Euphoria Sangra

Неделя в Сангре – это не то же самое, что неделя в людском мире. Здесь время измерялось не стрелками часов, а тем, как потухали одни светящиеся камни и разгорались другие. Трэйган уже научился различать их ритм. В Сангре не было ни рассветов, ни закатов, но глубокие сиреневые прожилки в стенах начинали мерцать ярче к «утру» и тускнели к «вечеру». Прошло уже больше недели с того фестиваля, а он всё ещё ловил себя на мысли, что смотрит на них, пытаясь угадать, который час. У него появились любимые места: уголок в общей зале с видом на витраж и каменный выступ на террасе, где можно было посидеть одному. Трэй перестал вздрагивать, когда Кали-Каин неожиданно появлялась за спиной, а постепенно начал чувствовать её за два шага, так как парфюм этой девушки смешивался с запахом краски. И это, кажется, забавляло Кали-Каин больше всего. Он научился различать настроение Ханэро по тому, как тот крутил в пальцах свой кулон – быстро, если был зол, и медленно, если просто размышлял. А взгляд Уильяма, холодный и сканирующий, уже не заставлял сердце ухать в пятки, только замирать на секунду. Первые дни Трэйган до ужаса боялся, что его раскроют каждую минуту. К концу недели он понял: его не раскроют. Потому что им, кажется, было всё равно? Или они просто ждали подходящего момента? Трэйган больше не вздрагивал от каждого шороха. Почти. Он ловил себя на том, что перестал просчитывать каждое слово перед тем, как сказать, отвечал на вопросы Ханэро почти не думая, смеялся над шутками Кали-Каин, даже пытался шутить в ответ. И только ночью, в своей комнате, лежал с открытыми глазами и думал: «Слишком хорошо. Это не может продолжаться вечно». Свёрнутый рисунок всё ещё лежал во внутреннем кармане. Трэй не перекладывал его, не доставал — просто иногда касался пальцами через ткань, проверяя, на месте ли. Как талисман. Как напоминание, что кто-то здесь видит его настоящего. В тот день Кали-Каин затащила его в мастерскую сразу после «завтрака» – так Трэй называл первый приём пищи, хотя в Сангре это понятие было очень условным. Для Ма’Иру не существовало нормального понятия времени, они могли спать или бодрствовать в любое время суток. Никто не имел нормального распорядка дня и жизни. Ханэро, например, мог два дня минимум обходиться без сна, а потом целый день напролёт отсыпаться у себя в комнате. Мастерская Кали-Каин стала для Трэйгана вторым домом. Он уже знал, где у неё что лежит, на какой полке она хранит чисто вымытые кисти в расписной баночке, в какой коробке без крышки лежит уголь, а где можно найти очередную чашку с остывшим чаем. А ещё Трэй запомнил, что если Кали-Каин молчит больше пяти минут, значит, она увлечена и лучше не отвлекать. Сегодня она практически сразу начала крутиться у мольберта с кистью в руке и разводом фиолетовой краски на щеке. Чёрные провалы глаз в этот раз были подведены тёмно-зеленым, с блёстками. Эта подводка шла по виску, скуле и уходила к линии подбородка. Кали-Каин явно увлеклась сегодня. — Ты, как мне кажется, привык, — сказала она, выводя кистью очередную линию. В этот раз девушка рисовала какую-то абстракцию, полёт фантазии в чистом её виде. — Я бы сказал, что ещё привыкаю к вашему ритму. — К нашему ритму невозможно привыкнуть, тут он у каждого свой. Тут и до сумасшествия с раздвоением личности недалеко, — Кали-Каин рассмеялась и махнула кистью в сторону горы пёстрых подушек. — Садись. Я как раз заканчиваю. Трэй опустился на подушки, наблюдая, как она колдует над большим холстом. В этой своей сосредоченности Кали была очень красивой. Она то покусывала кончик кисти, то отходила на шаг назад и склоняла голову вбок, оценивая результат, отчего каблук цокал по каменному полу. — Это для кого-то? — поинтересовался Трэйган, рассматривая видимую ему часть картины. — Нет, это для себя. — Она вновь отступила на шаг, прищурилась. — В последнее время я только портреты и рисую, я хочу красочное сумасшествие! Ханэро, кстати, тоже такое любит. И ещё он какой-то задумчивый в последнее время... Трэй внутренне напрягся, но постарался не показать виду. — Задумчивый – это плохо? — Для Ханэро? — Кали-Каин пожала плечами. — Это не хорошо и не плохо. Просто редкость. Хотя любая его перемена опасна для жизни окружающих. Разумеется, если эти окружающие не Уильям – у него пожизненный карт-бланш на безопасность, очень уж Ханэро его любит. Или же если эти окружающие из наших. Она отложила кисть, вытерла руки о тряпку, испачканную во всех цветах, и подошла к нему, усевшись на расшитую золотым узором красную подушку. — Ты сегодня какой-то... Другой, — заметила она, глядя на него с любопытством. — Какой? — Не знаю. Уставший, что ли. Или просто задумчивый. Ты слишком много думаешь, Трэй. Это заметно. — Я всегда много думаю. — Вот и зря, — Она усмехнулась. — Лучше уж просто жить и не утомлять себя лишними переживаниями. Он хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Она была так близко, и от неё пахло красками и чем-то цветочным, в её чёрных глазах, подведённых сегодня блестящим тёмно-зелёным цветом, не было ни угрозы, ни насмешки, только тепло. — А ты не боишься? — спросила Кали-Каин, возвращаясь к рисунку. — У нас, знаешь ли, правила. Одно, но жёсткое. А нарушителей Ханэро... Ну, ты понял. Он ёбнутый. Если хочет защитить правила, свои принципы или просто своих, то пойдёт на всё. Я знаю, что в других городах иное отношение, там просто клеймо и изгнание, а не смерть. Так, например, в Селине, у меня там знакомые. Трэй внутренне сжался. По телу прошёл холодок. Да, быть может, методы Ханэро и были эффективны – в Сангре никто не нарушал главного правила Ма’Иру – но ведь можно было бы поступать иначе... — Я ничего не нарушал. — Я и не говорю, что нарушал. — Она подняла на него глаза. — Я просто спрашиваю, не боишься ли ты вообще, в целом. Трэй молчал. Ему показалось, что она смотрит слишком долго. — Все боятся, — сказал он наконец. — Даже здесь. — Может быть, — Кали-Каин пожала плечами. — Но страх – это тоже чувство. А чувства – как краски,без них мир был бы скучным. Она вдруг щёлкнула аккуратными пальцами и рассмеялась: — Ладно, хватит философии. Иди сюда, смотри, что получилось. Я за последние дни много нового нарисовала. Смотри. Кали-Каин стянула с небольшого столика блокнот, который всегда носила с собой. Его обложка раньше была тёплого коричневого цвета, но теперь на нём пестрели бордовые и золотистые узоры, а к толстой закладке был как-то ловко приделан маленький витражный квадратик. — Я тут много кого рисовала. Не специально, просто так. Ханэро с Уильямом, Фриду, Сайлента – ты, может быть, его видел, у него волосы белые, почти всегда заколоты такими серебристыми шпильками – Элен, Клио... Ну, и тебя. Ты, знаешь ли, красивая модель. Она протянула ему несколько набросков, каждый из которых был подписан в уголке: роспись Кали-Каин и подпись имени модели. Почерк Кали-Каин был красивым, почти каллиграфическим. Вот Фрида – Ма’Иру, похожая на купидончика. Она стоит за столом с разложенными на нём материалами и бумагой с эскизом. Вот Сайлент – красивый парень с немного узковатыми провалами глаз, с заколотыми серебристыми шпильками в расслабленный, слегка