Тот, кто смеётся над бездной

Хаку увидел их, когда уже собирался уходить. Он провёл на крыше больше часа после того, как светловолосый джонин скрылся за нижними ярусами посёлка. Сумерки к тому времени загустели, небо над морем стало тяжёлым и рыхлым, и от воды потянуло тем промозглым, солоноватым холодом, который в Стране Волн означал скорый дождь. Наблюдать дальше смысла уже почти не оставалось — охрана поместья перешла на вечерний режим, факелы зажглись у ворот и вдоль галереи, внутри за окнами замелькали масляные огни. Обычный вечер в доме человека, который мог позволить себе жечь масло, пока вся страна экономила на свечах. Хаку уже перенёс вес на переднюю ногу, готовясь соскользнуть с черепицы, когда на тропе, ведущей от нижних ярусов к поместью, показались двое. Он замер. Наёмники Гато — определил сразу, по походке, по привычному развороту плеч и по тому, как они поглядывали по сторонам. Один покрупнее, широкий в груди, с коротким мечом на поясе. Второй поджарый, в кожаной куртке, руки в карманах. Между ними, перекинутый через плечо крупного, висел ребёнок. Маленький. Лет шести, может семи. Голова болталась при каждом шаге, руки свисали вниз. На запястьях — свежая верёвка, затянутая грубо, поверх ссадин. Ноги голые, одна сандалия потеряна. Тело Хаку сделало всё само — убрало лишнее дыхание, убрало лишние мысли, оставило только зрение, слух и ту ледяную собранность, которая приходила в моменты, когда решение уже принято, а руки ещё ждут. Они шли по тропе вверх к поместью, со стороны нижних ярусов посёлка. Тропа огибала склон, ныряла между камнями и выходила к боковой калитке в стене — через неё, видимо, было удобнее таскать то, что Гато предпочитал не проводить через парадные ворота.  Взяли, значит, ещё кого-то. Хаку двинулся по крышам параллельно тропе. Черепица под ногами отзывалась еле слышным шорохом, который тонул в шуме ветра и прибоя. Сырой воздух забивал лёгкие, пахло водорослями, дымом от коптилен и чем-то горьким — может, палёной смолой от факелов на стенах поместья. Тропа свернула за каменный выступ, и наёмники оказались вне видимости со стены. Хаку подождал ещё три шага — пока второй тоже скроется за поворотом — и спустился. Поджарый умер первым. Сенбон вошёл ему в основание черепа сзади, в ту точку, где позвоночник встречается с затылочной костью. Тело по инерции прошло ещё полшага, потом ноги подломились, и он упал лицом в мокрую траву, так и оставив руки в карманах. Крупный среагировал быстрее, чем Хаку ожидал. Развернулся, бросил ребёнка на землю и потянулся к мечу. Хаку уже стоял перед ним — близко, слишком близко для того, кто привык работать на расстоянии клинка. Сенбон упёрся наёмнику в горло, прямо под кадык, и тот застыл с рукой на рукояти. — Тихо, — сказал Хаку. Голос прозвучал мягко, вежливо, и от этого наёмник побледнел сильнее, чем побледнел бы от крика. Он таращился на лицо перед собой — молодое, гладкое, с тёмными спокойными глазами — и пытался сообразить, откуда взялся этот человек и почему его напарник лежит в траве и больше не шевелится. — Откуда ребёнок? — спросил Хаку. — У… у рыбацких дворов нашли. Один болтался, без присмотра… — Кому несёте? Наёмник облизнул губы. Кадык дёрнулся под остриём сенбона. — Не знаю. Босс велел доставить. — Гато? — Да. Он… он сказал найти ещё одного. Мы нашли, притащили. Больше ничего не объясняли. Хаку чуть усилил давление. Капля крови выступила на коже и скатилась вниз по шее. — Зачем Гато нужны дети? — Я не знаю! Клянусь! — наёмник затараторил, слова полезли из него влажные, торопливые, будто он наконец понял, что умрёт, и единственный способ оттянуть это — говорить. — Недавно у босса в кабинете появились какие-то люди. Двое. В плащах. Никто их не видел, как пришли. Просто вдруг стояли там, будто из стены вылезли. — Велели найти двух взрослых и двух детей. Дали денег. Много. Босс согласился, больше ничего не объяснял. Мы просто делаем, что говорят. Подробностей никаких. — Что за люди? — Говорю же, не знаю! Плащи тёмные, лиц почти не видно. Охрана их боится до усрачки, даже Зоури при них голос сбавляет. Больше я ничего… Хаку убрал сенбон из горла и одним коротким движением вогнал его наёмнику в висок. Тот осел мягко, почти беззвучно, и лёг рядом с напарником на мокрую траву. Хаку постоял над ними секунду. Вытер пальцы о траву — привычный жест, автоматический, из тех, что тело делает само после работы. Потом повернулся к ребёнку. Мальчик лежал там, где его бросили, — на боку, в скрюченной позе, колени подтянуты к животу. Дышал — Хаку видел по движению рёбер, мелкому и частому. Лицо серое от грязи, на скуле свежая ссадина, губы пересохшие. На босых ступнях — царапины и следы гальки, будто его тащили по камням. Хаку присел рядом и проверил пульс на шее. Слабый, но ровный. Обморок — от страха, от удара или от того и другого разом. На затылке, под слипшимися волосами, нащупалась припухлость. Ударили чем-то тупым, чтобы не орал. Он срезал верёвку с запястий. Тонкая, плетёная, дешёвая — такую берут для рыбацких сетей. Она уже врезалась в кожу, и когда Хаку стянул её, на запястьях проступили красные полосы с белыми краями. Мальчик весил мало. Так весят дети, которых кормят кое-как и от случая к случаю. Голова откинулась назад, и Хаку перехватил её ладонью, поправив так, чтобы шея лежала ровно. Ребёнок на мгновение дёрнулся — лицо сморщилось, прошло что-то похожее на всхлип — и снова затих. Хаку выпрямился и посмотрел на два тела. Оставлять их на тропе было нельзя: найдут до утра, и Гато поймёт, что кто-то перехватил его людей. Он перетащил обоих к краю обрыва, где камни уходили в воду, и столкнул вниз. Тела гулко плеснули, прибой сразу подхватил их и потянул от берега. К утру искать будет нечего, а пропажу двух наёмников в окружении Гато спишут на дезертирство или пьяную драку — такое тут случалось достаточно часто, чтобы никто особо не копал. Хаку перехватил ребёнка удобнее и пошёл к укрытию. Тропу выбрал дальнюю, через мангровые заросли, по колено в тёплой солоноватой воде. Дно под ногами было илистым, вязким, с каждым шагом сандалии проваливались, и приходилось вытаскивать их с хлюпающим чмоканьем, от которого вспугивались мелкие крабы, разбегавшиеся в стороны по корням. В воздухе висела густая вонь тины, гнилых водорослей и чего-то едкого, что стекало сюда, видимо, из прибрежных мастерских. Над головой, между скрученными ветвями мангровых деревьев, виднелось тёмное небо с первыми каплями начинающегося дождя. Ребёнок на руках дышал тихо и ровно. От его волос пахло пылью, потом и чем-то кислым, въевшимся так глубоко, что отмывать придётся дольше, чем грязь. Хаку знал этот запах. Это был страх — тот, который остаётся на коже у детей после того, как их