазай не мог идти — новообращённые демоны первые часы вообще не чувствуют тела, нервная система перестраивается, сигналы от мозга к мышцам идут по-новому, всё приходится учить заново, и он висел на Чуе, едва переставляя ноги, а Чуя нёс его на руках, не спрашивая, не предлагая, просто подхватил, как делал это уже много раз за эти годы, и это было до смешного символично. — Ты меня когда-нибудь отпустишь? — пробормотал Дазай, утыкаясь носом ему в шею. — Никогда.       В баре их ждали — Дед уже сидел за стойкой с бутылкой вина, лучшего, что было в погребе, Гиндзи метался по помещению, накрывая диван пледом и подушками, поправляя, перекладывая, снова поправляя, и засуетился, увидев их на пороге: — Сюда, босс! Я всё приготовил, тут тепло, я ещё чай поставил, ну, то есть не чай, а кровь, но она свежая, я специально сходил, у моего знакомого взял, он добровольно сдал, не беспокойтесь, всё чисто, и вообще... — Гиндзи, — оборвал его Чуя. — Заткнись и помоги.       Гиндзи заткнулся и помог, и вдвоём они уложили Дазая на диван, укрыли пледом, и тот уже засыпал — обращение отнимало все силы, тело требовало покоя, перезагрузки, времени, чтобы привыкнуть к новой реальности. — Ты знал, что так будет? — тихо спросил Дед, когда они остались у стойки вдвоём. — Знал, что однажды придётся выбирать. — И выбрал его. — Всегда.       Дед кивнул, принимая это, помолчал, глядя на спящего Дазая, и сказал наконец: — Он справится. Ты справился — и он справится. Тысячу лет назад рядом с тобой никого не было. А у него есть ты. Это всё меняет.       Чуя посмотрел на Деда — впервые за долгое время не как на старого знакомого, а как на свидетеля, того, кто видел его в самом начале, кто помнил, каким он был. — Спасибо, — сказал Чуя коротко.       Дед усмехнулся в усы. — Не за что. Я просто сидел в баре и смотрел.       Гиндзи, стоявший чуть поодаль, вдруг подал голос: — Босс... а он теперь... ну... тоже демон? Полноценный?       Чуя посмотрел на него устало. — А на что похоже?       Гиндзи сглотнул, глядя на спящего Дазая, который даже во сне умудрялся улыбаться — той самой улыбкой, которая когда-то казалась ему жуткой, а теперь казалась просто частью этого странного, непонятного человека. — Странно это, — признался Гиндзи. — Он же был человеком. Обычным, слабым... А теперь... — А теперь он мой, — отрезал Чуя. — Был моим человеком. Будет моим демоном. Разницы нет.       Он помолчал и добавил, глядя прямо в глаза Гиндзи: — И если кто-то думает, что это меняет хоть что-то в правилах про метр — пусть сразу идёт на кладбище бронировать место.       Гиндзи закивал быстрее, чем соображал, и ретировался за стойку, а Дед усмехнулся. — Не изменился, — сказал он. — Всё такой же собственник. — Он мой, — повторил Чуя, глядя на спящего Дазая. — Был. Есть. Будет. Всегда.