небрежный пучок волосами. На одной из них на тонкой цепочке болталась маленькая снежинка. Вот Элен. Рисунок с её образом был более... Интересным. Высокая, стройная, с короткими кудрями, она лежала на кушетке, развалившись в элегантной, но совершенно недвусмысленной позе. На ней не было ничего, кроме золотой цепочки на бедре. — Ты рисуешь голых женщин..? — тихо поинтересовался Трэй, не в силах отвести глаз от рисунка. — Я рисую всех, в разной степени обнажённости. А эту красоту я перерисую в цвете, — она указала на рисунок с Элен. — Вот, дальше посмотри, это моя личная гордость. Клио потом позировала мне для целой серии, обожаю те портреты. Кали-Каин перелистнула страницу, демонстрируя новое творение – портрет ранее упомянутой Клио. Эту девушку Трэйган видел раньше в коридорах Сангры. Тоже высокая, с острыми скулами, она смотрела с рисунка с такой силой, что хотелось отвести взгляд. Клио была очень красивой, с длинными тёмными волосами и татуировкой на спине. — У неё татуировки на спине, целое полотно, — сказала Кали, касаясь контуров своего же творения. — Мне нравилось их рисовать. И целовать – тоже. Трэйган усилием воли подавил свой идиотский вопрос касательно женщин и перелистнул страницу. Тут был уже его портрет. На рисунке он был красивым, почти настоящим. — Спасибо, — сказал он тихо. — Всегда пожалуйста. — Она улыбнулась и забрала у него блокнот, откладывая его в сторону. Потянулась, откинулась назад, на гору подушек, закинув руки за голову и прикрыв глаза. — Ка-ак же хорошо. Трэйган окинул девушку взглядом. Сегодня, помимо цвета подводки, она изменила и фасон рубашки: белая, немного просвечивающая, с высоким воротником-стойкой и винтажного вида брошью у горла. Тугой чёрный корсет выгодно подчеркивал талию и приподнимал грудь, так что не разглядывать такую красотку было невозможно. Трэйган поймал себя на том, что его взгляд скользнул по её груди, и тут же отдёрнул его. Кали-Каин, кажется, ничего не заметила. Ну, или сделала вид, что не заметила. — Ты красивая, — вырвалось у Трэя. — О-о, спасибо! — улыбнулась Кали. Она ненавязчиво приобняла его одной рукой, придвинувшись ближе. — Ты тоже красивый. И милый. Её пальцы, как и всё тело, были холодными, как всегда. Но это прикосновение не пугало, а почему-то успокаивало. С Кали-Каин было легко. С ней можно было говорить о чём угодно, менять темы, как меняют перчатки или какие-то аксессуары. Она любила рассказывать про своих моделей и про знакомых из других ма'ирушских городов, а Трэй любил слушать. Когда она вскользь упомянула Ханэро, Трэйган тут же подхватил тему. — Он в последние дни странный, — заметил Трэй, стараясь говорить небрежно. — Смотрит на меня вечерами, пристально так. Кали-Каин повернулась к нему, глянула прямо в умело сымитированные матовые провалы глаз. В её глазах мелькнуло что-то, то ли насмешка, то ли предупреждение. — Он всегда на тебя смотрит. Ты только сейчас заметил? — Нет. Но сегодня… Иначе. Она помолчала, потом взяла его за руку. Холодные пальцы легко сжали его ладонь. — Трэй, — сказала она серьёзно. — Что бы ни случилось… Ты не один. Запомни. Можешь ко мне приходить. Сердце ёкнуло. «Не один» в этом городе, где все чужие? Или в этом мире? Она не уточнила. И почему-то от этого стало ещё страшнее. — Что должно случиться? Кали-Каин усмехнулась, но руки не отпустила. — Ничего. Пока ничего. Просто держи в голове. Ханэро – ебанутый. И истеричка. Его действия нельзя предсказать. А Уильяму нравится. Уильяму действительно нравилось. Ему нравился Ханэро в любом его состоянии, даже если он закатывал истерики из-за чего-то, хотя реально срывался он редко. Последний раз был после первого и последнего убийства – того самого, после которого у Ханэро на боку остался шрам. А то, что было сейчас, можно было назвать просто раздражением в лучших ханэровских традициях. Ханэро наматывал круги по комнате взад-вперёд, отчего чёрный кулон с Сатурном болтался туда-сюда. Каблуки громко цокали по каменному полу, аккомпанируя клокотавшей внутри злобе. Уильям смотрел на него и думал: «Какой же ты красивый, даже когда бесишься». Но вслух, конечно, не сказал. Он следил за ним из-под полуопущенных век. В этом бешенстве, в этой потере контроля была своя дикая красота. Он позволял себе любоваться, зная, что Ханэро не смотрит – слишком уж занят своими психозами. — Блядь, ненавижу! Он врёт мне в лицо и не краснеет! С-сука, ненавижу враньё! Уильям выслушивал это молча. Он сидел на диване и наблюдал за этим театром одного актёра. В своих не особо масштабных психозах Ханэро всё равно оставался тем артистичным красавцем. Правда, в глазах появлялся тот самый безумный блеск, который Уильям научился распознавать, а движения становились резче, порывистее, теряя свою обычную плавную текучесть. — Ты видел его глаза? Он дрожит, но лезет в самое пекло. Зачем? Зачем, блядь?! Можно я просто...? — Ханэро не договорил, лишь со злостью перебросил длинную косу с плеча за спину. От резкого движения кулон с Сатурном на длинной цепочке дёрнулся, ударился о тело, и Ханэро машинально придержал его рукой. Этот жест Уильям видел сотни раз. — Какая разница? Он всё равно долго не протянет. Сломается. — Вот сегодня и посмотрим, как именно он сломается. Интересно, он будет кричать или плакать? Уильям молча встал, подошёл к своему любимому психопату и, притянув всё ещё раздражённого Ханэро к себе, поцеловал, одновременно и давая согласие на любого рода действия, и затыкая этот разговор. Это, как ни странно, подействовало, Ханэро переключился на поцелуи, забывая о злости. Уильям знал, что этот разговор – только начало, что сегодня вечером Ханэро не успокоится, пока не сделает что-то явно непоправимое. Ну, его жертвы сами виноваты. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы оно не вешалось. Он ненавидел ложь. Ма’Иру верили друг другу по умолчанию, никогда не врали. Не потому что они святые, а просто потому что не было смысла. Им не нужно притворяться, чтобы получить желаемое. Всегда есть возможность либо просто взять, либо договориться, либо уйти, ведь отказ не равен для них концу света. У них вообще нет понятия «ложь во благо», ведь они живут в мире, где всё можно сказать прямо. Если ты не хочешь говорить – просто промолчи, скажи об этом, переведи тему, но придумывать, изображать, притворяться –это неуважение. Трэйган не промолчал. Наоборот, он активно врал, строил из себя Ма’Иру, придумывал легенду, каждый день поддерживал иллюзию. Для Ханэро, который привык к правде, который сам себе врать не позволял, это было оскорблением. И Трэйган своим враньём показал, что не уважает и их самих, и правила, и самого Ханэро. А Ханэро неуважения не прощал. — Сегодня... Допустим, вечером. Я накажу его тогда. Останься, — проговорил Ханэро, не отпуская Уильяма из объятий. — Останусь. Ты уже решил, что сделаешь? — Решил. Увидишь. Это будет красиво, дорогой мой. Раз уж он так хочет прикинуться кем-то из наших... Что-ж, я добавлю ему сходства. Наконец-то Ханэро улыбнулся, после чего выскользнул из объятий и отошёл в сторону, к шкафу с личными вещами. Порывшись на одной из полок, он вытащил аккуратный напильник с перламутровой