хватают чужие руки и тащат куда-то в темноту, и тело запоминает это раньше, чем голова успевает понять, что произошло. Один раз мальчик снова дёрнулся — коротко, судорожно, будто даже в беспамятстве пытался вырваться. Хаку замер посреди мангровых корней, по пояс в воде, дожидаясь, пока ребёнок провалится обратно в забытьё, и пошёл дальше. Дождь усилился, и тёплые капли застучали по листьям с тем частым, дробным звуком, от которого весь остальной мир становился тише. К укрытию он вышел, когда дождь уже шёл в полную силу. Сарай стоял тёмной коробкой между зарослей, и если бы Хаку не знал, где именно искать, прошёл бы мимо. Он протиснулся в щель между досками, стряхнул воду с волос и шагнул внутрь. Забуза-сама уже сидел. Привалившись к балке, с рукой на Кубикирибочо. Хаку не удивился — он никогда не приходил так, чтобы Забуза не услышал его заранее. Последние три шага тот ловил всегда, как бы тихо Хаку ни ступал. Что-то между чутьём шиноби и инстинктом зверя, для которого любой звук за спиной мог означать лезвие между лопаток. Взгляд Забузы скользнул по Хаку, потом опустился вниз — к ребёнку на его руках. Пауза. — Это ещё что? — голос хриплый, тяжёлый, как всегда после того, как он засыпал и просыпался рывком. Хаку опустился на колено и положил мальчика на расстеленный плащ — тот самый, который утром служил Забузе подстилкой. Аккуратно поправил голову, проверил дыхание. — Двое людей Гато тащили его из посёлка к поместью. Нашли у рыбацких дворов, вели через боковую тропу к калитке в стене. — И ты решил их убить и притащить мне чужого ребёнка. В голосе Забузы звучало ровно то, что Хаку и ожидал: глухое раздражение человека, которому подкинули задачу, о которой он просил меньше всего на свете. — Я допросил одного перед тем, как убрать, — сказал Хаку спокойно. — Он подтвердил: те двое в плащах появились у Гато несколько дней назад. Потребовали четырёх человек — двух взрослых и двух детей. Заплатили. Наёмники подробностей не знают, но боятся этих людей до дрожи. Даже старшие. Забуза молчал. Пальцы на рукояти меча чуть сместились — машинальное движение, которое у него означало, что он думает, и думает быстро. — Избавился от тел? — В воду. Прибой унесёт. К утру следов уже не будет. Забуза выдохнул через нос — тяжело, с тем присвистом, который появлялся, когда рёбра ещё ныли после боя с Какаши. — Значит, Гато торгует людьми для каких-то мутных ублюдков, которые заявились к нему из ниоткуда. И при этом забыл упомянуть об этом тому, кого нанял за немалые деньги. — Да, Забуза-сама. — А Коноха уже принюхалась. — Их джонин сегодня был у поместья. Видел тех двоих в плащах. Видел, как привезли связанного мужчину. Вернулся в посёлок, и по его виду было ясно, что он узнал достаточно. Забуза повернул голову и посмотрел на ребёнка. Мальчик лежал на плаще, свернувшись в ту же позу, в которой его нашли, — колени к животу, руки прижаты к груди. Ссадина на скуле уже начала темнеть, превращаясь в синяк. Красные полосы от верёвки на запястьях выделялись на грязной коже, как метки. Забуза смотрел на него, и лицо у него менялось медленно, почти незаметно. Уловить это мог только Хаку, который знал каждую его гримасу наизусть: как сводит желваки, когда Забуза-сама злится всерьёз, как твердеет линия рта, когда он принимает решение. Сейчас было что-то другое. Что-то, чему Забуза никогда не давал имени и что прятал за привычной жёсткостью так же тщательно, как Хаку прятал свою мягкость за послушанием. — Значит, Гато, — сказал он негромко, и слова прозвучали так, будто он разговаривал с кем-то, кто сидел прямо перед ним в темноте сарая. — Решил вести грязные дела за моей спиной. Решил, что раненый Забуза — это безопасный Забуза. Он перевёл взгляд на Хаку. — Опрометчиво. Хаку ждал. Он знал, что следующие слова будут приказом, и знал, каким именно. Забуза снова посмотрел на ребёнка. Тот дёрнулся во сне — короткое судорожное движение, будто тело и в беспамятстве помнило, как его тащили, и пыталось вырваться. Потом затих. — Оставь его где-нибудь рядом с домом мостостроителя, — сказал Забуза. — До того, как очнётся. Положи так, чтобы нашли быстро. Шиноби разберутся. Хаку кивнул. Потом спросил — осторожно, на самом краю того, что мог себе позволить: — А дальше, Забуза-сама? Забуза оскалился. Это была та усмешка, от которой у людей по другую сторону его меча обычно начинались серьёзные проблемы. — Дальше я покажу нашему щедрому работодателю, что бывает, когда пытаешься доставить проблемы Момочи Забузе. А ты продолжаешь наблюдение. Всё, что увидишь — мне. Сразу. — Понял. Хаку поднял ребёнка с плаща. Мальчик застонал сквозь зубы — тихо, еле слышно, и Хаку замер на секунду, дожидаясь, пока тот снова уплывёт в забытьё. Потом перехватил его под колени и спину и шагнул к выходу. У самого порога обернулся. Забуза сидел в темноте, и свет от единственной щели в стене ложился ему на лицо узкой полосой. Глаза закрыты. Рука на мече. Дыхание тяжёлое, ровное. Со стороны могло показаться, что он уже задремал. Хаку знал, что это означало ровно обратное. Он вышел в ночь. Дождь лил плотно, ровно, заливая всё вокруг тёплой, мутной водой, и от этого мангровые заросли превратились в сплошную шуршащую стену. Хаку пошёл к посёлку, прижимая к себе ребёнка и выбирая путь по памяти — через заросли, по корням, мимо затопленных ям. Дом мостостроителя он нашёл по крыше, которая торчала над настилами чуть выше остальных. Подходить близко Хаку не стал — внутри дежурили двое джонинов, и любой шорох у крыльца мог закончиться кунаем в горле раньше, чем он успел бы объяснить, что пришёл с подарком. Он обогнул квартал по воде, между сваями, и вышел к перекрёстку настилов в тридцати шагах от дома. Здесь стоял навес для сушки сетей — старый, покосившийся, но с крышей, которая ещё держала дождь. Рядом была лавка у стены, куда рыбаки обычно складывали корзины перед выходом в море. Утром тут пройдут люди. Цунами ходит к колодцу этой дорогой — Хаку видел это дважды за последние дни. Он положил мальчика на лавку, под навес, где дождь почти не доставал. Подоткнул под голову моток верёвки, который нашёл тут же, на крюке, и накрыл ребёнка куском просмолённой парусины, свисавшей с балки. Проверил пульс последний раз — ровный, чуть сильнее, чем час назад. К утру мальчик придёт в себя. Будет плакать, кричать, может, побежит к ближайшему дому. Его услышат. Найдут. А дальше шиноби сами разберутся, чей это ребёнок и откуда на его запястьях следы верёвки. Хаку постоял над ним ещё секунду. Мальчик дышал, и при каждом выдохе на его губах появлялся и лопался крохотный пузырёк — так дышат дети, которые засыпают после долгого плача. Хаку отступил в тень, бесшумно спустился по сваям в воду и растворился в дожде.

