Тот, кто смеётся над бездной

Он пришёл на закате. Гато сидел в кабинете и перебирал бумаги, хотя толку от них уже давно не было: цифры не складывались, строчки расплывались, и после третьего бокала дешёвого красного всё на столе казалось одинаково бессмысленным. За окном небо тяжело рыжело. Полоса света, упавшая через щель в ставнях, лежала на полу косой раной, и по ней медленно ползла тень от бокала. В коридоре переговаривалась охрана — тот обычный бубнёж, в котором невозможно разобрать слов, но по интонации всегда ясно, что обсуждают жратву или баб. На кухне звякала посуда. Обычный вечер. Последний обычный вечер, хотя этого Гато, разумеется, ещё не знал. Когда дверь кабинета открылась, он поднял голову, ожидая увидеть Зоури или кого-нибудь из амбалов, которые время от времени заглядывали без дела, просто чтобы убедиться, что хозяин на месте. Вместо этого на пороге стоял незнакомец. Первое, что Гато отметил: молодой. Чрезвычайно молодой — лет семнадцать, может, восемнадцать, на той зыбкой границе, где мальчишка уже кончился, а мужчина ещё толком не начался. Среднего роста, худой, с той сухой, поджарой жилистостью, которая бывает не у людей, которые хорошо ели, а у людей, которые много двигались. Одежда тёмная, простого кроя, похожая на ту, что носили двое в плащах, только без капюшона. На шее, под воротом, угадывался край чего-то металлического — цепочка или шнурок, на котором висело что-то, убранное под ткань. Нижняя часть лица была закрыта маской. Из толпы такого не выделишь, в памяти не застрянет — и именно от этой продуманной обыкновенности Гато стало не по себе. Потому что при всей невзрачности в парне было нечто, от чего хотелось отвести глаза. Какая-то выжженная, гладкая пустота за зрачками — будто внутри давно провели генеральную уборку и вынесли всё, что обычно делает человека человеком, а на освободившееся место не поставили ничего. Парень шагнул в кабинет и остановился в двух шагах от стола. Двигался он тихо, мягко, и Гато, повидавший наёмников и головорезов всех мастей, сразу уловил разницу. Его люди ходили тяжело, по-хозяйски, вколачивая подошвы в доски пола. Этот перемещался так, будто пол был для него необязательным элементом и, понадобись, он вполне обошёлся бы воздухом. — Ты от них? — спросил Гато. Голос вышел хриплым, и он откашлялся, злясь на себя за этот звук. Парень кивнул. Коротко, ровно. Ни одного лишнего миллиметра движения. — Кэн. Одно слово. Имя или кличка — Гато было плевать. Главное — это тот, кого обещали прислать. — Садись. — Гато кивнул на стул. Кэн не сел. Остался стоять, и по тому, как он это сделал — спокойно, без позы, без демонстрации, — стало ясно, что садиться он не собирался с самого начала. Он пришёл получить информацию и уйти. Мебель, вино и вежливость были для него таким же пустым шумом, как переговоры охраны в коридоре. Гато проглотил раздражение. Раздражение было привычное, комфортное; он спрятался в него, как в знакомую одежду. — Дом мостостроителя, — начал он, подвигая к себе огрызок карты, на котором утром набросал расположение; чернила расплылись от кольца, оставленного бокалом. — Стоит на сваях, у воды. Крыльцо с навесом, вход один, задняя дверь ведёт к подвалу. Внутри сейчас двое джонинов, трое генинов, сам старик, его дочь и двое детей. Один из джонинов — Хатаке Какаши. Второй — молодой, светловолосый, имени не знаю, но мои люди говорят, что он тоже опасен. Кэн слушал. Глаза двигались по карте медленно, и Гато видел, как он запоминал: внимательно, точно, будто фотографировал каждую линию. Указательный палец правой руки чуть шевельнулся, повторяя изгиб реки на бумаге, — единственное непроизвольное движение за весь разговор. — Генины? — спросил Кэн. Голос тихий, с лёгкой хрипотцой, будто он мало разговаривал и связки отвыкли от работы. — Мальчишки. Один — темноволосый, молчаливый. Второй — блондин, громкий. Девчонка с розовыми волосами. Кэн чуть повёл подбородком. Принял к сведению. По лицу — тому, что было видно над маской — невозможно было понять, произвело ли это на него хоть какое-то впечатление. С тем же успехом ему могли назвать номера складских ячеек. — Мне нужны двое твоих людей. Гато дёрнул щекой. — Найду. — И ещё. Утром, до рассвета, твои люди должны устроить пожар. В посёлке, подальше от дома мостостроителя. Что-нибудь заметное — чтобы дым было видно, чтобы местные забегали. Важно, чтобы кто-нибудь из них прибежал к дому старика за помощью. Шиноби разделятся. Часть уйдёт на пожар. Тогда я войду. Гато смотрел на него и пытался сопоставить два факта, которые отказывались укладываться рядом: возраст, с которого ещё не сошёл последний мальчишеский след, — и спокойствие, с которым обладатель этого возраста планировал нападение на дом, защищённый двумя джонинами Конохи. Голос парня звучал так, будто он обсуждал утренний маршрут доставки. — Ты уверен, что справишься? — вырвалось у Гато раньше, чем он успел подумать, стоит ли это произносить. Кэн поднял на него глаза. Впервые за весь разговор он посмотрел прямо, и от этого взгляда у Гато пересохло во рту. Там, за тёмными зрачками, ничего не шевельнулось: ни обида, ни попытка доказать. Тишина — глубокая, колодезная. Из тех колодцев, в которые давно перестали кидать камни, потому что дна так и не услышали. — Тебе это знать необязательно, — сказал Кэн. Гато промолчал. Спорить расхотелось мгновенно — будто в нём повернули выключатель. — Хорошо, — сказал он, берясь за бокал, чтобы занять руки чем-нибудь знакомым. — Людей дам. Пожар устроят. Когда? — Завтра. На рассвете. — Завтра, — повторил Гато. Вино в бокале качнулось: пальцы дрогнули. — Будет готово. Кэн постоял ещё секунду, глядя на карту, потом повернулся к выходу. Двигался так же мягко, как вошёл, — Гато провожал его взглядом и пытался отделаться от неприятного ощущения, что по его кабинету только что прошла тень, которая из вежливости притворялась человеком. У двери Кэн задержался. Положил ладонь на косяк — правую, пальцы расслаблены, привычный жест, которым проверяют дверной проём перед выходом. Рука оказалась на уровне глаз Гато, и он увидел на тыльной стороне кисти, между большим и указательным пальцем, тёмное пятно. Вытянутое, похожее на каплю. Родимое. Мелочь. Из тех, что в другой ситуации не зацепили бы взгляд. Но Гато зацепился — возможно, потому, что всё остальное в этом парне было настолько ровным, пустым, отшлифованным, что единственная живая метка на коже казалась чужеродной. Изъян на отполированной поверхности, который притягивает глаз именно потому, что вокруг — ничего. Кэн вышел. Дверь закрылась за ним так тихо, что Гато не услышал щелчка. Он просидел за столом ещё минут пять, глядя на пятно вина, расплывшееся по карте, — бурая клякса, медленно съедавшая чернильную линию берега. Бокал грелся в ладони, кислятина из него давно перестала быть вкусом и стала просто привычкой, рефлексом, чем-то для рук. За окном закат догорел, и кабинет погрузился в густые сумерки, сквозь которые белели стопки бумаг, казавшиеся теперь похожими на надгробия. Охрана в коридоре продолжала бубнить, на кухне всё ещё звякало, и всё это звучало настолько обычно, настолько буднично, что от контраста с тем, что только что произошло за этим столом, у Гато заломило в висках. Он допил вино, поставил бокал и вытер рот тыльной стороной ладони. Пальцы всё ещё подрагивали.