рукоятью. Эта вещь всегда лежала рядом с небольшим зеркалом и хранила определённые воспоминания, которые были важны для самого Ханэро. Уильям, взглянув на это, сразу понял план своего любимого психопата. — Не заиграйся только, — предупредил он. — Как скажешь. Ты же знаешь, я не убиваю без надобности. И хотя настроение у Ханэро было всё ещё так себе, а злость лишь на время улеглась где-то внутри, он смог временно подавить это, чтобы не выдать истинных намерений сразу же. Но рано или поздно этот фейерверк ярости, обиды и чистейшей истерики просто-напросто сдетонирует с удвоенной силой, и горе тому, кто попадётся под горячую руку. Он отложил напильник так, чтобы можно быстро взять его при необходимости, но чтобы инструмент не бросался в глаза. И только после этого негласный лидер Ма’Иру выскользнул в бесконечные коридоры. Сангра жила своей обычной жизнью: где-то играла музыка, кто-то смеялся, где-то звякнула посуда. Никто не знал, что сейчас произойдёт. Никто, кроме него и Уильяма. Он шёл медленно, не торопясь, давая себе время остыть окончательно. Каблуки отбивали ровный ритм без прежней нервозности, как темп шагов хищника, который выбрал жертву. Он знал, где искать Трэйгана, знал о том, что этот маленький наглый врун сдружился с Кали-Каин, которая, к слову, тоже была в курсе всего обмана. Её безразличие и нейтралитет тоже раздражали Ханэро. Он толкнул дверь, даже не постучав, вторгаясь в разноцветное логово творческой личности. — Кали, свет очей моих, ты здесь? — поинтересовался он, маскируя любые следы дурного расположения духа. — О, приветик, Ханэ! А я тут не одна, — отозвалась художница, поднимаясь с кипы подушек, подходя ближе к Ханэро и привычно обнимая его в качестве приветствия. — И у меня ещё картина новая, оценишь? Кали-Каин перевела взгляд с Ханэро на Трэя, потом обратно. В её глазах мелькнуло что-то среднее между пониманием и предупреждением, но она лишь улыбнулась, когда Ханэро ответил на объятие. Она знала, что ей ничего не угрожает, ведь она была своей в отличие от того, кто сидел на подушках и старался не дышать. Обнимая Ханэро, она на секунду задержала взгляд на его лице. Кали знала эту улыбку и то, что за ней стоит, но ничего не сказала, только чуть крепче сжала его в объятиях, прежде чем отпустить окончательно и вернуться к законченной картине, которую она как раз хотела показать. Если честно, она вообще не планировала вмешиваться. В конце концов, все были свободны делать то, что желают, и если этим желанием было соврать самому Ханэро – то вперёд, но за последствия отвечаешь сам. — Без проблем, — Ханэро перевёл взгляд на Трэйгана, и в тёмных провалах глаз зажёгся опасный огонёк. Он не улыбнулся. Глаза его были пусты, как бездна. И Трэй вдруг понял, что смотрит в эту бездну уже целую минуту, не в силах отвести взгляд. — О-о, здравствуй, малыш. Заглянешь ко мне сегодня вечером, м-м? Хочу кое-что обсудить. Трэйган кивнул, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Голос Ханэро был слишком сладким, слишком спокойным. Он взглянул на Кали-Каин, но та лишь пожала плечами – она не видела в этом ничего странного. А Трэй вдруг понял: эта игра, в которую он играл, подходит к концу. Он нервно сидел, стараясь особо не шевелиться, чувствуя, как возвращается тот самый страх, который буквально грыз изнутри в первые дни пребывания в Сангре, пока Кали-Каин увлечённо щебетала про новую картину, про то, что договорилась с Клио насчёт новой серии картин и так далее. «Вечером», — повторил он про себя. Сколько до этого блядского вечера? Час? Два? Он не знал. Он вообще перестал понимать, как здесь течёт время. Ханэро и Кали-Каин обменялись короткими, почти незаметными взглядами. В этом взгляде было всё: и «я знаю», и «ты не вмешивайся», и «конечно, как скажешь». Когда дверь за Ханэро закрылась, Кали-Каин вернулась к Трэю, села рядом, вновь сгребла его в свои объятия, но ничего не сказала. От неё пахло цветами и красками, и это более-менее успокаивало. Трэйган неуверенно ответил на объятие. — Он меня пугает, — прошептал он. — Так бывает. Я не стану говорить тебе, что и как делать. Выбирай сам. И всё-таки Трэйган выбрал прийти, потому что последствия от отказа могли быть ещё страшнее, да и как-то не хотелось убивать слабый росточек надежды, едва-едва держащийся в глубине души. Апартаменты Ханэро напоминали королевское логово. Свет был приглушённым – Ханэро ненавидел яркий основной свет. В интерьере доминировали всевозможные оттенки красного, но и чёрные акценты тоже были. Особое внимание привлекали две вещи: невероятно пафосная просторная кровать с балдахином и большое настенное зеркало в резной темной раме на стене напротив. В нём таинственно отражались огоньки свечей, что стояли в роскошных детализированных хрустальные канделябрах, а само расположение зеркала создавало иллюзию бесконечного пространства. По комнате плыл приятный запах каких-то благовоний. Сам Ханэро полулежал на диване рядом с Уильямом, нагловато так закинув ноги в лаковых каблуках любимому на колени. Уильям машинально гладит его щиколотку – то был привычный, интимный жест. Ханэро даже казался расслабленым. Его высочество решило сменить гнев на милость? — О, явился, — сказал Ханэро, откинув со лба пару каштановых прядей. — Присаживайся. Трэйган подчинился, сел рядом, пытаясь казаться спокойным, своим, но внутренне сжавшись в пружину. Он старался не касаться Ханэро, не дышать слишком глубоко, не встречаться с ним взглядом. Каждое слово, которое он произносил, казалось ему фальшивым. Но Ханэро слушал и кивал. Начавшийся разговор был непринуждённым. Ханэро особенно интересовался прошлым Трэйгана, и тому приходилось отвечать, держа в голове каждую предыдущую ложь. Да, всё-таки правду говорят, что лжецам нужна очень хорошая память. Ханэро слушал с ленивым интересом, кивал, иногда задавал уточняющие вопросы. Можно сказать, он наслаждался этой игрой в кошки-мышки, потому что уже всё знал. Он бросил короткий взгляд в зеркало. Оттуда на него смотрело красивое белое лицо, обрамлённое каштановыми волосами, красная рубашка, чёрные провалы глаз. И рядом – Трэй, бледный, напряжённый, сжавшийся в комок. Ханэро улыбнулся своему отражению. «Красивая картина», — подумал он. — Кстати, Трэй..., — Ханэро вдруг резко сменил тему, даже не взглянув на Трэйгана. Созерцание своих покрытых тёмным лаком ногтей было ему более интересно. — Покажи-ка мне свои зубы. Трэй замер. Сердце, казалось, остановилось, а потом застучало где-то в висках. Ханэро так и не взглянул на него, как и Уильям, который с лёгкой улыбкой на губах взирал на своего любимого психопата. — Я сказал, — теперь он наконец, поворачивает, смотрит прямо. Чёрные матовые глаза абсолютно пустые, нечитаемые, в которых через мгновение загорелся жуткий интерес почти на грани безумия. — Покажи. Зубы. Открой рот. Трэй сжался, но не двинулся с места. Страх сковал тело, но разум всё ещё лихорадочно искал выход. Сказать, что он ошибся? Признаться? Попросить прощения? Бесполезно. Ханэро смотрел на него, и в этом взгляде не было ни капли сомнения. — Ты слышал меня? — голос стал ниже, почти мурлыкающим. — Я сказал: открой рот. Или мне придётся открыть