***

      Это случилось через две недели — Дазай уже более-менее освоился в новом теле, мог ходить, говорить, даже помогать по бару, но что-то внутри него всё ещё не успокоилось, что-то ждало своего часа, и Чуя проснулся от того, что стены дрожали.       Он сел на кровати мгновенно, без перехода — демоны не тратят время на раскачку, оценил обстановку за долю секунды и замер: Дазай сидел в углу комнаты, вжавшись спиной в стену, глаза горели алым — не ровно, как у Чуи, а хаотично, вспышками, вокруг него в воздухе плясали тени, не настоящие, а те, что рождаются из демонической силы, когда она выходит из-под контроля, предметы сами собой поднимались и падали, книги взлетали и шлёпались на пол, стекло в окне пошло трещинами, мелкими, как паутина. — Дазай, — Чуя шагнул к нему. — Не подходи! — голос Дазая сорвался на крик — не тот спокойный, насмешливый голос, который Чуя знал, а другой, испуганный, срывающийся, почти детский. — Я не могу... это не слушается... оно рвётся наружу, а я не знаю, как...       Чуя опустился на колени напротив, не приближаясь вплотную — чтобы не спровоцировать, чтобы дать пространство. — Смотри на меня.       Дазай поднял глаза, и в них плескался страх — настоящий, животный, которого Чуя не видел в нём никогда, даже в тот день, семь лет назад, под дождём, в нём не было этого страха, тогда была пустота, а это было что-то другое. — Ты боишься? — спросил Чуя. — Да! — выдохнул Дазай. — Я не знаю, что это, я не контролирую, я могу навредить тебе... — Не можешь. — Откуда ты знаешь?!       Чуя усмехнулся — мягко, почти нежно. — Потому что я сильнее. И потому что ты — даже в таком состоянии — не причинишь мне вреда. Я знаю тебя. Я знаю твою душу. Она не способна на это.       Дазай смотрел на него, тяжело дыша, тени вокруг метались, предметы продолжали падать, а Чуя начал дышать — медленно, глубоко, показывая пример: вдох, пауза, выдох, и Дазай, сам того не замечая, подстроился, вдох, пауза, выдох, и тени вокруг начали успокаиваться, предметы перестали падать, стекло перестало дрожать. — Это сила, — тихо сказал Чуя. — Она теперь часть тебя. Ты не можешь её подавить — только направить. Как реку. Если пытаться остановить — прорвёт. Если пустить по руслу — будет служить.       Дазай выдохнул, прикрывая глаза. — Страшно, — признался он. — Я думал, я ко всему готов. Думал, если переживу обращение, дальше будет легко. А это... это хуже. — Знаю, — Чуя протянул руку, осторожно касаясь его колена, и ладонь была тёплой, успокаивающей. — Я через это проходил. Мне было страшнее — рядом никого не было. Никто не объяснял, никто не держал за руку. Я учился сам — методом проб и ошибок. Многих ошибок.       Дазай открыл глаза — алого в них стало меньше, теперь только лёгкое свечение на дне зрачков. — Ты поэтому такой спокойный? Потому что сам через это прошёл? — Поэтому. — Чуя чуть сжал его колено. — И потому что верю в тебя.

***

      Дазай смотрел на него долго, очень долго, а потом вдруг рассмеялся — нервно, срывающимся голосом, но с облегчением. — Ты невозможный. — Знаю. — Чуя улыбнулся. — Твой невозможный. — Идиот. — Твой идиот. — Чуя поднялся, протягивая ему руку. — Пошли спать. Завтра начнём учиться контролировать эту штуку по-настоящему.       Дазай кивнул и позволил Чуе поднять себя с пола, и больше той ночью они не говорили, но когда Чуя уже засыпал, почувствовал, как Дазай придвинулся ближе и уткнулся носом ему в затылок, тихо, по-кошачьи, и шепнул: — Спасибо.       Чуя улыбнулся в темноту и сжал руку, лежащую у него на груди.