***

Река появилась из тумана внезапно: широкая, тёмная, с мутной водой, которая несла по поверхности клочья пены и мелкий мусор — обломок доски, скрученный лист, что-то похожее на тряпку. Берег здесь был низкий, заросший осокой и камышом; от воды тянуло тяжёлым, застоялым духом ила и прелой листвы, и этот запах лез в ноздри и оседал на языке так, что хотелось сплюнуть. Где-то впереди, за рекой, начиналась Страна Волн — уже не формально, а по-настоящему: другой воздух, другая земля, другой запах. Мамору остановился у кромки и посмотрел на противоположный берег. Туман стоял плотно, матово-серый; в нём терялись очертания деревьев, сливаясь в одну сплошную размытую стену, похожую на мокрую акварель, которую кто-то провёл ладонью. Вода между берегами двигалась лениво, но течение было ощутимым: водовороты закручивались у торчащих из воды коряг, а листья, прибитые к камням, уносило прочь за считаные секунды. Анко вышла к берегу следом и присвистнула. — Уютное местечко. Прямо как с открытки. Мамору промолчал. Он слушал. Что-то в тумане сидело неправильно. Слишком плотный для этого времени суток, слишком ровный — будто кто-то разложил его по берегу аккуратным слоем, как белую скатерть. Птицы, которые должны были орать здесь с рассвета, молчали. И запах — кроме обычного речного духа в воздухе стоял ещё один, еле уловимый, кисловатый, похожий на остатки сгоревшей бумаги. Мелочь, которую большинство людей списало бы на костёр где-нибудь вверх по течению. Мамору не списал. — Анко, — сказал он тихо. Она уже поняла. Он видел это по тому, как сместилась её стойка: вес ушёл на переднюю ногу, рука скользнула к сумке с оружием, глаза сузились. Все признаки бойца, которому только что сообщили новость, которую он уже знал. — Вижу, — ответила она одними губами. Из тумана вышли трое. Медленно, уверенно, с тем особенным спокойствием, которое бывает у людей, знающих, что их ждут, и нисколько этим не обеспокоенных. Тёмные плащи, глубокие капюшоны. Двое мужчин и женщина — это Мамору определил по сложению, потому что лица под капюшонами терялись в тени. У переднего на груди, в прорези плаща, висел амулет: тусклый металл, знакомая форма. Круг с треугольником внутри. Руки Мамору похолодели. Он почувствовал это отстранённо, как врач, фиксирующий симптом: пальцы онемели, кровь отхлынула от кистей, ладони стали влажными. Тело уже знало то, что голова ещё формулировала. — Вы только посмотрите, — протянул передний. Голос глухой, с ленивой хрипотцой, как у человека, которому всё вокруг казалось умеренно забавным. — Ещё двое коноховцев. Старейшина оказался прав — стоило проверить дорогу. Второй — массивный, с широкими плечами, натягивающими плащ, — хмыкнул. — Подкрепление. Далеко же вы забрались от своей уютной деревни. Женщина молчала. Она стояла чуть в стороне, руки спрятаны в рукавах, и неподвижность её была того сорта, который скрывает не расслабленность, а сжатую до предела пружину. Мамору смотрел на них, и внутри происходило то, что со стороны выглядело как сосредоточенность, а на деле было совсем другим. Холод, начавшийся в пальцах, пополз вверх по предплечьям, к плечам, к горлу. Эти люди носили тот же символ. Ту же одежду. Двигались с той же спокойной уверенностью фанатиков, которые верят, что смерть — это услуга, а чужая боль — форма молитвы. Они были из той же организации, что и те — четыре года назад — на поляне. И любой из них мог знать. Мысль скользнула сама — ледяная, непрошенная, — и Мамору не успел её остановить: а вдруг они знают. Вдруг тот, кто убил Тоши, рассказал. Вдруг тот, кто унёс Аято, упомянул между делом, на привале, с хохотом, заглушаемым потрескиванием костра: «Там был ещё один. Джонин. Стоял в пятнадцати шагах и смотрел. Мы его даже трогать не стали — он и сам всё для нас сделал». Может, это стало байкой. Может, прямо сейчас кто-то из этих троих посмотрит на него внимательнее и скажет: «А мы тебя помним». Передний шагнул ближе. Туман за его спиной шевельнулся, будто провожая. — Джашин-сама сегодня щедр, — сказал он, и в голосе прорезалось что-то маслянистое, сытое. — Две жертвы на одной дороге. Хорошее утро. — Ну это мы ещё посмотрим, кто тут жертва, — бросила Анко и атаковала первой. Она сорвалась с места, как змея из засады — вперёд, вниз, с разворотом, вкладывая в первый удар всю инерцию разгона. Кунай в правой руке, левая уже складывает печать. Передний отпрыгнул, но Анко его не преследовала: она целилась во второго, в массивного, который стоял правее и среагировал на долю секунды позже. Лезвие чиркнуло по предплечью, вспоров ткань плаща. Кровь брызнула — тёмная, густая. Джашинист посмотрел на порез с выражением лёгкого любопытства, будто обнаружил на рубашке незнакомое пятно, — и рассмеялся. Этот смех. Мамору двигался уже на автомате: кунай в правой, стойка, перехват дистанции. Тело работало само, по протоколу, вбитому десятью годами тренировок, и ему оставалось только не мешать. Женщина кинулась на него молча, с коротким серповидным клинком в каждой руке. Работала она быстро, грязно, с бешеной настырностью, которая компенсировала нехватку техники, — ей было плевать на защиту, она хотела дотянуться. Мамору принял первый удар на лезвие, почувствовав, как сталь пропела у самого уха, перехватил запястье, вывернул, ударил коленом в корпус. Женщина согнулась, выронила серп; он добил кунаем в шею, под челюсть, — одним коротким движением, от которого рука дёрнулась и сразу затихла. Тело упало к его ногам. Кровь выплеснулась на траву горячей, тёмной волной, растекаясь между стеблями осоки. Мамору выдернул кунай и развернулся ко второму бою. И тогда услышал снова. Смех. Массивный джашинист хохотал. Анко уже достала его дважды — плечо и бедро, оба пореза глубокие, — а он стоял и смеялся, раскинув руки, с кровью, стекавшей по пальцам и капавшей с них в траву, и запрокинув голову так, что капюшон упал на плечи. Лицо под ним оказалось широким, грубым, с белёсыми глазами и ртом, растянутым в гримасе, от которой хотелось отвернуться. Он смеялся так, будто каждая рана была подарком. Будто каждый порез приближал его к чему-то, чего нормальный человек даже вообразить не способен, и он был благодарен. Этот смех — булькающий, мокрый, захлёбывающийся собственной радостью — лёг на память Мамору, как раскалённое клеймо. Потому что четыре года назад, на поляне, тот, кто стоял перед Тоши, смеялся так же. Та же интонация, тот же звук, та же сытая, ленивая радость от чужой агонии. Будто их учили в одном месте. Будто это было частью обряда — смеяться, пока перед тобой умирает ребёнок. Мамору стиснул зубы и бросился к нему. Передний — тот, что говорил первым — перехватил его на полпути. Удар жёсткий, прямой, без хитростей. Мамору принял на предплечье, развернулся для контратаки и тут же ушёл от второго выпада: кунай прошёл у самого горла, и он почувствовал движение воздуха на кадыке. Джашинист дрался плотно, цепко, держась на ближней дистанции, и двигался с координацией, которая выдавала не только фанатизм, но и подготовку. Мамору работал жёстко, вбивая в каждое движение больше силы, чем требовалось, добивая быстрее, чем нужно. Он понимал это, чувствовал, как тело перерасходует энергию, как движения теряют экономность, — но остановиться не мог. Каждый живой сектант был угрозой, и угроза была не в клинках. Угроза была в том, что они могли сказать. Анко рядом вела свой бой. Массивный регенерировал: Мамору видел это краем глаза — порез на плече, который минуту назад сочился кровью, уже затягивался розовой влажной плёнкой, блестевшей на свету, как сырое мясо. Анко это тоже заметила и перестроилась: теперь она била точнее, целя в суставы, в горло — туда, где регенерация замедлена или бесполезна. Змеиные техники пошли в ход: из рукава метнулась тонкая чёрная тварь, обвилась вокруг запястья джашиниста и впрыснула яд. Тот