***

Цунами вышла из дома, когда рассвет ещё только продирался сквозь облака — мутный, сероватый, пропитанный вчерашним дождём. Под ногами хлюпало, на перилах крыльца блестели капли, с края навеса ещё тянулась тонкая струйка воды, стукавшая о доски с мерным, сонным звуком. Она несла ведро к колодцу — утренний ритуал, который за эти дни превратился в единственное, что ещё напоминало о нормальной жизни. Встать раньше всех, набрать воды, поставить рис, разогреть вчерашний отвар для перевязок. Простые вещи, для которых нужны только руки и привычка. Всё остальное — раненые шиноби в гостевой комнате, сын, которого нельзя выпускать за порог, отец, который каждое утро смотрит в сторону моста с выражением человека, считающего дни до конца, — всё это она убирала на дно и доставала только тогда, когда руки заканчивали свою работу и оставались свободными. Она спустилась с крыльца и пошла по настилу к перекрёстку, где стоял колодец. Доски скользили под сандалиями, дождевая вода собралась в углублениях и тихо плескала при каждом шаге. Где-то на соседнем ярусе уже стучали — кто-то рано поднялся и чинил крышу. Чайки орали лениво, ещё не набрав утреннего азарта. Посёлок просыпался так, как просыпался последние месяцы: медленно, осторожно, будто каждое утро проверял, не стало ли за ночь хуже. Она увидела навес для сушки сетей издалека — покосившуюся крышу, лавку у стены, мотки верёвки на крюках. Ходила здесь каждый день и могла бы пройти с закрытыми глазами. Вот только сегодня на лавке что-то лежало. Цунами замедлила шаг. Сначала подумала — бродяга. Иногда рыбаки, перебравшие дрянного сакэ, укладывались спать где придётся, а утром уползали к себе, стыдливо пряча лицо. Потом она подошла ближе, и ведро в её руке качнулось, плеснув водой на доски. На лавке, под куском просмолённой парусины, лежал ребёнок. Маленький мальчик, лет шести или семи. Свернулся на боку, колени подтянуты к груди, руки прижаты к телу. Под головой — моток верёвки, подложенный кем-то заботливо, как подушка. Лицо серое от грязи, на скуле расплылся багровый синяк, губы потрескались. На запястьях — красные рубцы, припухшие, с белыми краями, тот характерный след, который оставляет верёвка, если затянуть её туго и надолго. Одна нога босая, на ступне — царапины и вмятины от гальки. Он дышал. Грудная клетка мерно поднималась и опускалась, и при каждом выдохе проходила мелкая дрожь, будто даже во сне тело помнило холод и страх. Ведро загремело о настил. Цунами даже не заметила, что выронила его. Вода хлынула по доскам, потекла к краю, закапала вниз, в промежуток между сваями. Она уже стояла на коленях рядом с лавкой и трогала мальчику лоб — горячий, влажный от ночного дождя и пота. Пульс под пальцами бился часто, как у загнанного зверька. — Господи… Она огляделась. Настил был пустой, стук на соседнем ярусе продолжался, никто её пока не слышал. Мальчик застонал, повернул голову, и лицо его скривилось так, что Цунами отдёрнула руку, боясь, что разбудит его в панику. Потом встала и побежала обратно к дому. Дверь влетела в стену с таким грохотом, что даже чайки на ближайшей крыше сорвались с места. — Какаши-сан! Акира-сан! Внутри дома всё пришло в движение мгновенно. Откуда-то сверху раздался быстрый стук — Наруто скатился с лестницы в три прыжка, ещё в пижаме, с кунаем в руке и вздыбленными со сна волосами. Саске появился из-за перегородки — одетый, собранный, будто и не спал, только глаза были чуть красноватые от усталости. Сакура выглянула из комнаты, придерживая раненое плечо. Какаши уже стоял в проходе. Книга лежала на полу — он уронил её, вставая, и это само по себе было знаком, потому что Какаши никогда не ронял свои книги. Акира появился за его плечом. Жилет накинут, катана на поясе, лицо — та самая рабочая собранность, которая включалась у него мгновенно. — Что случилось? — спросил Какаши. Цунами стояла в дверях, задыхаясь, прижимая ладонь к груди. — Ребёнок. У навеса для сетей. На лавке. Кто-то его… он связан был, у него синяки, он… Она осеклась, глотнула воздух и заговорила ровнее, собрав себя усилием, которое далось ей заметно. — Маленький мальчик, лет шести. Без сознания. Следы верёвки на руках. Синяк на лице. Его кто-то оставил там ночью. Какаши и Акира переглянулись. Одна секунда, короткий взгляд — и обоим всё стало понятно. — Где именно? — спросил Акира. — У навеса. Тридцать шагов от дома, по дороге к колодцу. Лавка у стены. — Наруто, Саске — за мной, — бросил Акира, уже шагнув к двери. — Сакура — останься с Цунами-сан и Тазуной-саном. Никто из дома не выходит, пока мы не вернёмся. Сакура кивнула, стиснув зубы. По лицу было видно, что ей хотелось пойти с ними, но спорить сейчас было бессмысленно, и она это понимала. Какаши задержался на пороге и посмотрел на Цунами. — Он дышал ровно? — Да. Пульс частый, но ровный. Лоб горячий. Какаши кивнул и вышел следом. К навесу они добрались за полминуты. Утренний посёлок ещё спал, на настилах было пусто, только опрокинутое ведро Цунами лежало на боку у края, и вода из него уже скатилась в щели между досками. Мальчик лежал на лавке в той же позе. Парусина сползла, открыв худые плечи и рубашку, грязную до неразличимости цвета. Акира присел рядом первым. Пальцы нашли пульс на шее — слабый стук, частый, но устойчивый. Зрачки под веками двигались. Ссадина на скуле подсохла, но синяк растёкся шире, чем описывала Цунами, уходя к виску и глазнице. На затылке — припухлость, которую Акира нащупал, осторожно проведя пальцами по волосам. Удар тупым предметом. Он посмотрел на запястья. Следы верёвки — красные, отёчные, с характерным плетёным рисунком. Рыбацкая верёвка, дешёвая, грубая. Но кто-то её срезал. Аккуратно, одним движением — край был чистый. — Верёвку кто-то снял до того, как его сюда положили, — сказал Акира, подняв голову. Какаши стоял рядом, осматривая навес. Лавку, моток верёвки, использованный как подушка. Парусину, которой ребёнка накрыли. — Его принесли, — сказал он. — Кто-то осознанно выбрал это место и позаботился о том, чтобы мальчик не мёрз и чтобы его нашли утром. Наруто остановился в двух шагах. Лицо у него застыло. Он не сказал ни слова. Стоял и смотрел: на синяк на скуле ребёнка, на рубцы от верёвки, на голую ступню в царапинах. Кулаки висели вдоль тела, сжатые так, что пальцы побелели до ногтей. Саске присел с другой стороны лавки и осмотрел ступни мальчика. — Его тащили по камням. Ссадины свежие, вчерашние. Галька и песок. — От берега, — сказал Акира. — Или от тропы к поместью. Какаши повернулся к нему. — Это оттуда? Акира кивнул. — Возраст, состояние, следы — совпадает. Вчера я видел, как в поместье привезли связанного взрослого мужчину. Ребёнка я при этом не видел, но вечером Гато мог послать людей за вторым. — А кто-то их перехватил, — закончил Какаши. Повисла тишина. Где-то на соседнем ярусе продолжали стучать молотком. Чайки снова расселись на крыше и заорали с прежней наглостью. Наруто наконец сглотнул и заговорил. Голос у него был хриплый, будто горло перехватило. — Это тот мальчик? Тот, который пропал? Которого мать искала? Акира посмотрел на него. — Вряд ли. Того похитили несколько дней назад, он должен быть уже у Гато. Это другой ребенок. — Его… — Наруто сжал зубы. — Его связали. Ударили по голове. И потащили босиком по камням.  