***

      Через месяц после обращения в бар заявился гость — молодой, наглый, самоуверенный демон из конкурирующего клана, решивший проверить, правда ли, что у древнего Накахары теперь есть «наследник». Такие являлись регулярно, и Чуя обычно вышвыривал их сам, даже не давая Дазаю шанса вмешаться, но не в этот раз. — Слышал, ты пригрел человечка, — ухмыльнулся гость, развалившись за стойкой, ноги на стол, взгляд наглый, тон пренебрежительный. — А теперь говорят, он демоном стал. Слабым, наверное, как и был человеком.       Дазай, который как раз протирал бокалы, замер, Чуя шагнул вперёд, готовый разобраться, но Дазай остановил его жестом. — Сам, — сказал он тихо.       Чуя посмотрел на него с сомнением — месяц это мало, очень мало для первого серьёзного боя, но в глазах Дазая горело то, чему Чуя никогда не мог отказать: упрямство, желание доказать, и что-то ещё, новое, демоническое, требующее выхода. — Хорошо, — кивнул Чуя. — Я рядом.       Дазай вышел из-за стойки, подошёл к наглому демону медленно, плавно, с той самой грацией, которая появилась у него после обращения — текучей, опасной, кошачьей, и улыбнулся той самой кривой улыбкой, от которой у всех, кто её видел, почему-то пробегали мурашки. Сейчас, в сочетании с алым огоньком в глазах, она действовала безотказно. — Ты прав, — сказал Дазай дружелюбно. — Я был слабым человеком. Ел раз в три дня, спал в интернет-кафе, пытался утопиться в холодной реке. Ничего не умел, ничего не хотел, ничего не ждал от жизни.       Демон моргнул, не ожидая такой откровенности. — А теперь я демон, — продолжил Дазай, остановившись в шаге от него. — Всего месяц. И знаешь, что я понял? — Что? — Что быть слабым — не про тело. — Дазай наклонился ближе, заглядывая в глаза, и голос его стал тише, но от этого только страшнее. — Быть слабым — про голову. Про то, сдаёшься ты или дерёшься. Про то, есть ли у тебя ради кого вставать по утрам.       Демон попытался встать, но Дазай положил руку ему на плечо, и вдруг тот обнаружил, что не может пошевелиться — вообще, ни рукой, ни ногой, ни даже пальцем, сила давила на него, прижимала к стулу, не давала дышать. — Чуя научил меня одной штуке, — задумчиво сказал Дазай, рассматривая свою жертву как любопытный экспонат. — Демоническая сила зависит не от мышц, а от воли. От того, насколько сильно ты хочешь чего-то добиться.       Он улыбнулся ещё шире. — А я, знаешь, всегда был волевым. Просто раньше моя воля была направлена на то, чтобы выжить. Чтобы не сдохнуть с голоду, не замёрзнуть, не исчезнуть. А теперь... теперь она направлена на то, чтобы защищать то, что моё.       Демон побледнел — даже сквозь демоническую бледность это было видно. — Убирайся, — сказал Дазай, отпуская плечо. — И передай своим: Накахара Чуя теперь не один. У него есть я. И я очень злопамятный. Очень.       Демон вылетел из бара быстрее, чем вбежал, а Чуя смотрел на Дазая с непривычным выражением лица — смесь гордости, удивления и того самого обожания, которое он обычно прятал глубоко внутри. — Когда ты научился так давить волей? — спросил он. — Смотрю на тебя, — пожал плечами Дазай, возвращаясь к бокалам. — Ты так на всех смотришь, когда они слишком близко подходят. Я решил, что надо перенимать опыт у лучших. — Идиот. — Твой идиот. — Дазай чмокнул его в щёку. — И теперь ещё и полезный идиот. Сам говорил.       Чуя фыркнул, но улыбнулся — впервые за долгое время улыбнулся легко, без тени тревоги.