зашипел, дёрнулся — но продолжал переть вперёд с той же безумной ухмылкой, как слепой зверь, которому перерезали сухожилия, а он всё равно отказывается падать. Мамору перехватил своего на встречном: кунай на кунай, скрутка кисти, рывок вниз. Лезвие прошло по рёбрам — длинно, глубоко. Джашинист поперхнулся, отшатнулся на шаг; Мамору ударил ещё раз — в печень, потом в горло. Третий удар был лишним: тело уже оседало, — но рука довела движение до конца, и сталь вошла в плоть с тем характерным мягким сопротивлением, после которого обратно вытаскивать приходится с усилием. Он выдернул кунай. Джашинист лежал на траве, дёргаясь в конвульсиях. Даже сейчас, с перерезанным горлом и распоротым боком, глаза у него были открыты, и губы шевелились, складывая то ли молитву, то ли проклятие. На губах дёргалась улыбка — кривая, булькающая, застывающая, — будто даже умирать ему было в удовольствие. Хрип прекратился. Тело затихло. Улыбка на мёртвом лице осталась — такая же, как та, четыре года назад. Другой человек, другое место, а выражение — будто их штамповали по одному лекалу. Мамору продолжал стоять над ним. За спиной Анко рычала: массивный джашинист, несмотря на яд и раны, всё ещё держался на ногах, и бой превращался в ту грязную, вязкую возню, где побеждает тот, у кого дольше хватит дыхания. Мамору развернулся и пошёл к ним. Массивный увидел его, отмахнулся от Анко и рванулся навстречу. Плащ хлестнул по воздуху, и джашинист пошёл в замах — широкий, размашистый, с разворотом всего корпуса. И Мамору увидел. Ракурс. Замах. Поворот плеча. Плащ, вздувшийся на секунду чёрным крылом. Движение руки сверху вниз, с тем коротким доворотом кисти, который вкладывает в удар весь вес тела. Другое лицо, другой человек, другое место и другое время. Но движение было тем же. В точности. Будто кто-то перерисовал тот удар — тот самый, четырёхлетней давности, вспоровший живот Тоши, — и вставил его в настоящее, в эту секунду, в этот туман. Тело отключилось. Это произошло мгновенно — как перегоревший предохранитель. Мышцы, которые секунду назад работали на полную, окаменели; между командой мозга и движением вбили клин. Ноги перестали слушаться. Рука с кунаем застыла на половине блока. Он видел удар, видел лезвие, идущее к нему по дуге, — и ничего не мог сделать, потому что перед глазами стояла поляна, стоял Тоши, и сенбон боли прошил его от затылка до поясницы. Кунай джашиниста вошёл ему в бок. Чуть ниже рёбер, с правой стороны. Почти там же, где четыре года назад его достали в первый раз, — и от этого совпадения к горлу подкатило так, что Мамору чуть не согнулся пополам. Боль была яркая, горячая, знакомая, — и она же вытащила его из ступора, рывком, как ведро ледяной воды на голову спящего. Он дёрнулся в сторону, разрывая дистанцию. Кровь побежала по поясу, пропитывая ткань. Джашинист шагнул следом, занося руку для второго удара, — и сенбон вонзился ему в глаз. Анко стояла в пяти шагах, рука вытянута после броска, волосы прилипли ко лбу. Второй сенбон она отправила в шею, третий — в висок. Массивный качнулся, как подрубленное дерево, простоял ещё секунду на одних рефлексах — пальцы скребли воздух, рот открывался и закрывался — и рухнул лицом в мокрую траву. Тело дёрнулось. Затихло. Тишина легла на берег, как мокрая тряпка. Только река продолжала двигаться — лениво, равнодушно, — унося по течению бурую пену, расползшуюся от берега, где трава уже пропиталась кровью и потемнела. Туман начал рваться клочьями, открывая серое утреннее небо и тёмные силуэты деревьев на том берегу. Мамору стоял, прижав ладонь к ране. Кровь текла сквозь пальцы — тёплая, густая. Тот же бок. Та же сторона. Мир издевался над ним с настойчивостью, на которую способна только настоящая жизнь. Руки тряслись. Он попытался убрать кунай в подсумок и промахнулся: лезвие звякнуло о застёжку и едва не выпало. Он перехватил его, сунул на место со второй попытки и сжал пальцы в кулак, пряча дрожь. Анко подошла. Дышала тяжело, но ровно — боец после хорошей работы, а не человек на грани. На левом предплечье у неё тянулся порез, неглубокий, уже подсыхающий. На скуле — свежая ссадина поверх вчерашней. — Дай посмотрю, — сказала она, кивнув на его бок. Мамору отнял руку. Анко присела, раздвинула ткань жилета и осмотрела рану с деловитостью человека, для которого чужая кровь давно перестала быть чем-то из ряда вон. — Глубоко, но мышцы целы. Артерию не задел. Она уже доставала бинт. Мамору стоял и смотрел на трупы у реки. Три тела в тёмных плащах на мокрой траве. Один с перерезанным горлом, второй с тремя сенбонами в голове, женщина с кунаем в шее. Кровь у всех троих была одного цвета — тёмная, густая, с тем странным металлическим привкусом в воздухе, который Мамору помнил по поляне. Будто в их жилах текло что-то чуть другое, чем у нормальных людей. Анко перевязала его быстро, по-солдатски, затянув узел с той привычной жёсткостью, которая означала «хватит кровить, пора идти». — Регенерация, — сказала она, распрямившись и скрестив руки. — Тот здоровый: я достала его в плечо и бедро на первых секундах. Через минуту плечо уже затягивалось. Болевой порог — считай, отсутствует. Он смеялся, когда я ему змею в руку всадила. Она пнула носком сандалии край плаща мёртвого. — Но техника средняя. Координация приличная, выучка есть, а чакра слабая, и дзюцу — ни одного серьёзного. Расходники. Их послали задержать и потрепать, а если повезёт — убить. Основные силы где-то в другом месте. Мамору слушал, и каждое слово ложилось рядом с тем, что он знал и не мог рассказать никому. Регенерация. Нечувствительность к боли. Смех. Вот, значит, как выглядели рядовые бойцы того, что четыре года назад растоптало его жизнь. Он пытался слушать профессионально — как джонин, получающий оперативную информацию. Получалось плохо. — Они знали, что мы идём, — добавила Анко, и голос стал серьёзнее. — Выставили заслон на переправе. Значит, у культа есть разведка, или кто-то в цепочке слил информацию. — Или они просто прикрывают подходы, — сказал Мамору. Голос вышел ровным, и он сам удивился этому, потому что внутри всё ходило ходуном. Анко бросила на него взгляд. Быстрый, цепкий, профессиональный — из тех, от которых ничего не укроется. — Ты в порядке? — Да. Ложь далась легко. Она всегда давалась ему легко: это была его лучшая техника, единственная, которую он освоил до совершенства за четыре года ежедневной практики. Анко смотрела на него ещё секунду. По её лицу было видно, что она не поверила, — но решила, что спорить прямо сейчас с раненым, белым как штукатурка напарником было бы не лучшей тактикой. — Тогда двигаем. Если это заслон, значит, в Стране Волн дела ещё хуже, чем мы думали. И те, кого мы идём подкреплять, ждут нас уже давно. Мамору кивнул. Перешагнул через тело джашиниста у ног — аккуратно, стараясь не наступить в растекающуюся лужу, — и пошёл к воде. Рана на боку при каждом шаге отзывалась резкой, пронизывающей болью. Он использовал её так же, как Акира использовал свою на тех камнях у поместья: как якорь. Пока болит — значит, живой. Пока живой — значит, можно идти. Они вошли в реку. Вода была холодной — мутная, тяжёлая, — она забралась под одежду мгновенно и потянула вниз. Анко плыла впереди, рассекая течение резкими гребками. Мамору — за ней, одной рукой, потому что вторую прижимал к перевязке, чтобы не размочить бинт. На другом берегу они вышли на землю Страны Волн. Здесь пахло иначе: солью, тухлой рыбой, угольным дымом и той особенной нищетой, которая имеет собственный запах — кислый, застарелый, впитавшийся в доски и землю. Анко отряхнулась, выжала волосы и посмотрела на Мамору. — До посёлка ещё пара часов. Выдержишь? — Выдержу. Она кивнула и пошла вперёд. Мамору двинулся следом. В голове стоял смех. Мокрый, булькающий, радостный. Тот самый. С поляны. Четыре года назад он тоже стоял и слушал.