Последние три слова он произнёс так, будто в каждом из них лежало по ножу. — Наруто, — тихо сказал Какаши. — Я спокоен, — ответил тот, и это было самое неубедительное заявление, которое Акира слышал за последние дни. Саске выпрямился и отряхнул колено. — Кто-то забрал ребёнка у людей Гато и принёс сюда, — сказал он ровно, обращаясь к Какаши. — Срезал верёвку, укрыл, положил на маршруте вашей хозяйки. Это работа шиноби. Какаши прикрыл глаз на секунду. — Да. И это значит, что рядом действует кто-то, о ком мы ничего не знаем. Кто-то достаточно умелый, чтобы перехватить наёмников Гато, забрать пленника и подбросить его нам под нос, оставшись при этом полностью невидимым. Акира промолчал. Внутри уже крутились варианты — кто мог, зачем, какая выгода — но ни один пока не складывался в убедительную картину. Одно он понимал точно: это подтверждение. Поместье Гато — перевалочная точка, людей туда свозят живыми, и масштаб происходящего больше, чем казался вчера. — Несём его в дом, — сказал он. — Цунами-сан осмотрит, Сакура поможет. Когда придёт в себя — может, расскажет что-нибудь полезное. Хотя бы где его держали и сколько. Какаши кивнул. Акира осторожно поднял мальчика с лавки. Тот весил почти столько же, сколько весил ребёнок со склада в Конохе — тот, которого он нёс на руках через лес после первого рейда. Руки помнили этот вес. Тело помнило. И от этого внутри поднялось знакомое чувство, тяжёлое и злое, которое он уже привык прижимать к рёбрам и держать там, пока оно не превратится во что-нибудь полезное. Мальчик при движении всхлипнул и вцепился пальцами в ткань жилета — слабо, по-мышиному, но хватка была цепкая. Акира перехватил его ровнее и пошёл к дому. Наруто шёл рядом, и лицо у него было каменное. Саске — чуть позади, глазами обшаривая каждую тень на настилах, каждый проём между домами. Какаши шёл последним. Лицо у него не изменилось, но глаз уже считал, сопоставлял, раскладывал по местам. У крыльца их встретила Цунами. Она увидела ребёнка на руках у Акиры и шагнула вперёд, вытянув руки. — Давайте его сюда. Я приготовила футон и воду. Сакура-тян уже разогрела отвар. Акира передал ей мальчика. Цунами приняла его уверенно, без лишней суеты: её руки сами, по-матерински привычно перехватили затылок. Она тут же прислушалась к дыханию и машинально смахнула с детского лица налипшую грязь. Потом прижала его к себе чуть плотнее, чем нужно для переноски, и понесла внутрь. Инари стоял в проёме двери. Босой, в ночной рубашке, с красными от недосыпа глазами. Он смотрел на мальчика, которого мать несла мимо него, — на грязное лицо, на синяк, на безвольно свисающие руки с красными полосами на запястьях, — и рот у него был приоткрыт, а пальцы впились в косяк. Цунами прошла мимо, не останавливаясь. Инари проводил её взглядом, потом повернулся к Акире, который входил следом. — Это… — голос у мальчишки дал трещину. — Это Коута. Он живёт у рыбацких дворов. Мы… мы иногда играли. Акира остановился. Посмотрел на Инари сверху вниз — долго, серьёзно, как смотрят на ребёнка, которому собираются сказать то, что дети слышать не должны, но уже придётся. — Его нашла твоя мама. Он жив, Инари. Его вернули. — Кто? — Мы пока не знаем. Инари сглотнул. Посмотрел в сторону комнаты, куда Цунами унесла мальчика, потом снова на Акиру. — Это Гато? — Да. Можно было отделаться дежурным «мы выясняем», но Акира не стал. Мальчишка ждал ответа, вцепившись в него взглядом загнанного, но упрямого зверька — такому нужна только правда. Инари опустил голову. Подбородок задрожал, и он стиснул зубы, чтобы это остановить. Потом развернулся и пошёл в комнату, к матери, к Коуте, к чему-то, что было понятнее и ближе, чем взрослый мир за порогом. Какаши закрыл за собой дверь. Акира задержался в прихожей, прислушиваясь к тому, что происходило в глубине дома — голос Цунами, тихий плач, звон миски. Потом поправил пояс с катаной. — Пройдусь вокруг, — сказал он Какаши. — Тот, кто принёс мальчика, подобрался ночью на тридцать шагов от дома и ушёл так, что мы оба ничего не засекли. Хочу посмотреть подходы, может, остались следы. Побудьте с ними, семпай, я скоро. Какаши прислонился плечом к перегородке и скрестил руки на груди. Взгляд у него задержался на Акире чуть дольше обычного — оценивающий, внимательный, явно снова желающий напомнить об осторожности. Но в этот раз он просто кивнул. Акира вышел. Дверь за ним скользнула тихо. В комнате Коуту уже уложили на футон. Цунами сидела рядом на коленях, придерживая ему голову, пока Сакура осторожно промывала ссадины на ступнях. Мальчик так и не пришёл в себя — дышал мелко и часто, иногда вздрагивал всем телом, и тогда Цунами замирала, ожидая, пока он снова затихнет.​​​​​​​​​​​​​​​​ Инари сидел у стены, обхватив колени, и смотрел на Коуту так, будто мир за последние десять минут повернулся к нему совершенно новой стороной. Наруто и Саске стояли рядом. Оба смотрели на ребёнка. Наруто сжал кулаки. Посмотрел на тощие рёбра, проступающие через грязную рубашку, на красные рубцы от верёвки, на босую ногу с содранной кожей — и процедил сквозь зубы: — Лет шесть, да? Тощий совсем. Зачем этим ублюдкам дети? Чего они вообще хотят? Саске стоял рядом, скрестив руки на груди. Лицо каменное, закрытое, с тяжёлыми глазами. — Я не знаю, — ответил он, глядя на рубцы. — Но сомневаюсь, что это единственные жертвы, которые им нужны. Наруто дёрнул головой в его сторону. — В смысле? — В прямом. Вчера Акира-сан видел у поместья взрослого мужчину, которого привезли связанным. Сегодня — ребёнок, которого кто-то перехватил по дороге туда же. Если они собирают людей, значит, есть число. И это число ещё не набрано. Наруто молчал. Слова Саске ложились внутрь медленно, тяжело. — Число, — повторил он глухо. Потом посмотрел на Коуту, на его запястья, и скулы у него стали жёстче. — Значит, пока они не наберут всех, кого им надо, они продолжат хватать людей по посёлку. Саске на секунду сжал челюсть, потом разжал. Смотрел на мальчика, которого Цунами качала на коленях, и думал о чём-то, чем делиться явно не собирался. Коута дёрнулся на футоне — резко, всем телом, будто во сне его снова схватили и потащили. Цунами положила ладонь ему на грудь и придержала, пока дрожь не прошла. Сакура подняла голову от промытых ссадин и посмотрела на Наруто и Саске у стены. В её взгляде мелькнуло то, что Наруто замечал у неё всё чаще в последние дни — она тоже складывала, тоже считала, и выводы ей не нравились. Какаши сидел у перегородки, наблюдая за всеми. Книга лежала рядом, закрытая, корешком вверх. За стеной дома утро шло своим порядком. На соседнем ярусе стучали молотком. Чайки орали. Солнце так и не выбралось из-за облаков, и свет оставался серым, плоским, будто кто-то накрыл этот край мокрой тряпкой и забыл снять. На футоне у стены Коута дышал мелко и часто, и иногда пальцы его сжимались на ткани одеяла так, будто он пытался за что-то ухватиться — и каждый раз не находил.​​​​​​​​​​​​​​​​