его самому. Тебе ведь не хочется, чтобы я сломал тебе челюсть вместе с зубами? Уильям, не проронив ни слова, поднялся с дивана и встал за спиной Трэя. Его руки легли на плечи, не грубо, но неумолимо. — Не рыпайся, — тихо сказал он. — Быстрее закончится. Трэй хотел дёрнуться, но чужие руки уже прижали его тело к дивану за плечи. Как выяснилось, Ма’Иру были неадекватно сильны, что с первого взгляда было трудно понять. Да и Уильям был сильнее, чем казалось. — Ну же, — прошептал Ханэро ему в лицо. — Не усложняй. Трэй сглотнул, чувствуя, как горло сдавливает спазм. И медленно, с ужасом, открыл рот. — Умница. Ханэро неожиданно нежно провёл пальцами по лицу Трэя, прочерчивая линию от виска к подбородку, нащупал края маски и снял её, отложил в сторону, пристально рассматривая человеческое лицо. — Ну чего ты дрожишь? Мы же друзья. А друзья не должны врать. Он запустил большие пальцы ему в рот, раздвигая челюсть шире. Трэй замер, чувствуя холод чужой кожи. Он смотрел в чёрные глаза напротив и не мог отвести взгляд. Лицо Ханэро ничего не выражало ровно секунду, потом уже появилась медленная, страшная улыбка. — Вот как... Мой новый друг оказался тем еще лгуном. Как гру-устно. Ты думал, я, блядь, не знаю!? — Ханэро усмехнулся, но улыбка вышла кривой. В глазах горел тот самый блеск, который Уильям научился распознавать. — Ты думал, я поведусь на твою тупую маску, на твои тупые легенды!? Он схватил Трэя за волосы, резко, до боли запрокинул голову. — Я сразу понял. В первый же вечер. Когда ты вздрогнул от моего прикосновения, как последний человек. А я ещё надеялся, что ты просто очень талантливый актёр. Ненавижу, когда мне врут. Ненавижу! Ханэро рывком поднялся, не глядя, взял тот самый напильник с перламутровой рукоятью, приблизился к Трэю. Он уселся верхом на бёдра Трэя, лицом к лицу, окончательно фиксируя и лишая его возможности сопротивляться. Движение было грациозным, как у кошки. Его вес давит, и в любой другой ситуации это можно было бы посчитать эротичным, но только не сейчас. Ханэро взял Трэйгана за подбородок, разжал челюсть, не спрашивая, не церемонясь. Трэй почувствовал холод металла на зубе и внутренне сжался, зажмурился, готовясь к удару, но пока что удара не последовало. Ханэро коротко глянул на Уильяма поверх головы Трэя, и в этом взгляде было всё: «Ты готов?», «Подержи его крепче», «Смотри, как я буду это делать», «Нам будет весело». Уильям ответил коротким кивком, и этого было достаточно. — Придержи ему голову, Уильям. Вместо удара появилась вибрация, тонкая, противная, проникающая в самое нутро. Он почувствовал холодный металл на зубе — и сначала даже не понял, что это. А потом вибрация прошла сквозь челюсть, врезалась в висок, и мир раскололся на «до» и «после». Звук скрежета заполнил всё пространство, отразился от стен, и Трэй понял, что это только начало. Напильник запел — высоко, тонко, мерзко. Трэй зажмурился, но звук не исчез. Он проникал в уши, в голову, в каждый нерв. А потом пришёл металлический, горький вкус с ощущением оседающей на языке пыли. Трэй понял, что это его собственные зубы превращаются в порошок. — Терпи, — сказал Ханэро буднично, примеряясь. — Больно будет. Но опыт у меня есть, лишнего не спилю. Не ссы. Трэйган дёрнулся, пытаясь вырваться, но Уильям держал крепко. Боль пришла не сразу. Сначала был мерзкий, тонкий скрежет, только потом уже огонь, резкий и белый, как молния. Трэй хотел закричать, но из горла вырвался только сдавленный хрип. — Тихо, — голос Уильяма прозвучал откуда-то сверху. — Если будешь дёргаться, он поранит десну. Будет только хуже. Трэй замер, чувствуя, как по щекам текут слёзы, но не от боли, а от отчаяния и страха. Ханэро работал сосредоточенно, иногда останавливаясь, чтобы оценить результат, иногда проводя пальцем по свежеспиленному зубу, проверяя остроту. Напильник двигался медленно, методично, и каждый миллиметр снимаемой эмали отдавался в челюсти новой волной агонии. Трэйган чувствовал, как вибрирует его череп, как зубы скрипят друг о друга, как дёсны наливаются кровью и медью. Он потерял счёт времени, не знал, сколько прошло — минута, час, вечность. Он знал только, что внутри его рта работает дьявол, а он не может даже пошевелиться. Трэй попытался сглотнуть и закашлялся. Во рту была какая-то каша из слюны, крови и мелкой костной пыли. В голове, казалось, гудела раскалённая проволока, челюсть горела так, будто внутрь залили расплавленный металл. Каждый удар пульса отдавался в зубах новой волной агонии. Мир сузился до одной точки — скрежета металла по эмали. Всё остальное исчезло: цвета, запахи, лица. Осталась только вибрация, проходящая сквозь череп. Ханэро пилит один зуб? Или уже другой? Что он вообще хочет сделать? — Тихо-тихо, — прошептал Ханэро, когда Трэй дёрнулся. — Если будешь вертеться, я могу поранить десну. Будет ещё больнее. А ты же не хочешь? Ханэро на мгновение остановился и провел своим блядски длинным языком по острому краю свежеспиленного зуба. На гибком кончике выступила капля крови, и Ханэро довольно ухмыльнулся, но эта ухмылка вышла безумной. Трэйгана от этого жеста чуть ли не тошнило, но он даже отстраниться не мог. По лицу текли слёзы, но не только от адской боли, но и от ужаса и физического напряжения. Трэйган пытался переключиться, впиваясь ногтями в ладони, но безуспешно. Ханэро работал сосредоточенно, но с явным удовольствием. Каждое движение инструмента было выверенным, почти художественным. Он то отстранялся, оценивая результат, то наклонялся ближе, чтобы «подправить», и всё это время он чувствовал взгляд Уильяма, который как раз наблюдал. Не за Трэем – за Ханэро, за тем, как двигаются его руки, как меняется выражение лица, как блестят чёрные глаза в свете камней, как он иногда ёрзает на чужих коленях, меняя позу для удобного доступа. Для Уильяма это было любимое и бесконечное представление. — Смотри, — сказал Ханэро, не отрываясь от работы. Он чуть отстранил голову, чтобы Уильяму было лучше видно. — Видишь? Красиво идёт. Эмаль у людей хрупкая, как фарфор. Приятно ломать. Уильям наклонил голову, рассматривая. — Аккуратно, — сказал он. — Не задень десну. Истечёт кровью – испортит картину. — Я знаю, что делаю. Они обменялись короткими улыбками. Трэй между ними даже не видел этого — его глаза были зажмурены от боли. Он буквально задыхался от тягучей, вибрирующей, разрывающей челюсть на миллион осколков боли. Во рту появился привкус металла и костной пыли. Слюна смешивалась с кровью и текла по подбородку. Перед глазами поплыли чёрные пятна, голова кружилась, боль стала какой-то далёкой, почти нереальной. Трэй понял, что сейчас отключится, и обрадовался. Хоть секунда покоя. Тело обмякло. Голова упала бы вперёд, если бы Уильям не держал её. — Отключился, — констатировал Уильям. Ханэро отстранился, рассматривая свою работу. — Пусть. Минута отдыха. Он отложил инструмент на диван, хоустнул шеей, размял плечи. Потом посмотрел на Уильяма, и в его взгляде появилось что-то новое, более игривое, но всё ещё с той самой безумной искрой. Хотя какая тут искра – тут целый блядский пожар. — Скучно ждать, — сказал он. — Развлеки меня. Уильям понял без слов. Одной рукой он продолжал