***

Утро пришло тихое, серое, с низкими облаками и запахом сырости, который в последние дни стал настолько привычным, что перестал восприниматься как запах и превратился просто в свойство воздуха. В доме Тазуны шла обычная утренняя возня: Цунами гремела котелками на кухне, где-то скрипнула половица под чьей-то босой ногой, а найденный вчерашним утром мальчик занимал футон в маленькой комнате под крышей. Сакура вчера перед сном промыла ему ссадины, проверила затылок и велела разбудить её, если начнётся жар или рвота. Жара пока не было — только тяжёлый сон, редкий вздрагивающий вдох и руки, которые даже в забытьи держались близко к телу, будто ожидая новой опасности. Акира сидел у окна и смотрел на настилы. Бок уже почти не беспокоил, плечо тянуло только при резких движениях. Тело восстанавливалось быстрее, чем положено, — система держала слово, хотя Акира давно перестал быть ей за это благодарным. Восстановление означало, что скоро придётся снова лезть туда, где его попытаются убить. Единственная разница с прошлым разом была в том, что теперь он точно знал — куда. Какаши сидел у перегородки, с книгой на колене и чашкой чая, от которой давно перестал подниматься пар. Он читал — или делал вид, что читает, — и время от времени поднимал глаз, проверяя окно, дверь, Акиру. Привычный утренний ритуал, в котором лениво шуршащие страницы были такой же частью охраны периметра, как кунай в подсумке. Саске спустился по лестнице молча, уже одетый, и занял привычное место у стены. Наруто ввалился на кухню следом: растрёпанный, со следом от простыни на шее и таким голодным выражением на лице, будто его не кормили неделю. — Цунами-сан, пахнет просто потрясающе, даттебаё! — заявил он с порога, заглядывая в котёл так, словно мог ускорить завтрак силой взгляда. — Сначала умойся как человек, — сказала Цунами, не оборачиваясь. — Я уже! — Тогда садись. Наруто плюхнулся рядом с Саске и принялся возиться с рукавом. Сакура появилась позже всех, осторожно вращая раненым плечом — разрабатывала, как Акира показал. Лицо сосредоточенное, губы поджаты. В последние дни она стала тише, и в этой тишине чувствовалась работа: она думала, считала, складывала. Генин, который взрослел в реальном времени, на глазах. Тазуна сидел на веранде, строгая что-то ножом из обрезка доски. По привычке, от нечего делать: к мосту его не пускали, а руки требовали работы. Инари рядом ковырял ногтем трещину в перилах и молчал — в последние дни он стал молчаливее обычного, и это было заметнее, чем его обычное нытьё. Обычное утро. Такое же, как три предыдущих. Акира посмотрел на облака, потом на Какаши, потом снова на настилы. Четвёртый день ожидания. Паккун, вернувшись, сказал, что поддержка должна прибыть скоро. Значит, где-то на дороге к ним уже шли Мамору и Анко. Где-то в поместье на склоне джашинисты готовили свой обряд. А здесь, в доме на сваях, пятеро шиноби, старик, женщина и двое детей ждали рассвета, который выглядел точно так же, как вчерашний. Крик они услышали одновременно. Далёкий, рваный, перекрытый стуком босых ног по мокрым доскам. Кто-то бежал по настилам со стороны нижнего яруса — бежал так, как бегут люди, которым некогда выбирать дорогу и не до того, как они выглядят. Акира поднялся ещё до того, как звук оформился в слова. Какаши закрыл книгу — этот щелчок обложки был громче крика. Мужчина выскочил из-за угла и едва не свалился с настила, поскользнувшись на мокрых досках. Тощий, в рыбацкой куртке, босой. Лицо перекошено, глаза бешеные — белки видны вокруг радужек. Он увидел дом Тазуны, точнее, шиноби на веранде, и рванул к крыльцу. — Пожар! — выдохнул он, хватаясь за перила так, что костяшки побелели. — У нижних дворов! Сарай Кенмы горит, огонь уже на крышу соседней хижины перекинулся! Там люди, там дети, помогите! Тазуна вскочил. — Кенмы? Это же рядом с… — Там три дома стоят вплотную! — мужчина задыхался, слова вылетали кусками. — Если перекинется — полквартала сгорит! Воды нет, колодец далеко, мы не справимся! Какаши уже стоял в дверях. Глаз скользнул по мужчине — быстро, оценивающе — потом по направлению, откуда тот прибежал. Над крышами нижнего яруса, далеко, у самого края посёлка, поднимался столб дыма. Густой, тёмный, жирный — так горит дерево, пропитанное маслом или смолой. Не так горит случайный сарай от перевёрнутой лампы. — Акира, — сказал Какаши. Их взгляды встретились. Одна секунда — и в ней уместилось всё. Акира видел то же, что и Какаши: дым слишком густой для случайного возгорания. Время — раннее утро, печи ещё не топят в полную силу. Расстояние — нижние дворы, на противоположном конце посёлка от дома Тазуны. Максимально далеко. Всё это складывалось в картину, которая нравилась ему примерно так же, как зубная боль. — Может быть отвлечением, — тихо сказал Акира. — Может, — ответил Какаши так же тихо. — А может, через десять минут там сгорят люди. В этом была вся паршивость ситуации. Если ловушка — уходить нельзя. Если настоящий пожар — не уходить нельзя тоже. И решать нужно было прямо сейчас, пока столб дыма рос и густел. — Я остаюсь, — сказал Акира. Какаши кивнул — коротко, как человек, который уже просчитал расклад и пришёл к тому же выводу. — Наруто, Сакура — со мной. Наруто: мне нужны твои клоны для тушения. Сакура — эвакуация жителей, осмотр пострадавших. Саске — остаёшься с Акирой. Дом, семья, Коута. Никто за порог. Наруто вскочил мгновенно. На лице мелькнуло что-то вроде облегчения: наконец-то дело, наконец-то бежать куда-то и делать что-то руками, а не гнить от бессилия в четырёх стенах. — Понял, Какаши-сенсей! Сакура уже затягивала сумку с медикаментами. Плечо дало о себе знать — она поморщилась, но промолчала. Тазуна рванулся к двери. — Я тоже иду! Это мои соседи, я… — Тазуна-сан, — голос Какаши был спокоен, и именно от этого спокойствия старик осёкся на полуслове. — Вы остаётесь. Это приказ. Тазуна стиснул зубы. Желваки ходили ходуном. Но он посмотрел на Какаши, потом на Акиру, потом на внука, стоящего в дверном проёме с белым лицом, — и сел обратно на веранду так тяжело, будто из него вынули что-то несущее. Какаши повернулся к Акире. Последний взгляд — быстрый, плотный, в котором уместилось всё, что они оба думали и боялись. Ловушка. Разделение. Дом без прикрытия. — Будь осторожен, — сказал Какаши. — И вы, семпай. Какаши, Наруто и Сакура сорвались с крыльца и ушли по настилам — быстро, собранно, тремя тенями на фоне серого утра. Через несколько секунд их поглотили ряды домов, и только стук шагов по мокрым доскам ещё долетал, затихая. Акира стоял на веранде. Рука на рукояти катаны. Бок кольнул — привычно, тупо, как напоминание. Саске вышел и встал рядом. Молча, руки в карманах, взгляд на настилах. — Оба входа, — сказал ему Акира. — Ты — задняя дверь. Я — передняя. Увидишь что-нибудь — кричи. Саске кивнул и ушёл внутрь. Акира остался на крыльце. Столб дыма стал шире; ветер с моря гнал его в сторону, размазывая по небу тёмной полосой. Где-то там Наруто уже ставил клонов, Сакура выводила людей, Какаши бил суйтоном. Здесь — тишина. Дом на сваях, плеск воды внизу, Цунами, прижимающая к себе Инари, Коута в комнате наверху, Тазуна с побелевшими костяшками. Минуты тянулись. Медленно, одна за другой, и каждая была длиннее предыдущей.