***

Утро у Гато началось с изжоги. Кислятина поднялась к горлу ещё во сне и стояла там плотной, тошнотворной пробкой, пока он, матерясь, шарил по тумбочке в поисках склянки с мятным настоем. Склянка оказалась пустой. Гато швырнул её в стену, выслушал звон стекла и тяжело сел на кровати, вдавливая пальцы в виски. За окном едва светлело. Со стороны моря тянуло сыростью, и этот проклятый запах — водоросли, гниль, рыбья требуха — пробирался даже сюда, на второй этаж, сквозь закрытые ставни и портьеры, купленные ещё в те времена, когда он тратил деньги на красивые вещи с удовольствием, а не со злобой. Он оделся, спустился в кабинет и налил вина из кувшина на столе. Вчерашнее, кислое, но на пустой желудок хотя бы немного придавило изжогу. На столе лежали бумаги — расчёты по строительству, которое вот-вот должно было остановиться навсегда, если бы этот проклятый Забуза наконец сделал свою работу. Но Забуза, за которого Гато отвалил целое состояние, валялся где-то в сарае и зализывал раны, как побитый пёс. А мост продолжал стоять. А старик продолжал дышать. Гато допил вино и с отвращением отодвинул бокал. Потянулся за вторым кувшином, когда дверь кабинета влетела внутрь так резко, что рукоять ударила о стену. На пороге стоял Зоури. Лицо серое, сальные волосы торчали в стороны, будто он бежал сюда прямо с постели. За его спиной маячил один из амбалов — то ли Кента, то ли Кенма, Гато никогда не утруждался запоминанием имён расходного материала. — Босс. — Зоури сглотнул, и кадык у него прыгнул по тощей шее. — Проблема. Гато посмотрел на него тем взглядом, от которого в обычные дни люди начинали запинаться и пятиться к двери. Зоури, впрочем, выглядел так, будто ему сейчас было плевать на любые взгляды. — Мурата и Дзиро пропали. Ночью. Они должны были доставить мальчишку, того, которого нашли у рыбацких дворов. Ушли по боковой тропе к поместью и как в воду канули. Ни их, ни пацана. Гато медленно поставил кувшин на стол. Изжога полыхнула заново, будто внутри плеснули кислотой. — Что значит «пропали»? — То и значит. Я послал людей по тропе с рассвета. Следы обрываются за каменным выступом. Крови нет, тел нет, ребёнка нет. Гато уставился на него. В тишине кабинета было слышно, как за окном орут чайки — бодро, нагло, будто издеваясь над всем этим одновременно. — Коноховцы, — процедил он. Зоури повёл плечом. — Возможно. Больше некому. Местные на такое не способны, а деревенские шиноби в последние дни слишком много шныряют по посёлку. Гато ударил кулаком по столу. Бокал подпрыгнул, опрокинулся, остатки вина потекли по бумагам, расползаясь тёмным пятном по расчётам, но ему было плевать. — Два идиота! — голос взлетел до визга, и он сам услышал, как мерзко это прозвучало, но остановиться уже не получалось. — Им сказали: доставить тихо! Ти-хо! Что в этом сложного? Забрать ребёнка и принести сюда! Обезьяна справилась бы! Зоури молчал. Амбал за его спиной переступил с ноги на ногу и уставился в пол. Гато тяжело задышал, вцепившись в край стола. Пальцы скользили по пропитанному вином дереву. В голове крутилось одно: те люди в плащах приходят послезавтра за остальными. Им нужны четверо. Двое уже внизу, в подвале пристройки, — мужчина и мальчишка, которого притащили позавчера. Ещё двоих должны были доставить. Теперь одного потеряли вместе с двумя наёмниками, а второго — взрослого — так и не нашли. Итого ему не хватало половины заказа, и времени оставалось меньше, чем терпения у заказчиков. — Убирайтесь, — сказал Гато сипло. — Оба. Ищите замену. Мне плевать где и как. К вечеру. Если не найдёте — я найду замену вам. Зоури развернулся молча. Амбал пошёл за ним, гулко печатая подошвы по коридору. Дверь захлопнулась. Гато остался один с промокшими бумагами, пустым бокалом и тишиной, которая после крика казалась ещё гуще. Он потёр лицо ладонями — кожа на висках была горячая и липкая. В горле по-прежнему стояла кислая дрянь. За окном орали чайки, совершенно равнодушные к тому, что хозяин Страны Волн медленно терял хватку над собственным хозяйством. Он потянулся к шкафу за новой бутылкой, когда воздух в кабинете сдвинулся. Гато знал это ощущение. Запомнил с первого раза — с той ночи, когда они появились впервые. Температура упала на несколько градусов, будто кто-то распахнул окно в зимнюю ночь, хотя ставни оставались закрытыми. Звуки за стенами — шаги охраны, крики чаек, скрип половиц — стали глуше, словно между кабинетом и остальным миром натянули что-то плотное и мокрое. Он медленно обернулся. Они уже стояли у дальней стены. Двое. Те же тёмные плащи, те же глубокие капюшоны. Ближний чуть наклонил голову, разглядывая пятно вина на столе и перевёрнутый бокал с тем выражением, которое бывает у людей, оценивающих чужой бардак и делающих из него выводы о хозяине. — Ты выглядишь расстроенным, торговец, — сказал он ровным, сухим голосом. — Плохое утро? Гато сглотнул. Язык прилип к нёбу, первые слова вышли хриплыми. — Возникли сложности. Двое моих людей пропали ночью вместе с одним из… с ребёнком. — Мы знаем. Два слова. Спокойных, коротких. От них в животе Гато что-то провалилось вниз и осталось там холодным тяжёлым комом. — Ты обещал четверых, — продолжил тот же голос. — Срок близится. У тебя двое. Этого мало. Второй джашинист шагнул из тени и оказался ближе — настолько, что Гато мог разглядеть нижнюю часть его лица под капюшоном. Тонкие губы, кожа с нездоровым сероватым оттенком. Он улыбался. Из этой улыбки хотелось убежать на другой конец страны. — Мы дали тебе время, — сказал он, и голос у него оказался мягче, чем у первого, что делало его только хуже. — Мы дали тебе деньги. Мы были терпеливы. Но Джашин-сама терпеливым быть не обязан. Гато чувствовал, как страх бьёт по кишкам, волнами, от живота к горлу и обратно. Ладони вспотели, и он машинально вытер их о край куртки. Но он был торговцем. Торговец умеет торговаться даже тогда, когда его припёрли к стене и за этой стеной — обрыв. — Послушайте, — сказал он, и голос, к его собственному удивлению, прозвучал почти твёрдо. — Я выполняю свою часть. Двое у меня есть. Но в стране шиноби Конохи. Они ходят по посёлку открыто, они что-то пронюхали, мои люди пропадают прямо с дороги к поместью. — Действовать так, как раньше, уже