фиксировать голову Трэя, а второй потянулся к Ханэро, провёл пальцем в перчатке по его щеке, спустился к шее, к ключице, к расстёгнутому воротнику красной рубашки. Ханэро чуть приподнялся, подаваясь навстречу, прикрывая глаза и наслаждаясь прикосновением. Уильям коротко, беззвучно усмехнулся, наклонился и поцеловал Ханэро в шею, чуть прикусывая кожу. Ханэро выдохнул, запрокинул голову, после чего перехватил инициативу в поцелуе, целуя партнёра уже в губы. Трэй между ними даже не шевелился. Так они и провели эту минуту: Ханэро – получая ласку, Уильям – лаская, а между ними было бессознательное тело человека, зубы которого только что подпиливали. Когда Трэй застонал, приходя в себя, Уильям отстранился. Ханэро взял инструмент обратно. — Продолжим, — сказал он буднично. Уильям кивнул и снова взял голову Трэя в фиксацию. Пытка продолжалась. Боль никогда не приходила сразу. Она нарастала медленно, как вода, заливающая лёгкие, как волна, набегающая на берег. Сначала тупая, тянущая, от челюсти к виску, от виска к затылку, потом острее. Трэйган дёрнулся, но Уильям держал крепко. Трэй перестал понимать, сколько это длится. Минуту? Час? Глаза застилал туман, звуки стали приглушёнными, будто сквозь воду. Он на мгновение провалился в темноту, и тут же вынырнул от резкой боли, когда напильник задел что-то живое. Трэй отключался снова и снова. Каждый раз на несколько секунд. Или всё-таки минут? Время потеряло значение. Второй провал был глубже. Трэй перестал чувствовать своё тело, только боль осталась где-то далеко, на границе сознания. А потом мир померк, и наступила тишина. Долгожданная тишина за последние... Сколько? Он не знал. Но темнота длилась недолго – он вынырнул из неё с тошнотой и чувством, что его голова сейчас расколется на части. Сознание вернулось рывком. Трэй попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Ханэро усмехнулся и снова взялся за инструмент. — Остановись, — тихо сказал Уильям, всё ещё наблюдая за Ханэро. Ханэро замер. Повернул голову. — Что? — Ты перегреваешься. Остынь. — Я в порядке. — Я вижу, что не в порядке. Они смотрели друг на друга через плечо Трэя. В глазах Ханэро мелькнуло раздражение, но тут же погасло. Потому что это был Уильям, единственный, кого он слушал. — Сколько ещё? — спросил Уильям. Ханэро оглядел свою работу. Половина зубов уже была изменена. — Ещё немного. Там, дальше, другая форма, он не переживёт. А я не наигрался. — Добей. И хватит на сегодня. — Он может не очнуться, если я оставлю недоделанным. — Очнётся. Я прослежу. Ханэро помолчал. Потом коротко кивнул. — Ладно, — Ханэро погладил Трэйгана по голове. — Терпи. Я же тебя не убиваю. Он наклонился и закончил быстро, без пауз. Боль не уходила. Она росла, пульсировала, заполняла всё тело, пока Трэй не перестал понимать, где заканчивается его челюсть и начинается остальной мир. А потом – темнота. Тихая, тёплая, обещающая. Он уже не боролся. Он просто плыл туда, где не было ни боли, ни Ханэро, ни страха. А потом тьма сомкнулась над ним, и наступила тишина. Третий провал был глубже. Трэй перестал чувствовать своё тело, слышать звуки, даже боль ушла, оставив после себя странную, пугающую пустоту. Темнота накрыла его медленно, как вязкая смола, и больше он в себя не приходил. Ханэро это не заботило, он всё равно доделал начатое. Он изуродовал Трэю не все зубы, нет. Просто, скажем так, доработал те, что мог, до острых клыков, не тронув жевательные. У Ханэро реально был опыт – себе он тоже подравнивал неострую половину зубов до абсолютного, по его мнению, идеала, так что он не задел нервов и прочих частей, которые могли бы причинять постоянную боль. Он отложил инструмент, слез с колен Трэя, отряхнул брюки, поправил рубашку, после чего переключил своё внимание на напильник. Длинный язык обвил его полностью, очищая. Уильям осторожно опустил голову Трэя на подушку дивана. — Красиво, — сказал он, оглядывая результат. В его голосе не было садизма — только эстетическая оценка. — Острые, неровные. Как у настоящего Ма'Иру. Ты устал? — Нет. — Ханэро подошёл ближе, провёл рукой по его груди, по идеальному галстуку. — Возбудился. Уильям усмехнулся. — Всегда так. После хорошей работы. — После работы с тобой. Уильям не ответил. Вместо ответа он положил руки Ханэро на плечи — всё ещё в перчатках, но Ханэро чувствовал тепло даже сквозь тонкую кожу. Пальцы скользнули вниз, по груди, по расстёгнутой рубашке. Остановились на поясе. Они поцеловались, глубоко, сплетаясь языками. На диване за их спинами Трэй лежал без сознания, с открытым ртом, из которого текла кровь и слюна. — Ты весь в крови, — сказал Уильям. Голос тихий, хрипловатый — первый признак, что он тоже возбуждён, хотя ничем этого не показал. — Ты хочешь меня таким? — спросил Ханэро, всё ещё глядя на Трэя. — Особенно таким. Они стояли лицом к лицу. Между ними — сантиметр воздуха. За спиной Ханэро — бессознательное тело, которое он только что пытал. Но сейчас он смотрел только на Уильяма. Уильям поднял руку и провёл пальцем по щеке Ханэро, оставляя на коже красный след – кровь Трэя, которую он размазал. — Красиво, — сказал он. — Идёт тебе. — Что именно? — Кровь на тебе. Чужая боль, которую причинил ты. Власть. — Уильям говорил это так спокойно, как говорят о погоде. — Ты самый красивый, когда вершишь чужие судьбы. Ханэро перехватил его руку, прижал к своим губам и медленно, глядя в глаза, поцеловал пальцы в кожаных перчатках, обвиваясь вокруг них языком, на кончике которого виднелась мелкая царапинка. — Ты не боишься меня? — спросил он. — Нет. — Почему? — Я – единственный, кого ты никогда не тронешь. За все эти годы уже можно было бы понять. Ханэро толкнул Уильяма к стене, не грубо, но властно. Прижался всем телом, вдавливая его в камень. Запах одеколона Уильяма смешался с запахом крови на его собственной коже. Он вдохнул, и голова пошла кругом. Смесь его собственной ярости, чужой крови и знакомого, успокаивающего запаха Уильяма – это был коктейль, от которого он пьянел мгновенно. — Ты даже не представляешь, — выдохнул Ханэро ему в шею. Безумие в его глазах разрасталось. И Уильям знал, что с ним нужно сейчас делать. — Как же я тебя хочу. Сейчас. После всего этого. — Представляю, — ответил Уильям. Его руки уже скользнули под рубашку Ханэро. — Я всегда представляю, как ты выглядишь, когда я тебя трахаю до потери сознания. И это самая лучшая картина в моей жизни, знаешь ли. Уильям легко, будто Ханэро ничего не весил, перевернул и прижал его к стене. Его глаза смотрели с той особенной страстью, которая бывает только у тех, кто ждал слишком долго. — Ты мой, — сказал Уильям тихо. — Ты всегда был моим. Эти..., — он кивнул в сторону дивана, где лежал Трэйган. — просто игрушки. А ты – мой. — Докажи. Уильям наклонился и поцеловал его. Не нежно, как утром, а жадно, почти зло. Со вкусом крови на губах Ханэро. В поцелуе чувствовался привкус крови – его собственной, с разбитых губ? Или чужой, оставшейся на языке после пытки? Ханэро застонал ему в рот и вцепился в его плечи, притягивая ближе. Одна рука Уильяма резко ухватилась за косу, оттягивая голову партнёра назад, открывая уязвимую сейчас шею с мраморно-бледной кожей. Уильям