***

Дым увидели ещё на подходе — чёрный, маслянистый, поднимающийся над крышами рваным столбом. Потом ударил запах: горящее дерево, палёная смола, расплавленная кровельная дрянь, от которой слезились глаза и першило в горле так, будто внутри поселился ёж. Какаши перемахнул через последний ряд крыш и спрыгнул на настил. Сарай полыхал вовсю. Пламя вылезало из-под крыши рыжими языками, обшивка трещала, на земле вокруг темнели лужи расплавленной смолы, шипевшие и плевавшиеся от воды, которую кто-то плескал из вёдер. Рядом, в трёх шагах, стена соседнего дома уже дымилась: краска вздулась пузырями, доски потемнели, из щелей тянулись тонкие нити белого дыма. Ещё минута — и загорится. Перед домом метались люди. Женщина с ребёнком на руках, старик, который пытался дотянуться ведром до бочки с водой и промахивался трясущимися руками. Кто-то кричал за стеной, надрывая горло. Двое мужчин передавали вёдра от дальнего колодца, но цепочка была слишком короткой и слишком медленной — они заливали бочками то, что требовало реки. — Наруто! — Кагэ Буншин но дзюцу! Настил заполнился оранжевыми куртками. Двадцать клонов — разом, так плотно, что на секунду показалось, будто весь квартал стал блондином в грязных сандалиях. Наруто орал команды самому себе, клоны орали в ответ, и в этом хаосе была своя странная, безупречно работающая логика: пятеро рванули к колодцу, выстроившись в цепочку, и вёдра полетели по рукам с бешеной скоростью. Ещё пятеро начали оттаскивать от стен горящего сарая всё горючее: ящики, доски, мотки верёвки, чьи-то корзины. Остальные побежали к домам — стучать в двери, вытаскивать тех, кто ещё не проснулся. Какаши сложил печати. — Суйтон. Суйдзинхэки. Стена воды поднялась отовсюду, откуда её можно было собрать, — из бочек, из луж, из остатков дождевой воды в щелях между досками. Мутная, тяжёлая волна обрушилась на горящую крышу; пламя осело с протяжным шипением, выбросив облако белого пара и горячего пепла. Раскалённые доски зашкворчали, потрескались, осели. Сакура уже была среди людей. Перехватила женщину с ребёнком, отвела в сторону, осмотрела — дыхание, ожоги, — переключилась на старика, который надышался дымом и кашлял так, что сгибался пополам. Руки у неё двигались уверенно, голос звучал твёрдо: «дышите, медленно, вот так, держитесь за меня». Раненое плечо она игнорировала, хотя при каждом движении по лицу пробегала тень — короткая гримаса, которую она давила, прежде чем та успевала оформиться. Между клонами Наруто метались жители — растерянные, напуганные, в ночных рубахах, босиком. Женщина рыдала, прижимая к себе кошку, которая извивалась и шипела. Мужчина с обожжённой рукой сидел на краю настила и тупо смотрел на волдыри. Двое детей стояли в луже, вцепившись друг в друга, и молчали — до тех пор, пока Сакура не присела перед ними, не заговорила мягко, и тогда девочка заплакала: громко, навзрыд, с тем облегчением, которое приходит, когда рядом появляется кто-то взрослый и берёт на себя всё, что ты не можешь удержать. Огонь добили за следующие десять минут. Клоны заливали тлеющие доски, оттаскивали обугленные балки, проверяли соседние стены. Какаши ударил суйтоном ещё раз — точечно, по кровле соседнего дома. Пламя, едва начавшееся, потухло. Когда дым поредел и на месте сарая осталась дымящаяся куча чёрных обломков, Какаши опустил руки и оглядел квартал. Стены соседнего дома обгорели снаружи, но выстояли. Остальные — целы. Люди — живы. Обожжённая рука, надышавшийся дымом старик, ссадины и паника. Паршиво, но терпимо. Сакура подошла к нему, вытирая копоть тыльной стороной ладони. Руки у неё были чёрные до локтей, волосы прилипли ко лбу, на щеке — размазанная полоса сажи. — Никто серьёзно не пострадал, — доложила она. — Старик надышался, ему уже лучше. Обожжённую руку обработала, вскрывать рано. Дети в порядке, просто напуганы. Какаши кивнул. Потом Сакура нахмурилась и наклонилась ближе. — Какаши-сенсей, — сказала она тише. — Этот пожар… сарай был пустой. Я спросила у соседки: там полгода ничего не хранят, с тех пор как крыша потекла. Внутри нечему было загореться так быстро. И ни одна из женщин не видела, как начался огонь. Говорят — вспыхнуло разом, будто кто-то плеснул маслом. Какаши стоял неподвижно. Ветер шевелил седые волосы над протектором, и лицо под маской казалось высеченным из камня. Пустой сарай. Мгновенное возгорание. Никто не видел начала. Масло или смола, разлитые заранее. Паника. И этот кто-то — мужчина в рыбацкой куртке — побежал за помощью не к соседям, не к рыбакам, а через весь посёлок, прямо к шиноби Конохи. Он увидел всю картину разом — ту, которую прозевал двадцать минут назад, потому что горящий дом и кричащие люди заслонили очевидное. Огонь был подстроен. Расстояние от дома Тазуны — максимальное. Время — утро, когда вся команда в сборе. Ловушка, рассчитанная ровно на одно: разделить их. — Возвращаемся, — сказал он. — Сейчас. Голос был таким, что Наруто, стоявший в десяти шагах и ругавшийся с собственным клоном из-за перевёрнутого ведра, замолк на полуслове. Сакура побледнела — она поняла мгновенно, по лицу, по голосу, по тому, как он уже двинулся с места, не договорив. — Клоны — распустить. Бежим. Наруто сложил печать; двадцать копий лопнули разом, с хлопком вытесненного воздуха, и настил опустел так резко, что жители шарахнулись в стороны. Наруто рванул за Какаши, Сакура следом, придерживая сумку одной рукой. Они бежали через посёлок, перепрыгивая перекрёстки, срезая по крышам. Мокрые доски скользили под ногами, ветер бил в лицо солью и дымом. Какаши впереди двигался рывками, на пределе, вкладывая чакру в каждый шаг, — так он двигался только тогда, когда секунды стоили жизней. Наруто за ним, с лицом, на котором облегчение от сделанной работы сменялось чем-то другим — холодным, тяжёлым, растущим с каждым прыжком. Сакура замыкала, стиснув зубы, игнорируя плечо. Дом Тазуны показался за последним поворотом. Тихий. Слишком тихий. Дверь была открыта.