***

      Через три месяца после обращения в бар ворвались пятеро — не наглые юнцы вроде того, первого, и не случайные охотники, а серьёзные демоны, явно нанятые кем-то, кто хотел убрать древнего Накахару раз и навсегда, профессионалы, холодные, расчётливые, опасные, и Чуя вышел из-за стойки, истинное обличие проступило мгновенно — без колебаний, без попытки скрыть силу, крылья расправились за спиной, алая аура зажглась вокруг тела, тёмные линии проступили на коже. — Назад, — бросил он Дазаю, не оборачиваясь. — Я сам.       Дазай не отошёл. — Нет.       Чуя резко обернулся. — Что? — Я сказал: нет. — Дазай шагнул вперёд, вставая рядом, плечом к плечу. — Я теперь тоже демон. И если ты будешь каждый раз отсылать меня в угол — какой смысл во всём этом? Зачем ты меня спасал? Чтобы я прятался за твоей спиной? — Ты ещё не готов, — Чуя сжал челюсть. — Ты не знаешь, как... — Научишь. — Дазай посмотрел ему в глаза, и в его глазах горел тот самый огонь, который Чуя любил больше всего на свете. — Прямо сейчас. На практике. Я быстро учусь.       Чуя смотрел на него долго, очень долго, а потом усмехнулся — гордо, почти счастливо. — Идиот. — Твой идиот. — Дазай улыбнулся в ответ. — И теперь ещё и твой напарник. Так что показывай, босс, как это делается.       Чуя фыркнул и повернулся к противникам. — Держись за мной. Не лезь вперёд. Прикрывай спину. Если я говорю «назад» — отходишь сразу, без вопросов. Понял? — Есть.       То, что случилось дальше, Гиндзи потом описывал как самое крутое зрелище в его жизни — после того, как босс разорвал охотников, — они дрались как одно целое, Чуя в центре, сметая всё своей древней силой, крылья, когти, алая аура, он был машиной уничтожения, созданной тысячу лет назад и отточенной веками, а Дазай за спиной, подчищая тех, кто пытался зайти с тыла, прикрывая, перехватывая атаки, которые Чуя не успевал отразить, двигаясь не так быстро, не так мощно, но угадывая каждое движение Чуи, каждое его намерение, каждую мысль.       Они были связаны — кровью, временем, любовью.       Когда всё кончилось, Чуя стоял посреди разгромленного бара, тяжело дыша, и смотрел на Дазая. — Неплохо, — признал он. — Неплохо? — Дазай усмехнулся, вытирая кровь с разбитой губы. — Я был великолепен. — Скромность — не твоё. — Зато ты мой. — Дазай шагнул к нему. — И теперь ещё и жив остался благодаря мне. Признай.       Чуя фыркнул, притянул его к себе и поцеловал — прямо посреди бардака, под удивлёнными взглядами завсегдатаев, которые только начали выползать из укрытий. — Признаю, — выдохнул он в губы. — Ты справился.       Дазай улыбнулся в поцелуй. — Мы справились, — поправил он.

***

      Через полгода случился момент, который Дазай запомнил навсегда — в бар снова ворвались трое, сильные демоны, решившие, что древний Накахара ослаб, пока возился со своим новообращённым, не зная, что Дазай уже не тот, кого надо защищать, что эти полгода он учился, тренировался, впитывал знания как губка, и Чуя вышел вперёд, и Дазай впервые увидел, как он сбрасывает маску полностью — не в пылу боя, где всё происходит слишком быстро, не мельком, как тогда, в переулке, а осознанно, медленно, показывая всю свою силу.       Истинное обличие Чуи было прекрасным и ужасающим одновременно — алая аура зажглась вокруг него, не просто свечение, а живое пламя, танцующее на коже, тёмные линии проступили на скулах, на шее, на руках, сложные, древние узоры, в которых читалась сила веков, крылья расправились за спиной — огромные, чёрные, с металлическим отливом, каждое перо казалось выкованным из стали, глаза горели так ярко, что больно было смотреть, и в них плескалась вечность, вся та боль, вся та сила, вся та любовь, которую Чуя копил тысячу лет.       Дазай смотрел — не отрываясь, не моргая, потому что это был Чуя, его Чуя, самый сильный, самый красивый, самый родной, и бой кончился быстро, трое наглецов валялись без сознания на полу, даже не успев понять, что произошло, а Чуя стоял посреди бара, тяжело дыша, всё ещё в истинном обличье, и смотрел на Дазая, ждал реакции.       Дазай подошёл — медленно, не отводя взгляда, протянул руку и коснулся тёмной линии на скуле, провёл пальцем по узору, по коже, по той самой вечности, которая теперь была и в нём самом. — Красиво, — сказал он тихо. — Очень.       Чуя замер. — Ты... не боишься? — Тебя? — Дазай усмехнулся. — Никогда. И уже говорил это. — Тогда по-другому было. Я не полностью... — А сейчас полностью. — Дазай погладил его по щеке, провёл пальцем по линии, спустился к шее. — И что? Это всё ещё ты. Мой демон. Мой Чуя. Тот, кто кормил меня, когда я был готов умереть под дождём. Тот, кто сидел со мной ночами, когда мне снились кошмары. Тот, кто спас меня, подарил мне вечность.       Чуя смотрел на него долго-долго. — Ты был прекрасен, — добавил Дазай, всё ещё поглаживая его по щеке. — Знаешь, я раньше думал, что истинное обличие демонов — это что-то пугающее. Монстры из легенд, которых надо бояться. А ты... ты просто стал собой. Настоящим. И это красиво.       Чуя смотрел на него так, будто видел впервые. — Ты точно ненормальный. — Твой ненормальный.       А потом крылья исчезли, аура погасла, глаза потускнели до обычного алого, и Чуя шагнул вперёд, прижимаясь к Дазаю, уткнулся лицом ему в плечо, спрятался, как делал только в самые редкие, самые уязвимые моменты. — Идиот, — выдохнул он в плечо. — Твой идиот. — Дазай обнял его в ответ, прижимая к себе. — И теперь я вижу тебя настоящего. И ты всё ещё прекрасен.       Чуя фыркнул, но рук не разжал.