невозможно — ещё одна попытка похищения средь бела дня, и они придут сюда с полным составом. Он сделал паузу и облизнул пересохшие губы. Джашинисты молчали, и в этом молчании Гато ухватил тонкую, скользкую возможность — они ещё слушали, а значит, ещё не решили его убить. — Но у меня есть способ достать вам оставшихся двоих, — продолжил он, чуть подавшись вперёд, как делал всегда, когда предлагал сделку и хотел, чтобы собеседник чувствовал вовлечённость. — И заодно решить проблему с Конохой. Для нас обоих. Первый джашинист чуть повёл подбородком. Еле заметное движение, но Гато его поймал — готовность дослушать. Он торопливо продолжил, стараясь говорить связно, хотя мысли прыгали и язык то и дело опережал голову. — Мостостроитель Тазуна. Он мне мешает. Пока он жив — мост строится, и моя власть здесь дешевеет с каждым днём. Его дом сейчас охраняют шиноби Конохи — два джонина и трое генинов. Лезть туда в лоб — самоубийство, мои люди для этого слишком тупы. — Я не смогу их сейчас убить. Но… Он облизнул губы и подался вперёд . — У Тазуны есть внук. Мальчишка, лет восемь. Живёт в том же доме. Вам нужен ребёнок и взрослый — вот они оба. Я бы взял их сам, если бы мог. Но мне нужен кто-то, кто справится с тем, с чем не справятся мои люди. Кто-то из ваших. Он замолчал и развёл руками — жест торговца, выкладывающего на прилавок последнее. Голос у него чуть сел, и уверенность, державшаяся последнюю минуту, начала подтекать по краям. — Я обеспечу отвлечение. Мост, пожар, нападение на стройку, что-нибудь придумаю— лишь бы шиноби выскочили из дома и бросились разбираться. А дальше… дальше уже ваш человек. Как именно забрать мальчишку и старика — ему виднее. Я в таких делах вам не советчик. Тишина в кабинете стала плотнее. Гато ощущал её кожей — тяжёлую, вязкую, пропитанную чем-то, от чего хотелось отступить, хотя отступать было некуда. Джашинисты переглянулись — одновременно, синхронно, как люди, давно привыкшие думать в одном ритме. Первый чуть повёл головой, второй прикрыл глаза на секунду. Между ними прошло что-то беззвучное, какой-то обмен, в который Гато допущен не был. Потом первый повернулся обратно. — Хорошо. Так уж и быть. Гато моргнул. Он готовился к торгу, к давлению, может быть к угрозам. Согласие прозвучало так просто, что показалось подвохом. — Завтра к тебе придёт наш человек, — продолжил первый. — Обеспечь его всем необходимым. Расскажи ему расположение дома мостостроителя, и другие детали. Всё, что знаешь. Он сам решит, как действовать. — Когда? — Скоро. Будь готов. Второй джашинист отступил к стене и обернулся к Гато в последний раз. Улыбка исчезла, и то, что осталось под ней, было хуже улыбки. — И ещё. Если и это пойдёт не по плану, следующей жертвой для Джашин-самы станешь ты. Гато ощутил, как по спине прокатилась ледяная волна, будто ему за шиворот плеснули колодезной водой. Он заставил себя кивнуть. — Я понял. Всё будет готово. Джашинисты постояли ещё секунду — или ему показалось, что секунду, на деле могло пройти и больше, время рядом с ними вело себя странно — и растворились. Именно так, как появились. Воздух сомкнулся, температура поползла обратно, звуки за стенами стали громче, и Гато снова услышал крики чаек, стук где-то внизу, чей-то грубый окрик из двора. Он стоял посреди кабинета и некоторое время не двигался. Потом ноги подогнулись, и он сел на стул так тяжело, что дерево жалобно скрипнуло. Руки дрожали. Он посмотрел на них — толстые, короткие пальцы, покрытые мелкими красными прожилками, с вином под ногтями — и потянулся к кувшину. Промахнулся мимо бокала, выругался и допил прямо из горлышка. Вино пролилось на подбородок и закапало на воротник. Внук мостостроителя. Мальчишка, которого он видел мельком — маленький, насупленный, с этим вечно обиженным лицом и красными от слёз глазами. И сам Тазуна — старый, упрямый, непробиваемый козёл, который строил свой проклятый мост, будто это последнее, что привязывает его к жизни. Гато поставил кувшин на стол и уставился на свои мокрые от вина пальцы. Потом вытер их о бумаги — по расчётам, по цифрам, по аккуратным столбикам чужого почерка — и откинулся в кресле. За окном продолжали орать чайки. На кухне звенела посуда. Где-то внизу, в подвале пристройки, за запертой дверью, сидели двое из четырёх человек, которых он обещал людям, от одного присутствия которых у него немели руки. Скоро к нему придёт кто-то, кого эти двое считают достаточно хорошим для работы, с которой не справились его собственные люди. Гато потянулся за кувшином ещё раз и обнаружил, что тот пуст.

***

В Конохе в это утро тоже шёл дождь, хотя здесь он пах иначе — листвой и мокрой глиной вместо соли и рыбьей требухи. Анко Митараши вернулась в Коноху с запахом болотной тины в волосах, ссадиной на скуле и настроением человека, которому за последние три дня дважды пытались перерезать горло и один раз — отравить колодезной водой. В канцелярии она сдала отчёт, выслушала сухое «хорошая работа» от дежурного и уже развернулась к выходу, когда ей вручили запечатанный приказ с личной печатью Хокаге. Она прочитала его стоя, прямо в коридоре, и присвистнула. — Страна Волн, значит, — сказала она вслух, обращаясь то ли к стене, то ли к себе. — Забуза, культисты и чужие дети. Весело. К утру она уже стояла у ворот с дорожной сумкой на плече и данго в зубах, потому что завтракать по-человечески ей никто не предложил, а времени покупать нормальную еду не оставалось. Рядом ждал Мамору Шибата — высокий, прямой, в стандартном джонинском жилете, с тем выражением лица, которое Анко за годы научилась безошибочно читать как «мне заранее паршиво, но я об этом не скажу, даже если меня будут пытать». Они знали друг друга давно. Пересекались на миссиях, на дежурствах, на тех пьянках в штабе, где все делают вид, что завтра не может быть хуже, чем сегодня. Мамору был из тех людей, которых Анко уважала молча: надёжный, крепкий, спокойный, слишком серьёзный для собственного здоровья. Она знала про ту старую миссию — все знали, хотя подробностей никто толком не помнил. Генинская команда, потерянная в лесу. Один мёртвый, один пропавший, один вернувшийся. Классическая история Конохи, из тех, что оседают в памяти деревни как ещё одно имя на камне и ещё одна папка в архиве. Она доела данго, вытерла пальцы о штанину и посмотрела на него. — Готов? — Да. — Тогда пошли. Три дня быстрым темпом — если не нарвёмся на что-нибудь по дороге. — Постараемся не нарваться. — Ну ты и зануда, Шибата. Он даже не усмехнулся. Анко хмыкнула, закинула сумку повыше и первой прыгнула на ближайшую ветку. Мамору пошёл следом — тяжелее, собраннее, будто каждый шаг от ворот давался ему чуть дороже предыдущего. Анко задавала темп — резкий, рваный, с короткими ускорениями на прямых участках и жёстким торможением на поворотах. Мамору держался ровно, темп выдерживал, но двигался так, будто нёс на плечах что-то лишнее.