***

Прошло десять минут. Может, пятнадцать. Акира не считал. Время после ухода Какаши стало вязким, густым, и каждая минута тянулась, как мёд с ложки. Столб дыма над нижним ярусом разросся, расплылся по небу чёрной кляксой. Ветер с моря гнал его в сторону, и запах палёного дерева добирался даже сюда, ложился на язык горьковатым осадком. Акира стоял у входной двери, привалившись плечом к косяку. Катана на поясе, кунай в подсумке. Глаза обшаривали настилы, проёмы между домами, каждую тень, каждое движение. Посёлок притих — то ли из-за пожара, то ли из-за утренней сырости, то ли просто потому, что Страна Волн давно научилась замирать, когда в воздухе пахнет бедой. За спиной Цунами ходила по кухне мелкими быстрыми шагами: наливала воду, ставила, переставляла, двигала посуду. То, что делают женщины, когда рукам нужно занятие, иначе они начнут дрожать. Инари сидел на стульчике, колени были прижаты к подбородку. Тазуна на веранде у задней стены, там, где Саске мог его видеть. Саске дежурил у задней двери молча, и от его молчания в доме было тише, чем от тишины. Стоял, прислонившись к стене, руки вдоль тела, глаза полуприкрыты — но пальцы чуть подрагивали. Генин был на взводе, хотя прыгать пока было некуда. Минуты сочились. Акира поймал себя на том, что считает удары собственного сердца. Многовато для стоящего на месте джонина. Он заставил себя выровнять дыхание, расслабить плечи, отпустить рукоять катаны, за которую взялся сам того не заметив. Тело знало то, чего голова ещё не могла сформулировать. Потом внизу, под настилом, плеснула вода. Сильнее, чем от обычной волны. Как будто кто-то оттолкнулся от сваи. Акира качнулся от косяка — и мир сорвался. Окно в боковой стене взорвалось внутрь: рама, стекло, ставни влетели в комнату одним мутным потоком осколков и щепы. Следом через проём ввалился человек — тяжёлый, широкий, с коротким мечом в руке. Второй — мельче, быстрее — влетел через заднюю дверь, сбив Саске с позиции плечом. И между ними, через переднюю дверь, вошёл третий. Вошёл — именно вошёл, а не ворвался. Спокойно, ровно, с той выверенной мягкостью, которая говорит об уровне подготовки больше, чем любая демонстрация силы. Тёмная одежда, маска на нижней части лица, капюшон откинут. На груди, в прорези ворота, тускло блеснул металл — край амулета. Знакомая форма. Круг. Треугольник. Джашинист. У Акиры внутри всё собралось в одну жёсткую точку. Рука нашла рукоять катаны раньше, чем мысль оформилась в слово. Тело перешло в тот режим, где всё лишнее отключается, а остаётся только дистанция, угол, противник. — Саске! — крикнул он, уже двигаясь навстречу. — Бандиты — твои! Саске, отлетевший к стене, уже был на ногах. Шаринган вспыхнул — два красных огня в полумраке комнаты. Первый — здоровый, с мечом — ломанулся к кухне, к Цунами; Саске метнул в него кунай, заставив отшатнуться и сменить траекторию. Акира принял замаскированного на себя. Первый обмен был быстрым — катана против кунаев, две секунды чистого контакта, — и оба отскочили. Замаскированный ушёл влево, пропуская лезвие у плеча, и тут же пошёл в контратаку: низко, по коленям, с доворотом корпуса, утащившим его из-под следующего взмаха. Быстрый. Очень быстрый. Работал чисто, экономно — каждое движение ровно такое, какое нужно, и ни миллиметра лишнего. Будто ему на каждый жест выделяли точный бюджет энергии, и он ни разу не вышел за рамки. Акира перестроился, сместил центр тяжести и атаковал серией: три удара подряд, с нарастающим темпом. Замаскированный принял первый, ушёл от второго, а третий погасил перекрёстным блоком двух кунаев. Сталь заскрежетала, искры брызнули в полумраке. Они стояли вплотную, лезвие к лезвию, и Акира смотрел в глаза над маской. Тёмные, глубоко посаженные, совершенно спокойные. В них было что-то, от чего по затылку прошёл холодок. Акира списал это на адреналин. Замаскированный толкнул его и снова ушёл в сторону. Движение было текучее, мягкое, с тем особенным перекатом стопы, который… Что-то шевельнулось. Глубоко, на том уровне, где память тела живёт отдельно от сознания и хранит вещи, которых Макс никогда не знал, а Акира давно забыл. Перекат стопы. Смещение оси. Привычка разворачиваться через правое плечо, подставляя спину на долю секунды — рискованный финт, который работал только у тех, кто был достаточно быстр, чтобы закрыть это окно раньше, чем в него влетит лезвие. Акира знал это движение. Мысль пришла и ушла, оставив зудящее ощущение — как заноза, которую нельзя разглядеть, но чувствуешь при каждом движении. Он отбросил её. Рефлексия посреди схватки — лучший способ умереть молодым. Они сцепились снова. Замаскированный атаковал серией — плотной, жёсткой, с акцентом на правую руку. Акира принимал, уходил, контратаковал, и с каждым обменом ощущение дежавю нарастало. Связки ударов казались знакомыми. Ритм смены стоек — привычным. Тело предугадывало следующее движение на полшага раньше, чем глаза его видели, и эта точность пугала, потому что объяснения для неё не было. За спиной гремел бой Саске с бандитами. Обрушилось что-то — стол или полка. Цунами закричала. Замаскированный пошёл в проход — быстрый, рваный, с ложным замахом левой и настоящим ударом правой. Кунай скользнул под защиту катаны, прошёл мимо гарды и достал Акиру в плечо. Глубоко, с хрустом, — резкая, горячая боль, которая на секунду выбила ритм. Акира дёрнулся назад. Кровь побежала по руке. Он перехватил катану в левую и разворачивался для ответа, когда увидел руку противника. Правую. Ту, которая только что его ранила. Кунай в пальцах, на лезвии — его кровь. И чуть ниже, на тыльной стороне кисти, между большим и указательным пальцем — тёмное пятно. Вытянутое. Похожее на каплю. Мир дёрнулся. Вспышка — яркая, обжигающая, — и кадр из памяти, которую Акира не помнил сознательно, которая жила где-то в глубине тела и до этой секунды молчала: развороченная поляна, мокрая трава, чья-то рука, свисающая вниз с чужого плеча. Пальцы раскрыты, расслаблены. На коже — то же пятно. Та же капля. На том же месте. Акира отступил. Колено подогнулось — на долю секунды, — но замаскированный это заметил и кинулся вперёд. Акира собрал всё, что осталось, в один рывок. Катана пошла наискось, снизу вверх. Лезвие чиркнуло по лицу — от подбородка к виску, разрезая ткань маски. Маска лопнула и сползла, обнажая лицо. Акира увидел. Четыре года — много для подростка. Скулы стали резче, подбородок определился, вокруг глаз залегли тени, которых раньше не могло быть. Но основа — разрез глаз, линия бровей, форма носа, тот чуть несимметричный изгиб рта, который Акира видел сотни раз: на тренировках, за общим столом, в бою, в кошмарах, — основа осталась. Аято. Аято Рейда. Живой. Всё обрушилось. Это было похоже на лёд, ломающийся под ногами: трещина, ещё одна, и всё разом уходит вниз, и схватиться не за что. Выдержка, контроль, маска, которую он носил каждый день, четыре года улыбок, за которыми прятался разнобой, — всё схлопнулось в одну точку и сгорело, как лист бумаги над свечой. — Аято… — вышло из него хрипом, почти шёпотом. — Ты… Ноги подломились. Катана выскользнула из пальцев и звякнула о доски. Акира осел на пол. Воздух кончился разом — грудная клетка сжалась, рот открылся, но вдохнуть не получалось. Тело знало это состояние, знало по улице у Ичираку, по тем секундам, когда мир становится ватным, а лёгкие отказываются