провёл рукой по его груди, и на пальцах остались алые полосы — не его кровь, чужая. Он поднёс их к губам Ханэро, и тот послушно облизал, глядя в глаза. Ханэро чувствовал, как чужая кровь подсыхает на его щеке, стягивая кожу, и как Уильям проводит по этому пятну большим пальцем, размазывая его ещё сильнее. Человеческая кровь ярко выделялась на бледной коже Ма’Иру. — Уильям..., — выдохнул Ханэро, и в его глазах читалась просьба, понятная и без слов. — Задуши меня. Рука Уильяма, свободная от косы Ханэро, легла на горло, сразу же ощутимо сдавливая. Оба не раздевались, лишь сдвинули одежду так, чтобы грубый, садомазохистский секс был возможен. Уильям вошёл в него резко, сильно, без предупреждения и какой-то прелюдии. Одной рукой он держал Ханэро за бедро, второй – сжимал его горло почти до черноты. Ханэро этого и хотел: боли, смешанной с удовольствием, напоминания, что он живой, что его любят, даже несмотря на психозы, истерики с демонстративными пытками. — Да, — выдохнул Ханэро, запрокидывая голову. — Да, Уильям... Уильям двигался ритмично, сильно, но в глазах у него была не просто страсть, там было что-то древнее. Должно быть, обожание и безумие, которое они делили на двоих. Ханэро застонал — глухо, сдавленно, потому что воздуха почти не было. Но это было именно то, что нужно. Боль, контроль, отсутствие мыслей и только ощущения. Уильям трахал его ритмично, жёстко, не давая опомниться. Каждый толчок, каждый вдох сопровождался сжатием горла. Чёрный кулон с Сатурном то и дело бился о грудь, но Ханэро даже и не думал его снимать. Ханэро накрыл ладонь Уильяма на своём горле, сжал, показывая — сильнее. Ещё. Уильям понял без слов. — Хорошо, — хрипло, еде слышно шептал Ханэро в промежутках между удушьем. — Ещё. Сильнее. Он слышал только собственное хриплое дыхание и ровное, спокойное дыхание Уильяма, которое не сбивалось даже в такие моменты. Где-то на грани сознания Ханэро улавливал шорох ткани – его рубашка терлась о стену, сминаясь под тяжестью тела. В последние секунды Уильям сжал горло по-настоящему сильно. Ханэро забился в его руках, пытаясь вдохнуть, не в силах, и на грани потери сознания кончил с криком, который перешёл в хрип. Уильям держал его до последнего. Ханэро уткнулся лицом ему в плечо, тяжело дыша, хватая воздух ртом, весь дрожа от удовольствия и асфиксии. Он буквально висел на нём, пытаясь отдышаться. Глаза уже не безумные, а усталые, почти сонные. Руки перестали дрожать. Уильям медленно, успокаивающе гладил его по голове. — Тише, — сказал он. — Я здесь. — Знаю, — ответил Ханэро глухо. — Ты всегда здесь. Ханэро уткнулся лицом в плечо Уильяма, вдыхая знакомый запах — одеколон, перчаточная кожа, и что-то неуловимо своё. Это пахло домом, спасением, тем, ради чего он возвращался даже после самых жёстких истерик. Он медленно сполз по стене на пол. Придя в себя, он кое-как поправил одежду, приводя себя в более-менее приличный вид. Уильям опустился рядом, притянул к себе, обнял. — Спасибо, — выдохнул негласный вождь Ма’Иру, которого только что драли у стены как последнюю шлюху. Уильям поцеловал его в висок. — Всегда пожалуйста. Он окинул своего любимого взглядом. Единственное, что не было совершенным в его шлюховато-сутенерском образе – это коса. Такая идеальная утром и такая растрепанная сейчас, с прядями, выбившимися из плетения, с полусползшей чёрной лентой, которой Ханэро всегда заплетал волосы, ибо его высочество никогда не станет размениваться на простые резинки. Только ленты. Уильям молча развернул его к себе, взял в руки волосы и начал распутывать. Ханэро замер. Потом длинно выдохнул, расслабляясь окончательно. — Ты знаешь, — сказал он тихо, — Никто другой не может ко мне прикасаться так. — Знаю, — Уильям продолжал распутывать, осторожно, но уверенно. — Поэтому я и делаю. Тебе сейчас не до этого. Уильям медленно расплёл остатки косы. Волосы Ханэро рассыпались по плечам, по спине, закрывая лицо. Он выглядел почти уязвимым без своей обычной брони, без идеальной укладки, просто... Живой. Каштановые волосы, обычно идеально прямые, сейчас были чуть-чуть волнистыми от долгого нахождения в тугой косе. — Красиво, — сказал Уильям, пропуская пряди сквозь пальцы. — Ты всегда красивый. Но так – особенно. Тебе идут волнистые волосы. Ханэро усмехнулся, но промолчал. Ему было хорошо, спокойно так. Уильям начал заплетать косу заново. Не так идеально, как сделал бы сам Ханэро, но с той особенной тщательностью, которая бывает только у тех, кто делает это от большой любви. — Ты слишком туго тянешь, — заметил Ханэро. — Тебе же нравится, когда тебя за волосы таскают. Вот, получай удовольствие. Ханэро фыркнул. Юмор он уловил. — Не спорю. Но твои руки лучше. Когда Уильям закончил, он провёл рукой по готовой косе, поправляя последние пряди. — Готово, — сказал он. — Иди к своей игрушке. Ханэро повернулся, посмотрел на него. В чёрных глазах искрилось то особенное тепло, которое появлялось только рядом с Уильямом. — Ты знаешь, — сказал он, — Я никому не позволяю и не позволял этого. Даже Кали, в наши лучшие времена. — Знаю. — И ты никогда не расскажешь, что я таю от таких прикосновений. Уильям улыбнулся той самой редкой, тёплой улыбкой: — Твои тайны умрут со мной. — Я тебя не пущу умирать. Они сидели так несколько минут – молча, в тишине, нарушаемой только дыханием и далёкой музыкой из города. Трэй на диване даже не шевелился. Уильям как раз посмотрел туда, потом на Ханэро, но с места не сдвинулся. — Он скоро очнётся, — сказал он. — Иди, приведи себя в порядок. Выглядишь... Непотребно. Я пока с ним разберусь. Ханэро поднял голову, посмотрел на Трэя. В его взгляде уже не было безумия, только ленивая, сытая усталость. На горле уже начинали проступать синяки. Потом усмехнулся, коснулся губами его щеки. — Ты лучший. Люблю тебя — Знаю. И я тоже тебя люблю. — Я приду к тебе ночью, когда закончу с ним. Жди меня. Дождавшись кивка, Ханэро поднялся на ноги, протянул любимому руку, помог подняться, после чего ушёл вглубь комнаты – приводить себя в порядок. Кровь осталась на шёлковой рубашке, на теле. По цвету она отличалась от ма'ирушской – у этой нечисти она была серебристой. И пока Ханэро наводил марафет, Уильям уже занимался Трэйганом, что всё ещё был без сознания. Он умел оказывать первую помощь – научился, ведь живя с Ханэро, нужно быть готовым к тому, что это чудовище в красном в один день придёт с дырой боку и в крови, с очередной истерикой и со словами: «милый мой, я убил своего, у меня дыра в боку, но ты меня не лечи, лучше трахни». А ещё он знал, что и где лежит в апартаментах его высочества. Знал, где можно взять бинт или вату, где лежат особые, достаточно мощные обезболивающие – такие, что могли бы подействовать на неубиваемый организм Ма’Иру. Взяв всё необходимое по типу обезболивающего и бинтов на всякий случай, Уильям подошёл к дивану, на котором так и лежал Трэй в той же позе, в какой его оставили. Он аккуратно повернул его голову на бок — на случай, если потечёт кровь, чтобы тот не захлебнулся. Лишние трупы им тут не нужны, Ханэро и без того психованный, только успокоился. Да и заинтересовался он в этом человечке, что уж греха таить, так что