***

      Со временем завсегдатаи бара привыкли к новому статусу Дазая — Гиндзи, который когда-то пытался с ним заигрывать, теперь относился с настороженным уважением, особенно после того, как Дазай пару раз помог ему разобраться с кредиторами, и Дед как-то проговорился за бокалом вина, когда Чуи не было рядом: — Он не просто помог. Он пошёл с ними сам. Сказал: «Покажешь, кто должен». Я думал, он шутит. А он зашёл в тот бар, улыбнулся своей жуткой улыбкой и сказал: «Гиндзи — мой должник. Кто против — тот против меня и Чуи». Деньги нашли за час.       Дед усмехнулся в усы. — А ты говорил — слабый демон.       Дед стал приходить чаще — не только потому, что вино было хорошим, но и чтобы играть с Дазаем в шахматы и обсуждать книги. — Ты изменился, — заметил он однажды, глядя, как Дазай ловко зажигает огонь на пальце, просто так, от нечего делать. — В смысле? — Раньше в тебе была пустота, — Дед пожал плечами, будто говорил о погоде. — Я её видел. У нас, старых, глаз намётан. Ты был как выжженная земля. Всё, что ни посади, не вырастет.       Дазай молчал, слушая. — А теперь... теперь ты живой. Настоящий. В тебе есть свет.       Дазай задумался, провёл пальцем по краю бокала, слушая тонкий звон. — Наверное, — сказал он наконец. — Раньше мне было всё равно. Проснусь — хорошо, не проснусь — тоже хорошо. А теперь есть ради кого просыпаться. — Ради него? — Дед кивнул в сторону Чуи, который как раз выходил из подсобки с ящиком вина. — Ради него. И ради себя. — Дазай улыбнулся. — Впервые в жизни, кажется.       Дед усмехнулся и поднял бокал. — За это стоит выпить. За тех, кто находит свет даже в вечности.       Дазай чокнулся с ним и посмотрел на Чую, тот поймал его взгляд и улыбнулся — редко, но тепло, так, как улыбался только ему, и Дазай подумал: да, это стоило всей боли обращения, всех криков, всего ада, ради этой улыбки — стоило.

***

      Однажды Чуя отлучился в город по делам, оставив Дазая за стойкой одного, и в баре было тихо — только Дед в углу с неизменной трубкой и пара завсегдатаев, которые мирно потягивали вино и не лезли в разговоры, а Дазай протирал бокалы — занятие, которое он давно уже сделал своим ритуалом, в нём было что-то успокаивающее, медитативное.       Дед перебирал струны старой гитары — не играл, просто перебирал, извлекая случайные, ни на что не похожие звуки, и вдруг спросил, не поднимая глаз: — Ты знаешь, каким он был раньше?       Дазай замер — бокал в его руке остановился на полпути. — В смысле? — Когда я впервые его встретил, — Дед усмехнулся в усы. — Это было... ох, лет восемьсот назад. Может, девятьсот. Точно не помню. Для меня время течёт иначе.       Дазай молчал, слушая. — Он был диким. Злым. Убивал всех подряд, не разбирая — людей, демонов, своих, чужих. Просто шёл и уничтожал всё на своём пути. Его боялись. Ненавидели. Хотели уничтожить. — И что ты сделал? — Ничего. — Дед пожал плечами. — Я не герой. Я просто сидел в баре и смотрел, как он проходит мимо. Думал: ещё один сломанный. Ещё один, кого не спасти.       Он помолчал, вспоминая. — А потом появился Кодзу. Демон, старше меня, мудрее. Он увидел в Чуе то, чего не видели другие. Не монстра — сломанного ребёнка. — Учитель? — Ага. Кодзу его приручил. Не сломал, не переделал — приручил. Научил читать, думать, контролировать силу. Двести лет с ним провёл. А когда погиб...       Дед замолчал надолго. — Чуя замкнулся. Стал таким, каким ты его знаешь. Никого не подпускал. Никому не доверял. Пока не появился ты.       Дазай отложил бокал, посмотрел на Деда внимательно. — Почему ты мне это рассказываешь?       Дед поднял глаза — тёмные, древние, полные мудрости, которую не купишь и не выучишь. — Потому что ты первый, кого он впустил. Первый за тысячу лет. Я хочу, чтобы ты понимал, что это значит. Ты для него — не просто любимый человек. Ты — его второй шанс. Надежда на то, что он не зря всё это пережил. Что можно не только убивать, но и любить.       Дазай долго молчал. — Я понимаю, — сказал он наконец. — Я тоже без него... не знаю, кем был бы. Наверное, просто исчез бы. Растворился в пустоте.       Дед кивнул. — Вы хорошая пара, — сказал он просто. — Два сломанных — починили друг друга.       Дазай улыбнулся — светло, открыто, совсем не той кривой усмешкой, которой он встречал мир. — Починили, — согласился он.