работать. Только сейчас было хуже. Тогда — призрак прошлого, триггер. Сейчас — мёртвый товарищ. Живой. В форме врага. С кунаем, на котором его кровь, и с глазами, в которых при взгляде на Акиру не мелькнуло ничего. Вообще ничего. Аято смотрел на него сверху вниз. Лицо — то, которое четыре года назад было мальчишеским, открытым, живым, — выглядело теперь как вычищенная поверхность, с которой стёрли всё человеческое. Глаза двигались, мышцы работали, но за всем этим стояла такая выжженная пустота, что от неё становилось физически тошно. Губы Аято шевельнулись. Тихо, одними губами — так, чтобы услышал только тот, кто лежал у ног. — Ты… снова такой же бесполезный. И перешагнул его. Шагнул через лежащего Акиру как через сломанную мебель. Кунай в руке даже не поднял — добивать то, что уже упало, было пустой тратой времени. Он шёл дальше, внутрь дома, к тем, за кем пришёл. Акира лежал на полу и пытался дышать. Воздух входил рывками, мелкими порциями. Перед глазами плыло: стены, потолок, тени, край катаны на досках. Кровь текла по руке и капала с пальцев на пол, и он слышал эти капли — отчётливо, громко, будто больше ничего не звучало. Слово «снова» вошло глубже куная. Оно означало, что Аято помнил. Знал, кем был. Знал, что случилось на поляне. И вывод из этого «снова» был страшнее вражеского символа на одежде: Аято знал, что Акира не успел тогда, — и считал, что не способен и сейчас. Он был прав. За перегородкой — грохот. Саске — короткий злой выдох — перехватил бандита и бросил в стену. Тело врезалось в дерево, посыпалась штукатурка. Но второй бандит уже был у кухни, и Аято шёл мимо, к комнате, где Цунами прижимала к себе Инари, а Тазуна вставал на ноги, загораживая их. Саске развернулся. Увидел Аято. Рванулся наперерез. Аято даже не замедлился. Одно движение — текучее, точное, почти красивое в своей жестокости. Ладонь прошла мимо выставленного блока и ударила генина в основание шеи. Саске обмяк мгновенно: глаза закатились, колени подломились, и он упал лицом вниз на доски. Кунай вылетел из руки и проехался по полу до стены. Одно движение. Генину было нечего противопоставить. Тазуна стоял перед дочерью и внуком, расставив ноги и вытянув руки в стороны. Старик, строитель, человек, который за всю жизнь убил максимум рыбу, — и вот он загораживал семью от того, перед чем спасовал бы боец с опытом. — Не подходи, — прохрипел он. Голос сел, руки тряслись, но стоял прямо. Аято посмотрел на него так, как смотрят на дверь, которая заклинила. Без злости, без интереса. Рабочий взгляд. Удар — раскрытой ладонью в солнечное сплетение, коротко и точно. Тазуна согнулся, рот разинулся в немом хрипе, и он рухнул на колени. Цунами закричала. Прижала Инари обеими руками, пытаясь закрыть собственным телом, — и кричала так, как кричат матери, когда их детям грозит то, от чего они защитить не в силах. Аято шагнул к ней. Удар в висок — точный, отмеренный ровно настолько, чтобы вырубить, а не убить. Голова мотнулась, тело обмякло, руки разжались. Инари остался один. Сидел на полу, спиной к стене. Глаза огромные, мокрые, рот открыт. Он не кричал. Воздух застрял у него в горле и не шёл ни туда, ни обратно. Бандит с мечом схватил его за ворот, рывком поднял, перехватил под мышку. Инари дёрнулся — коротко, слабо, по-детски — и затих. Аято нагнулся к Тазуне. Одним движением закинул старика на плечо — легко, привычно, будто делал это десятки раз с телами тяжелее и неудобнее. — Уходим. Первое слово после того, что он произнёс над Акирой. Такое же ровное. Такое же пустое. Бандиты двинулись за ним. Один с Инари, второй — тот, которого Саске бросил в стену, — поднялся, хромая, вытирая кровь с разбитого лица, и заковылял следом. Они вышли. Шаги по настилу, плеск воды — и через несколько секунд тишина. Акира лежал на полу. Он видел всё. Видел, как Аято перешагнул его, как снял Саске одним ударом, как ударил Тазуну, как Цунами упала, как схватили Инари. Видел сквозь мутную пелену слёз — они текли сами, от удушья и от того, что было хуже удушья. Видел спину Аято — прямую, ровную, уходящую к двери с Тазуной на плече. Эта спина была зеркалом той, четырёхлетней давности, когда другой человек в тёмном плаще уходил по поляне с Аято на плече, а Мамору стоял на коленях рядом с мёртвым Тоши, а Акира стоял на краю и смотрел. Только теперь он лежал. Даже стоять не смог. Токубецу-джонин. Скорость А. Катана. Чакра. Райтон. Всё это лежало рядом с ним на полу, рассыпанное, бесполезное, как набор инструментов, которые уронили в грязь. Он попытался встать. Руки упёрлись в доски, локти дрожали, тело приподнялось на несколько сантиметров и снова осело. Вторая попытка. Третья. Лёгкие отказывались работать нормально. Воздух входил мелкими порциями, как сквозь тряпку, и каждый вдох стоил усилия, которого хватило бы на целый бой. Перед глазами на досках лежала катана. Его катана. Лезвие в крови — в его собственной и в той капле, что осталась от пореза на лице Аято. Акира смотрел на неё и пытался собрать мысли. Вместо мыслей в голове стоял тихий, ровный голос, произносящий два слова, от которых хотелось скулить. Он закрыл глаза. Открыл. Закрыл снова. Дыхание медленно, мучительно медленно выравнивалось. Вместе с воздухом возвращалось понимание: он всё видел, всё слышал, был в сознании от первой до последней секунды — и лежал на полу, пока у него на глазах забирали людей, которых он должен был защитить.

***

Дверь была открыта. Какаши увидел это ещё с крыши: тёмный прямоугольник проёма, в котором шевелилась занавеска. Тишина вокруг дома стояла так плотно, что он почувствовал её кожей раньше, чем ушами. Он спрыгнул на настил. Подошвы ударили о доски коротким стуком, который в этой тишине прозвучал оглушительно. Наруто приземлился рядом, Сакура чуть позади. Крыльцо пустое. Ставня на боковом окне вырвана, на досках — осколки стекла. На пороге — тёмные капли. Кровь. Свежая, ещё блестящая. Какаши шагнул внутрь. Комната выглядела так, будто по ней прошёл небольшой тайфун, который потом извинился и ушёл. Стол перевёрнут, посуда на полу, у дальней стены — вмятина, штукатурка осыпалась и белела на досках кучкой пыли. Рама бокового окна лежала внутри комнаты, среди осколков. Цунами — на полу, лицом вниз, волосы разметались. Дышала: мерное движение спины. Без сознания, но живая. Саске — у перегородки, одна рука на шее, другая на колене, пальцы в мелкой злой дрожи. Глаза мутные, расширенные зрачки. Шаринган потух. А у стены, рядом с упавшей катаной, — Акира. Какаши остановился. Акира сидел, вытянув ноги, прислонившись спиной к стене. Правая рука прижата к плечу, сквозь пальцы — тёмное. Левая на полу, ладонью вверх, расслабленная, пустая. Лицо белое, мокрое от пота, с тем выражением, которое бывает у людей после утопления: уже вытащили, но ещё не поверили, что дышат. Грудная клетка ходила ходуном, вдохи — рваные, с паузами. Глаза открыты. Смотрели в одну точку — куда-то за пределы комнаты, стен, этого дня. Наруто влетел следом и застыл. — Что… — начал он и осёкся, потому что глаза уже считали быстрее рта. Цунами на полу. Саске у стены. Акира в крови. Перевёрнутый стол. Разбитое окно. И пустое место там, где должны были быть Тазуна и Инари. — Где… — Наруто повернулся, обшаривая комнату. — Где дед? Где Инари? Тишина ударила сильнее крика. — Где они?! Саске поднял голову. — Забрали, — сказал он. Голос хриплый, севший. — Трое. Один