​​​​​​​​​​​​​​​​ Первые часы прошли в молчании. Лес тянулся вокруг — густой, летний, пахнущий нагретой хвоей и сырой корой. Солнце пробивалось через кроны пятнами, и от этого мельтешения под веками начинало рябить. Мимо проносились стволы, ветви, клочья мха. Где-то вдалеке стучал дятел, и этот звук повторялся с такой точностью, будто кто-то заводил его каждые тридцать секунд. Анко первой нарушила тишину — на привале, когда они остановились у ручья набрать воды. — Ты выглядишь так, будто тебя ведут на казнь, а ты забыл написать завещание, — сказала она, присев на камень и наполняя флягу. Мамору стоял рядом, глядя на воду. Ручей бежал по камням, мелкий и говорливый, и в его журчании было что-то неприятно мирное. — Я в порядке, — сказал он. — Врёшь. Но ладно, твоё право. Она завинтила крышку и сунула флягу в сумку. — Хокаге мне сказал, что в Стране Волн сейчас Акира Сэна. Это ведь твой бывший ученик? Мамору ответил с задержкой, которую Анко отметила, но комментировать не стала. — Да. — Тот, который выжил после той миссии. — Да. — И ты идёшь к нему на подкрепление. Мамору повернул голову и посмотрел на неё. Взгляд у него был из тех, которые ничего не просят и ничего не обещают, но за которыми столько всего сжато, что воздух вокруг как будто становится плотнее. — Анко. — Что? — Я не хочу об этом говорить. Пока. — Ладно, — легко сказала она и поднялась с камня. — Двигаем дальше? Он кивнул. Они снова ушли в кроны. Ветки мелькали, воздух свистел в ушах, мышцы работали на привычном автомате. Анко впереди двигалась так, будто лес был продолжением её тела — перетекала с ветки на ветку, почти танцуя. Мамору за ней — тяжелее, упрямее, вбивая подошвы в кору так, будто пытался оставить на каждом дереве отпечаток. К вечеру первого дня они вышли к границе Страны Огня. Лес здесь менялся — деревья становились ниже, гуще, подлесок забивал пространство между стволами, и воздух из хвойного превращался в лиственный, тяжёлый и влажный. На ночлег остановились у старого поваленного дерева, корни которого образовали естественное укрытие. Анко развела огонь быстро, привычно, по-солдатски. Мамору сел напротив и уставился в пламя. Он знал, что память полезет. Знал с того момента, как вышел из кабинета Хокаге. Она всегда лезла, когда он оказывался в лесу один — или почти один. Днём, пока тело занято движением и голова считает ветки и расстояния, ещё можно держать её внизу. Вечером, у огня, когда мышцы расслабляются и темнота за спиной начинает шевелиться, она поднималась сама. Костёр трещал. Анко жевала сушёное мясо и что-то напевала себе под нос — тихо, фальшиво и совершенно безмятежно. Мамору смотрел на языки пламени и пытался думать о миссии, о Какаши, о культистах, о чём угодно, что имело отношение к будущему, а не к прошлому. Получалось плохо. Потому что лес вокруг пах мокрой землёй и хвоей, и где-то в темноте капала вода — мерно, тяжело, как тогда. И костёр горел с тем же жирным потрескиванием, с каким горели ветки в ту ночь, когда они разбили лагерь перед выходом на точку. Когда Тоши спорил с Аято из-за одеяла, а Акира сидел в стороне и молча точил кунай с таким серьёзным лицом, будто от остроты этого лезвия зависела судьба мира. Мамору закрыл глаза. И провалился. ⸻ Лес был другой. Тот самый — четыре года назад, на северо-востоке Страны Огня, в секторе, который в документах значился как «зона низкой активности». Низкая активность. Какая ирония. Он бежал обратно, и бок горел от раны — неглубокой, но длинной, от ребра до поясницы, через весь правый бок наискось. Кровь пропитала ткань и хлюпала при каждом шаге, тёплая и липкая. За спиной, где-то далеко уже, плакали дети, которых он оставил в укрытии под корнями — пятеро перепуганных малышей, которые вцепились друг в друга и смотрели на него так, будто он единственный взрослый во всей вселенной. Он бежал к своим. Лес вокруг был разворочен. Стволы в ожогах от техник, воронки в земле, обломанные ветки торчали как сломанные кости. Запах стоял такой, что рот заливало горечью: палёная кора, разрытая земля, кровь, и ещё что-то сладковатое, от чего желудок подкатывал к горлу. Он увидел поляну издалека. Вернее, то, что от неё осталось. Тоши стоял. Ещё стоял — покачиваясь, вцепившись одной рукой в ствол дерева, а вторую прижимая к боку, где между пальцами лезло тёмное и мокрое. Жилет на нём был разодран от плеча до пояса. Кунай в другой руке он держал так, будто забыл, что сжимает его, — просто не разжались пальцы. Лицо серое, перекошенное, с запёкшейся кровью на виске. Ноги подламывались, колени ходили ходуном, но он стоял. Четырнадцатилетний мальчишка стоял на ногах посреди развороченной поляны и отказывался падать. А перед ним, в трёх шагах, стоял человек. Высокий. В тёмном плаще с глубоким капюшоном. Руки опущены вдоль тела, на пальцах кровь. Он смотрел на Тоши с выражением, которое Мамору потом видел во снах сотни раз и каждый раз не мог описать правильно. Там было удовольствие. Тихое, сытое, почти ленивое — как у человека, который смотрит на догорающую свечу и наслаждается тем, как медленно она тает. Мальчик перед ним умирал стоя, и для этого человека это было зрелищем. Мамору остановился. Ноги приросли к земле. Он стоял в пятнадцати шагах, с кунаем в руке, с кровью на боку, с горящими от бега лёгкими — и двигаться не мог. Тело просто отказало. Всё, что он выжал из себя за последний час — детей на руках, ранение, бег через разрушенный лес, — кончилось разом, и то, что осталось, оказалось слишком мало для ещё одного шага. Тоши увидел его. Мамору понял это по глазам — мутным, расфокусированным, которые вдруг на секунду стали ясными, когда мальчик разглядел его силуэт за спиной джашиниста. Губы шевельнулись, и Мамору скорее угадал, чем услышал: — Сен…сей… Человек в плаще перехватил этот взгляд, повернул голову и посмотрел на Мамору из-под капюшона спокойными, оценивающими глазами. Они скользнули по кунаю в руке Мамору, по ране на боку, по лицу, на котором страх стоял так открыто, что прятать его уже не имело смысла. И на губах под тканью проступило что-то похожее на усмешку. Скучающую. Снисходительную. Потом он развернулся обратно к Тоши и ударил. Быстро, коротко, деловито — как человек, которому надоело ждать. Короткий клинок вошёл мальчику в живот снизу вверх, и Мамору услышал звук — влажный, мерзкий, окончательный. Тоши согнулся пополам. Кунай выпал из его руки и воткнулся в землю. Пальцы, державшие ствол, разжались, и мальчик осел по коре вниз, оставляя на ней тёмный мокрый след. Мамору стоял и смотрел. Пятнадцать шагов. Один бросок кунаем. Одна техника. Один крик — хотя бы крик, который отвлёк бы на секунду, дал бы Тоши эту секунду, может, единственную, которая что-то бы изменила. Ничего. Человек в плаще