***

      Прошёл год после обращения, и они сидели на крыше — старая традиция, которую не отменило ничего, ни новые силы, ни новые возможности, ни новая жизнь. Дазай курил, пуская кольца дыма в звёздное небо, Чуя пил вино из бокала, глядя на город. — Чуя, — позвал Дазай. — М? — Спасибо, что спас меня тогда.       Чуя повернул голову, посмотрел на него. — Ты бы сделал то же самое. — Сделал бы, — согласился Дазай. — Но я не о том. Спасибо, что дал мне шанс. На это.       Он обвёл рукой вокруг — небо, город, их самих. — На вечность с тобой.       Чуя молчал долго, очень долго, а потом поставил бокал, притянул Дазая к себе и поцеловал — крепко, горячо, обещая всё сразу, прошлое, настоящее, будущее, всё, что было, и всё, что ещё будет. — На вечность, — выдохнул он в губы. — Только попробуй сбежать. — Не сбегу. — Дазай улыбнулся в поцелуй. — Твой идиот, помнишь? — Помню. — Чуя усмехнулся. — Мой. Навсегда. — Знаешь, — вдруг сказал Дазай, когда они оторвались друг от друга, — я теперь понимаю, почему ты так боялся меня потерять. — Почему? — Потому что я тоже теперь боюсь. — Дазай посмотрел ему в глаза, и в его глазах горел алый свет — такой же, как у Чуи. — Ты бессмертный. Я бессмертный. Теоретически мы можем потерять друг друга только если кто-то убьёт одного из нас. И мысль об этом... она страшная.       Чуя кивнул. — Я знаю. Я живу с этим тысячу лет. — Но теперь ты живёшь с этим не один. — Дазай взял его за руку, переплетая их пальцы. — Мы будем бояться вместе. И защищать друг друга вместе. И если кто-то придёт — встречать вместе. И если кому-то будет больно — делить боль вместе.       Чуя посмотрел на их переплетённые руки — тысячу лет он держал всё в себе, боль, страх, надежду, отчаяние, а теперь... — Вдвоём легче, — признал он тихо. — Намного. — Дазай чмокнул его в нос. — Особенно когда второй — такой гений, как я.       Чуя фыркнул, готовый привычно огрызнуться, но вместо этого вдруг притянул Дазая ближе и поцеловал сам — долго, нежно, обещая всё, что не мог сказать словами. — Идиот, — выдохнул он, отрываясь. — Твой идиот. Навечно.       Чуя вздохнул и уткнулся носом ему в плечо.       Навечно — это звучало хорошо.