в маске, символ культа. Двое — бандиты Гато. Вломились через окно и заднюю дверь одновременно. Замаскированный… уровень, к которому я близко не подобрался. Он снял меня одним ударом. Саске произнёс это ровно, и в этой ровности Какаши услышал то, чего мальчишка ни за что бы не признал вслух. Учиха Саске, гордость выпуска, последний из клана — вырублен одним движением руки, как ребёнок, полезший во взрослую драку. — Он забрал Тазуну-сана. Бандит — Инари. Цунами-сан пыталась закрыть его… замаскированный ударил в висок. Они ушли… Сакура уже была на коленях рядом с Цунами. Пульс, зрачки, дыхание. По тому, как часто она сглатывала, было видно, что внутри у неё всё сжимается. — Стабильна, — сказала она. — Удар в висок, сотрясение. Придёт в себя. Наруто стоял посреди комнаты, и с ним происходило что-то, чего Какаши раньше не видел. Мальчик молчал. Руки вдоль тела, кулаки сжаты — но он молчал. Лицо было таким, будто кто-то взял всю ту ярость, которая обычно выплёскивалась криком и размахиванием руками, — и вдавил внутрь, до самого дна, туда, где она перестаёт быть шумом и становится чем-то тяжёлым. Какаши подошёл к Акире. Присел, опустившись на одно колено. Ладонь легла на здоровое плечо — мягко, ровно, с давлением, которое означало: «я здесь» и одновременно «вернись». — Акира. Дёрнулся от прикосновения, но не отшатнулся. Голова медленно повернулась. Глаза нашли Какаши — и в них было столько всего, что на секунду перехватило дыхание. Какаши видел его после боя, видел после панической атаки у Ичираку. Но сейчас было другое. Человек, у которого из-под ног вынули землю, и он ещё летит, и ещё не понимает, куда упадёт. — Акира. Что произошло? Из горла — хрип. Попытка заговорить, и вместо слов — кашель, от которого тело свело. Он согнулся, упираясь лбом в колено, и несколько секунд просто кашлял и дышал, и плечи тряслись так, что Какаши чувствовал дрожь через ладонь. — Я… — сиплый шёпот. — Я не смог… они забрали… Тазуну-сана и Инари… я был здесь и… Слова путались, рвались на куски. — Тот, кто пришёл… замаскированный… я дрался с ним… семпай, это… Он поднял голову. Глаза мокрые, красные, расширенные. Губы тряслись. — Это Аято. Аято… он… он жив… Имя повторялось, будто он пытался вбить его в воздух, сделать реальным, заставить поверить. — Аято Рейда… мой… из моей команды… семпай, это он… я видел его лицо… Дыхание сорвалось снова. Акира зажмурился, стиснул зубы. Здоровая рука вцепилась в ткань на колене так, что побелели костяшки. Какаши держал ладонь на его плече, ждал, пытался собрать из обрывков картину — Аято, команда, четыре года, культ, — когда на настилах снаружи раздались быстрые шаги. Все повернулись к двери. Акира дёрнулся, рука метнулась к катане. Саске качнулся, перехватив кунай. В проёме — двое. Мокрые, грязные, в порванной одежде. У первого — перевязка на боку, бурая от крови. У второй — ссадина на скуле и порез на предплечье. Анко схватилась за косяк, окинула комнату одним взглядом — разгром, кровь, тела на полу — и присвистнула. — Весело у вас тут. Мамору шагнул из-за её плеча. Взгляд прошёл по комнате — Цунами, Саске, перевёрнутый стол — и остановился на Акире. — Акира, — произнёс он тихо. Акира поднял глаза. И всё изменилось. Паника, которая секунду назад рвала дыхание и вдавливала в пол, — схлопнулась. Будто выдернули пробку. Вместо удушья хлынуло другое: горячее, яростное, от которого в груди загорелось так, что стало больно. Он поднялся. Рывком, одним движением, от которого плечо прострелило до пальцев. Какаши не успел перехватить. Акира уже шёл через комнату — шатаясь, с белым лицом и мокрыми глазами, — и от того, как он шёл, Наруто инстинктивно отступил в сторону. Мамору увидел его глаза и понял, что сейчас будет. Открыл рот, но сказать не успел. Акира схватил его за воротник жилета обеими руками — здоровой и раненой, к чёрту плечо, к чёрту боль — и вжал в дверной косяк. Дерево глухо стукнуло. Лицо Мамору — в нескольких сантиметрах. — Что ты здесь делаешь? Голос чужой. Низкий, рваный, дрожащий от ярости, которая поднималась откуда-то со дна и заполняла всё: горло, грудь, руки. — Как ты мог сюда прийти?! Мамору не шевельнулся. Спина вжата в косяк, руки опущены. Он смотрел на Акиру и молчал, и лицо у него было таким, будто он ждал этого удара четыре года и наконец дождался. — Акира, — Какаши шагнул ближе. Голос ровный, командный. — Отпусти его. Акира не слышал. Или слышал, но это было далеко, за пределами пожара, который выжигал его изнутри. — Акира-сан! — Наруто дёрнулся; Саске перехватил за рукав. Анко стояла в шаге, решая: вмешаться сейчас или дать ещё три секунды. Мамору тихо сказал: — Акира. Я не понимаю, о чём… — Не понимаешь?! Крик вырвался так, будто внутри лопнуло что-то, державшееся годами. Пальцы на вороте побелели, раненое плечо заливало кровью. — Ты правда не понимаешь?! Это ведь ты! Ты их отдал! Ты ничего не сделал! Тоши погиб, а Аято… Аято! Голос сорвался. Воздух сквозь зубы, рвано, со свистом. — Я думал, что он мёртв! Четыре года думал, что он мёртв! А он здесь! Он только что стоял передо мной в одежде этих тварей, с их символом на груди, и смотрел на меня так, будто я пустое место! Мамору бледнел. Медленно, слой за слоем, будто из него вытягивали кровь. Нижняя челюсть дрогнула — мелко, еле заметно. — Аято… жив? — прошептал он. — Жив! Жив и работает на тех, кто его забрал! На тех, от кого ты его не защитил! Он один из них, сенсей! Один из них! Последнее слово — «сенсей» — прозвучало как проклятие. Старое, ржавое, четыре года не доставаемое из ножен. Острее, чем было. В комнате стояла тишина. Наруто замер с открытым ртом. Саске держал его за рукав и смотрел на Акиру так, будто видел впервые. Сакура прижала ладонь к губам. Цунами, едва пришедшая в себя, сидела на полу, переводя взгляд с одного на другого.  Какаши подошёл вплотную. — Акира. Отпусти. Сейчас. Акира стоял, вцепившись в воротник, и дышал так, будто пробежал марафон. Кровь с плеча текла по руке и капала между ними. Он смотрел в лицо Мамору и видел в нём что-то, от чего ярость начала крошиться по краям. Потому что Мамору смотрел так, как смотрят люди, которым только что подтвердили их худший кошмар. Пальцы разжались. Медленно, по одному, будто каждый приходилось отрывать отдельно. Акира отступил на шаг и пошатнулся — ноги, которые минуту назад держали его на чистой ярости, подогнулись, потому что ярость ушла, и осталась только пустота. Какаши перехватил его за плечо. Мамору стоял у косяка. Руки вдоль тела, смятый воротник, капли чужой крови на ткани. Лицо мёртвое — побелевшее, застывшее. Губы шевельнулись без звука. Сглотнул. Попробовал снова. — Аято, — сказал он, и это одно имя прозвучало так, будто из него вынули всё, что ещё оставалось внутри. Анко смотрела на него сбоку. Молчала. Она не знала подробностей. Но видела лицо Мамору — того самого Мамору, у которого час назад тряслись руки после боя с джашинистами. Видела лицо Акиры, который только что кричал с таким отчаянием, что стены должны были треснуть. Между двумя лицами складывалась история, которую ей пока никто не рассказал, но которая уже проступала — тяжёлая, страшная, с острыми краями. Какаши обвёл комнату взглядом. Раненый Акира. Побитый Саске. Цунами на полу. Двое потрёпанных подкреплений. Молчащий Наруто. Бледная Сакура. И два пустых места там, где должны были быть Тазуна и Инари.