вытер клинок о полу Тошиного жилета, убрал его и пошёл прочь. Через поляну, мимо разбитых стволов, в темноту между деревьями. Шёл спокойно, размеренно, будто прогуливался по парку. Даже не обернулся. Мамору стоял на тех же пятнадцати шагах, и кунай в его руке весил столько, сколько весит оружие, которым не воспользовался. Потом ноги всё-таки понесли его. Он дошёл до Тоши и упал рядом на колени. Руки сами нашли рану, вдавились в мокрую, горячую плоть, пытаясь зажать то, что зажать уже было невозможно. Тоши ещё дышал. Мелко, судорожно, с красными пузырями на губах. Глаза были открыты и смотрели на Мамору — снизу вверх, как смотрят дети, которые ещё верят, что если взрослый рядом, то всё будет хорошо. Рука дёрнулась — вверх, к Мамору, пальцы скрюченные, дрожащие. Коснулась рукава и соскользнула. Упала в грязь. Дыхание остановилось. Мамору держал его — мёртвого, тёплого, с открытыми глазами, в которых уже стояло только отражение серого неба. Кровь на руках остывала быстро. Под коленями было мокро. В ушах стоял шум, как от водопада, хотя вокруг было тихо. Он сидел так, может, минуту. Может, пять. Время провалилось куда-то, и когда он наконец поднял голову, взгляд упал дальше, за Тоши, за дерево, туда, где поляна переходила в пологий склон. Аято лежал у поваленного ствола, шагах в двадцати. На боку, скрючившись, одна рука подвёрнута под тело. Мамору видел, что он ранен — по тёмному пятну на спине, по неестественному положению ноги. Но грудная клетка двигалась. Слабо, едва заметно. Мальчик был жив. И над ним стоял второй. Этот работал иначе. Присел рядом с Аято, проверил что-то — пульс или рану, Мамору с такого расстояния не разобрал — и уже поднимал его. Закинул на плечо одним движением, привычно и ловко, как мясник закидывает тушу на крюк.​​​​​​​​​​​​​​​​ Аято висел у него на плече безвольно, голова свесилась вниз, руки болтались. Правая — ближняя к Мамору. Пальцы раскрыты, расслаблены, как бывает у людей без сознания. И на тыльной стороне кисти, между большим и указательным пальцем, темнело родимое пятно — вытянутое, похожее на каплю. Мамору видел его тысячу раз: когда Аято складывал печати на тренировке, когда ел палочками в раменной, когда писал отчёт своим кривым, мальчишеским почерком. Человек в плаще шагнул в сторону леса. Мамору смотрел, как рука Аято качается в такт шагам, как тёмная капля на коже мелькает между тенями и просветами. Он смотрел и молчал. Кунай лежал в траве рядом — он его выронил, когда упал к Тоши, и теперь рукоять блестела от крови, чужой и его собственной. Крикнуть. Встать. Догнать. Хотя бы попытаться. Тело отказывало. Мозг отдавал команды, а мышцы оставались мёртвыми. Всё, что было в нём — чакра, сила, воля, — вытекло из него вместе с кровью из раны на боку, вместе с дыханием Тоши, которое прекратилось минуту назад у него на руках. Человек в плаще исчез между деревьями. Рука Аято мелькнула в последний раз — тёмная капля на светлой коже — и пропала. Мамору сидел на коленях, в грязи, с мёртвым учеником и пустыми руками. А потом за спиной раздались шаги. Быстрые, лёгкие, мальчишеские. Треск ветки под ногой. Сбитое дыхание. Акира добежал — наконец добежал, из арьергарда, через весь этот проклятый лес — и остановился на краю поляны. Мамору услышал, как у него перехватило дыхание. Короткий, рваный звук, будто мальчику ударили под дых. Потом тишина. Мамору медленно повернул голову. Акира стоял в трёх шагах от него и смотрел на Тоши. На кровь. На руки сенсея. На пустое место у поваленного ствола, где минуту назад лежал Аято. Лицо у мальчика было белое. Совершенно белое, как у человека, из которого разом вынули всю кровь. Губы сжаты, глаза огромные, тёмные, и в них уже поднималось что-то такое, от чего Мамору стало хуже, чем от всего остального. Потому что в этих глазах он увидел понимание. Ребёнок смотрел на картину и собирал её быстрее, чем взрослый успевал придумать, что сказать. Сенсей на коленях. Тоши мёртв. Аято нет. — Прости, Тоши, — прошептал Мамору, и только произнеся это, понял, что говорит вслух. Акира ничего не сказал. Просто стоял и смотрел. Сколько мальчик видел? Застал ли он того второго, уходящего с Аято на плече? Или пришёл уже после, когда на поляне остались только мёртвый, раненый и тишина? Четыре года Мамору не знал ответа. И четыре года этот вопрос ел его изнутри с постоянством, которое не ослабевало ни на день. ⸻ — Эй. Голос пробился сквозь темноту, как камень через лёд. — Шибата. Ты побледнел. Мамору открыл глаза. Костёр почти прогорел, угли светились тускло-красным. Анко сидела напротив, и от её обычной развязности не осталось следа — она смотрела на него прямо, внимательно, с той профессиональной цепкостью, которая появлялась у неё, когда дело касалось чужой боли. Анко умела шутить, умела подкалывать, умела раздражать, но она также умела видеть, когда человека рядом уносит туда, откуда его нужно вытаскивать. — Я в порядке, — сказал Мамору. Голос вышел сиплый, как будто он кричал во сне. Анко подбросила в костёр ветку. Та затрещала, и оранжевый свет мигнул по её лицу. — Ты только что минуту сидел с закрытыми глазами и дышал так, будто тебя топили, — сказала она ровно. — Но если тебе нравится называть это «в порядке», я не буду спорить. Мамору потёр лицо ладонями. Кожа была холодная и влажная. — Старая история, — сказал он наконец. — Та миссия? Он кивнул. Анко помолчала. Потом сказала — проще, мягче, чем говорила обычно: — Хочешь рассказать? — Нет. — Ладно. Она вытащила из сумки ещё один кусок сушёного мяса, разломила пополам и протянула ему половину. Мамору взял машинально, сжал в пальцах, но есть не стал. Они сидели молча. Лес шумел вокруг — живой, тёплый, равнодушный. Где-то ухнула сова. Ручей, который они перешли утром, журчал за деревьями тем же мирным голосом. Мамору смотрел на огонь и думал о руке Аято. О тёмной капле между пальцами. О том, как она качалась в такт шагам уходящего человека и исчезла в тенях. Четыре года. А теперь Хокаге сказал: возможно, его забрали живым. Мамору сжал кусок мяса в кулаке так, что мышцы на предплечье вздулись. — Анко. — М? — Когда доберёмся, я могу вести себя странно. Заранее предупреждаю. Анко усмехнулась — коротко, одним углом рта. — Шибата, ты и сейчас ведёшь себя странно. Но я взрослая девочка, справлюсь. Мамору посмотрел на неё и впервые за весь день слабо, почти незаметно дёрнул уголком губ. Может, это была попытка улыбки. Может, просто судорога от усталости. — Спасибо, — сказал он. — Не благодари, пока живы. Плохая примета. Она подтянула плащ к подбородку и завалилась на бок, устраиваясь на ночлег. — Первой дежурю я. Спи. Завтра ещё топать и топать. Мамору кивнул, но ложиться не стал. Сидел у гаснущего костра, и родимое пятно на чужой руке стояло перед глазами так ясно, будто прошло четыре минуты, а не четыре года.