***

Эпилог. Пятьдесят лет спустя

      Бар почти не изменился — те же тёмные деревянные панели, та же стойка, протёртая до блеска за десятилетия, те же бутылки на полках, хотя содержимое менялось, конечно, вслед за модой и доступностью. Разве что Гиндзи перестал влетать в двери, научился входить спокойно, с достоинством, как подобает демону, который уже не молод и не нагл, а просто солиден, а Дед всё так же сидел в углу с неизменной трубкой и бокалом вина, хотя вино теперь ему приносил не Чуя, а Дазай — это стало их маленьким ритуалом. — Ты стал скучным, — заметил Дед, глядя, как Дазай протирает бокалы. — Я стал респектабельным. — Ты стал старым. — Я бессмертный, дед. Мы не стареем. — Духом стареешь, — Дед усмехнулся. — Раньше ты поджигал посетителей за косой взгляд. А теперь? — А теперь я дипломатично прошу их удалиться. — Дазай улыбнулся своей кривой улыбкой. — И поджигаю, только если не понимают по-хорошему.       Дед расхохотался, и в этот момент из подсобки вышел Чуя. — Опять развлекаешься? — спросил он, подходя к стойке. — Общаюсь с древнейшим, — парировал Дазай, кивая на Деда. — Пытаюсь понять, как ему удаётся сохранять бодрость духа через столько тысячелетий. — Ворчать на молодёжь, — ответил Дед, поднимая бокал. — Лучшее средство от старости. Проверено веками.       Чуя фыркнул, подошёл, чмокнул Дазая в щёку — привычно, будто делал это тысячу раз, потому что так и было. — Пошли на крышу. Дождь кончился. — Опять любоваться звёздами? — Дазай приподнял бровь. — Мы это делаем уже пятьдесят лет. — И будем делать ещё пятьсот. — Чуя взял его за руку. — Иди уже.       Дазай улыбнулся и пошёл, и на крыше пахло весной — свежестью, влажной землёй, чем-то живым и новым, город шумел внизу, звёзды горели ярко, как в ту ночь, когда они впервые сидели здесь вместе. — Знаешь, — сказал Дазай, закуривая, — я иногда думаю: если бы я тогда не пошёл в тот переулок, если бы охотники не напали... мы бы всё равно были здесь?       Чуя задумался. — Нет, — сказал он честно. — Ты бы умер. А я бы остался один. И может через сто лет нашёл бы кого-то ещё. Но это был бы не ты.       Дазай кивнул. — Значит, всё правильно. — Всё правильно, — согласился Чуя. — Ты здесь. Я здесь. Остальное не важно.       Они сидели молча, глядя на звёзды — пятьдесят лет это много для человека, для демона только начало, у них было всё время мира, и они знали, на что его потратят.

***

Финальный эпилог. Сто лет после обращения

      В баре играла музыка, Гиндзи, который наконец-то перестал быть молодым и наглым и стал просто солидным демоном средних лет по демоническим меркам, сидел за стойкой и слушал, как Дед рассказывает очередную байку из своей бесконечной жизни — историю эту Гиндзи слышал уже раз двадцать, но всё равно кивал и делал вид, что ему интересно.       Дазай и Чуя стояли на пороге, глядя на эту картину. — Сто лет, — сказал Дазай. — А они всё те же. — А мы?       Дазай повернулся к Чуе, посмотрел в его алые глаза — такие же, как у него самого, только чуть темнее, чуть древнее. — А мы — нет. — Он улыбнулся. — Мы стали лучше.       Чуя фыркнул. — Ты стал наглее. — Я всегда был наглым. Просто теперь у меня есть сила, чтобы это подкреплять. — Идиот. — Твой идиот. — Дазай взял его за руку, переплетая пальцы. — Уже сто лет. И ещё миллион впереди.       Чуя посмотрел на их переплетённые руки, вспомнил ту ночь, тот переулок, ту боль — и улыбнулся. — Миллион, — повторил он. — Звучит неплохо. — Только неплохо? — Хорошо. Очень хорошо.       Дазай чмокнул его в щёку. — Пошли внутрь. Гиндзи, кажется, опять проигрывает Деду в карты. Надо спасать его кошелёк. — Спасать или досматривать? — И то, и другое.       Они шагнули внутрь — в тепло, в свет, в шум голосов, в свою бесконечную жизнь.       Вдвоём.       Навсегда.

Конец бонусной главы.