Трэйгану нельзя было умирать. Уильям мог за этим проследить. Он склонился ниже, оценивая раны. Ханэро не врал – дёсны были задеты минимально, но кровь всё ещё немного сочилась. Не критично. Жить будет. — Будешь знать, как врать, — сказал Уильям без всякой злобы и отошёл в сторону, дожидаясь возвращения Ханэро. Его высочество Ханэро явилось скоро. В другой рубашке – у неё был другой вырез, но цвет был идентичен цвету предыдущей, чтобы подходила к таким же красным брюкам – без следов крови на лице. Косу он переплетать не стал, оставил творение Уильяма. — Как я тебе? — Шикарен. Твоё развлечение не умрёт. Будет выть потом – дашь ему обезболивающее, только с дозой не ошибись. — Благодарю, родной мой, — Ханэро нежно поцеловал Уильяма в щёку, уголок губ и в сами губы. — Вечером могу отблагодарить любым способом, каким только захочешь. — Иди уже, соблазнитель. Буду ждать. С этими словами Уильям вышел из комнаты, оставляя Ханэро наедине с Трэйганом. Ханэро подошёл к дивану, сел рядом, аккуратно переложил голову своей жертвы себе на колени, начиная осторожно поглаживать по голове. Взгляд метнулся к ближайшему столику, где до момента пытки лежал напильник и стояли потухшие благовония, а сейчас к ним добавились новые, ни разу не использованные палочки благовоний и пара лекарств, которые в теории не доведут человеческий организм до передоза. Ханэро смотрел на него сверху вниз на бледное, измученное лицо, на приоткрытый рот, из которого виднелись новые, острые зубы. Свою работу он оценил. Теперь нужно было, чтобы игрушка ожила, и тогда он, если, разумеется, разрешат, сделает этой игрушке так хорошо, как ему никто никогда не делал. Сознание возвращалось медленно, будто сквозь толстый слой ваты. Первой пришла боль. Тупая, разлитая по всей челюсти, она отдавалась в виски и затылок. Трэйган попытался открыть глаза, но веки не слушались. Попробовал пошевелиться — и понял, что его голова лежит на чём-то тёплом и мягком. На чьих-то коленях, видимо. Трэй с трудом разлепил глаза. Над ним склонялось бледное лицо в обрамлении каштановых волос. Ханэро смотрел на него сверху вниз, и в его чёрных глазах не было ни злобы, ни насмешки. Только... Любопытство? И что-то ещё, чего Трэй не мог определить. Он осторожно провёл языком по зубам. Там, где были гладкие, ровные ряды, теперь зияли острые, незнакомые клыки. Язык резался об их края, и Трэй чувствовал кровь — свежую, тёплую, свою. Он попытался сглотнуть, и закашлялся. — Тш-ш-ш, — раздался знакомый голос. Низкий, вкрадчивый. — Проснулся? Не дёргайся. Ты в порядке. Всё уже позади. Пить хочешь? Трэй кивнул, не глядя, и Ханэро потянулся куда-то в сторону, после чего поднёс к сухим человеческим губам стеклянный бокал с водой. Да, его высочество Ханэро игнорировал всё, кроме бокалов. Трэй поморщился от боли во рту, но прохладная вода немного притупляла болезненные ощущения. Краем глаза он заметил свою маску – ту самую, которую Ханэро стащил с его лица в самом начале. Тело пробила дрожь. — Тише, малыш. Всё уже позади. Ты молодец. Я знаю, больно. Но ты же хотел быть как мы? Вот теперь ты почти свой. Почти. — Зачем... ты это сделал? — голос Трэйгана был хриплым, еле слышным. — А ты не понимаешь? Ты врал мне. Врал в моём доме. Это неуважение, Трэй. А я не прощаю неуважения, — Ханэро сделал паузу, продолжая гладить его по голове. Это странно успокаивало. — Но ты же не со зла, правда? Ты просто глупый маленький человек, который хотел... Чего ты хотел? Трэй попытался приподняться, но Ханэро мягко, но настойчиво вернул его голову обратно себе на колени. — Знаешь, Трэй... Ты такой красивый, когда не врёшь.., — его пальцы, что до этого казались ласковыми, вдруг резко, почти больно сжались на подбородке, заставляя посмотреть прямо в чёрные провалы глаз Ханэро. — Но если ты ещё раз соврёшь – я тебе не зубы подпилю. Я тебе язык отрежу. Понял? Трэй испуганно кивнул, и хватка Ма’Иру мгновенно ослабла, возвращаясь к невинным ласковым поглаживаниям. — Вот и умница. Я же забочусь о тебе. Не хочу тебя портить. Ты мне нравишься целым. Полежи пока. Хочу кое-что тебе сказать. Я не насилую. Никогда. Это правило. Если ты сейчас скажешь «нет» – я уйду, оставлю тебя в покое. Будешь жить здесь, в безопасности. Никто не тронет. Или... Можешь даже уйти обратно, к своим. Я не стану тебя преследовать, — Ханэро выдержал паузу, давая словам осесть. — Но если ты скажешь «да»..., — он провёл пальцем по щеке Трэя, очерчивая линию челюсти. — Я сделаю так, что тебе будет хорошо. Обещаю. — Зачем? — прошептал Трэй, не открывая глаз. — Затем, что удовольствие без желания — скука. Трэй молчал. Внутри него боролись два голоса, один, осторожный, человеческий, шептал: «Он пытал тебя. Он урод. Уходи, пока можешь». Другой, более усталый, надломленный, отвечал: «Куда ты уйдёшь? К своим? Где тебя никто не ждёт?» Он лежал на коленях у Ханэро, чувствовал, как прохладные пальцы гладят его по голове, и не мог вспомнить, когда в последний раз кто-то касался его так... Спокойно. Не пытаясь взять, не требуя ничего взамен. В голове метались мысли, но ни одна не цеплялась за реальность. «Он уйдёт, если я скажу. Я могу сказать. Я должен сказать». Но он не сказал хотя бы потому, что если он сейчас скажет «нет», он останется один, в комнате, где пахнет дымом и страхом, без его рук, без его голоса, без странного тепла, которое он дарил, когда хотел. Трэй хотел спросить: «Почему ты не заставляешь? Почему даёшь выбор?», но не спросил, очень уж боялся услышать ответ. Он смотрел в белое, гладкое лицо, в чёрные глаза, которые не отражали его, и думал. О том, как бьётся сердце где-то в горле, о том, что если он сейчас скажет «нет», он останется один в комнате, где пахнет чужими благовониями, в городе, где он никто. Среди существ, которые старше и намного, намного сильнее. А если скажет «да»... Что тогда? Боль? Унижение? Или то самое обещанное «хорошо», от которого у него перехватывало дыхание? — Ханэро... — позвал Трэй. Голос сорвался, но он повторил, громче: — Ханэро. Тот повернулся, посмотрел на него долгим взглядом, медленно скользнул пальцем по лицу, задержавшись на губах, давая возможность отказаться, передумать, закричать. — Ты уверен? — спросил он серьёзно, без улыбки. Трэй смотрел в чёрные провалы и, казалось, тонул. — Да, — выдохнул он. Ханэро тепло, почти что ласково – ну, насколько идеально гладкое лицо, похожее на мёртвую луну с чёрными пустыми глазами могло выглядеть ласково – улыбнулся. — Умница. Хороший мальчик. Я не хочу делать тебе больно. Я вообще не хочу делать ничего, чего ты сам не захочешь. Можешь просто лежать так, можешь согласиться на большее, — он сделал очередную паузу. — Но если ты согласишься... Я обещаю, тебе понравится. Трэй открыл глаза. В чёрных провалах, смотрящих на него сверху вниз, не было ни насмешки, ни жалости. Только ожидание. И странная, почти нежная... Забота? — Я никогда... С парнями, — выдохнул Трэй. — Только с девушками. — Я знаю, — Ханэро усмехнулся. — Ты первый, кто не знает, чего хочет. Это даже мило. — А если я скажу «нет»? — Тогда я отпущу тебя. Прямо сейчас. Будешь делать то, что пожелаешь. Что ты выбираешь? — Ну... Я хочу. Хочу попробовать. — Ты уверен? — спросил он тихо. — Уверен. — Тогда не бойся. Я всё сделаю сам. А теперь скажи мне, Трэй, чётко и понятно. Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? Трэй промолчал, отводя взгляд в сторону, но дыхание сбилось. Ханэро повторил свой вопрос тихо, вкрадчиво, в самое ухо: — Я спросил. Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? Мне нужно твоё чёткое согласие, малыш. — Да, — тихо ответил Трэй после паузы. — Да – кто? Я не слышу. — Да... Ханэро. — Хороший мальчик. Так просто, правда? Просто сказать «да». И всё становится легче. Ханэро дотянулся до столика, не вставая, поджёг новые, ни разу не использованные ранее благовония. По комнате медленно стал разливаться тягучий сладкий дым. — Что это? — спросил Трэй, хотя уже знал ответ. — Помогает расслабиться и в какой-то степени может снять боль. — Ханэро улыбнулся той самой улыбкой, от которой по спине бежали мурашки. — Это не наркотик, привыкания не вызывает. Не бойся. Трэй вдохнул, не успев задержать дыхание. Дым оказался приторным, с горьковатым послевкусием, как гвоздика или старая кора. Но через секунду он почувствовал, как по телу разливается тепло – сначала в груди, потом в животе, потом ниже. Боль в челюсти стала отдалённой, почти нереальной, а напряжение в плечах исчезло, будто кто-то разрезал тугие узлы на его мышцах. — Расслабляет, — хрипло отметил Трэй, понимая, что всё ещё хочет смотреть на Ханэро и не может отвести взгляд. — Слишком сильно. — Это пройдёт, — Ханэро провёл пальцами по его шее, и Трэй выгнулся навстречу, не думая. — Когда боль вернётся – скажи. Добавлю ещё пару штучек. Не хочу, чтобы ты страдал сегодня больше, чем уже есть. Ханэро осторожно подхватил Трэйгана на руки, перенося на кровать, опустился рядом. Он не спешил, начал с лёгких прикосновений к плечам, шее, груди. Трэй, хоть и вздрагивал, но не отстранялся. — Чувствуешь? Это просто дым. Он помогает расслабиться. Ты же хочешь расслабиться? Если хочешь, можешь трогать меня тоже. Я не укушу. С этими словами он взял руку Трэйгана, положил себе на бедро, прямо поверх дорогой красной ткани брюк. Трэй руки не убрал. Прикосновение к чужой коже даже через ткань кажется невероятно приятным. — Умница, — прошептал Ханэро. — Видишь, как просто? Надо только разрешить себе хотеть. Его пальцы скользнули выше, по груди, задержались на пуговицах рубашки Трэя. Он расстегнул первую, не торопясь, давая время отказаться. Трэй молчал, только дышал чаще. — Какая у тебя кожа... Тёплая. У нас такой нет. Мы холодные. Ты согреешь меня? Трэйган не ответил, но его рука, дрогнув, сама легла на плечо Ханэро. Кожа под пальцами оказалась прохладной и гладкой, как шёлк, натянутый на мрамор. Он провёл по ней кончиками пальцев, удивляясь отсутствию привычных человеческих неровностей – ни родинки, ни пор, ни мелких волосков, только холодная, совершенная гладкость. Пальцы Ханэро медленно, пуговица за пуговицей расстёгивали рубашку Трэя. — У вас, людей, столько одежды. Зачем? Чтобы прятать? Чтобы не показывать? Мы не прячем. Мы носим то, что хотим. Или не носим ничего. Вы интересные, — он расстегнул последнюю пуговицу, но не отвёл ткань в сторону сразу, а провёл тыльной стороной ладони по животу Трэя, чувствуя, как тот напрягается и выдыхает, замер на секунду, давая привыкнуть. Потом всё же убрал ткань. — Ты красивый. И отличаешься от меня. У нас нет такого. С этими словами Ханэро начал оставлять поцелуи сначала на шее, постепенно спускаясь ниже, к груди. Длинный язык нашёл сосок, обвился вокруг, и Трэй выгнулся, застонав. — Не сдерживайся. Стены толстые, никто не услышит. Ты даже не представляешь, как я хотел тебя вот таким – настоящим, без масок. Он отодвинул ткань рубашки на своей груди, демонстрируя уже своё тело – идеальное, совершенное, как у античной статуи. Ни единой неровности или несовершенства, только рельеф мышц. — Я ведь правду говорю. У вас это, — Ханэро снова лизнул его грудь, задевая соски. — Чувствительное место. А у нас просто нет. Когда Ханэро опустился ниже, продолжая целовать, он вдруг провёл по коже Трэя острым краем своих клыков – легко, почти невесомо, оставляя тонкую белую полосу, которая тут же наливалась розовым. Трэй вздрогнул, но не от боли. От неожиданности. От того, что это было до странности приятно. Краем глаза Трэй увидел их отражение в большом зеркале напротив кровати: Ханэро – весь в красном, бледный, чужой, склонился над его собственным растерянным, полураздетым телом. В отражении Трэй видел, как чёрный Сатурн на длинной цепочке раскачивается в такт движениям Ханэро, поблёскивая в свете камней. Тяжёлый, гипнотический, как маятник. Трэй поймал себя на том, что следит за ним, и не мог отвести взгляд. Картина была неправильной, пугающей и до безумия красивой. Он отвел взгляд, но образ застыл перед глазами. Ханэро целовал его торс, иногда оставляя то тут, то там засосы, но ниже края брюк не спускался, будто бы дразнил. — Какой ты послушный... Мне нравится. Ты молодец. Сам не осознавая, что он делает, Трэй неуверенно положил руку на затылок Ханэро, притягивая его ближе в тот момент, когда этот дьявол оставлял очередной поцелуй на его теле. С губ сорвался тихий стон, а кровь уже прилили ниже. Тело жаждало продолжения. Кулон скользнул по его груди – холодный, тяжёлый, оставляя за собой дорожку мурашек. Трэй выдохнул, не понимая, от чего больше: от прикосновения этого странного символа или от того, что Ханэро даже не замечает, как его личная вещь ласкает чужое тело. — Какой ты у меня... Чувствительный. Тебя ещё никто так не трогал, да? Вот так лучше? — прошептал Ханэро, и его рука проскользила по груди Трэя, останавливаясь на сердце. Оно колотилось, как бешеное. — Боишься? Или хочешь? — И то, и другое. Ханэро, пожалуйста... Трэй не договорил, задохнувшись, когда холодные пальцы скользнули ниже пояса. Кожа горела, на лбу выступила испарина. Он закусил губу и тут же поморщился от того, как новые острые зубы царапнули нежную кожу. Боль смешалась с удовольствием, и от этого голова пошла кругом. Ханэро понял намёк, и его рука скользнула ниже пояса, легла на натянутую в области промежности ткань брюк, слегка сжала, и Трэй выдохнул. — Ты уже твёрдый, а я ещё ничего не сделал. Хороший мальчик. Ты делаешь всё правильно. Даже дышишь – и то правильно. Не зажимайся. Дай мне услышать тебя. Я хочу знать, что тебе нравится. С этими словами Ханэро поцеловал Трэйгана в губы. Одновременно с этим его руки уже проскольнули под одежду, пальцы с аккуратными ногтями обвились вокруг напряжённого возбуждённого члена, медленно двигаясь по всей длине. Трэйган застонал в поцелуй, не в силах молчать. Ханэро довольно улыбнулся. — Какой ты голосистый... А говорил, что ничего не чувствуешь. Забудь все «нельзя», которые тебе внушали. Здесь можно всё. Что захочешь. Это просто удовольствие, в этом нет ничего постыдного и ничего страшного. Я буду делать всё очень медленно. Ты будешь просить сам, когда будет готов. Блядь, было достаточно взглянуть на Ханэро сейчас, чтобы усомниться в его расе. Сейчас он больше напоминал развратного суккуба, а не Ма’Иру. Хотя, быть может, это можно считать синонимами? Трэй не заметил, как раздвинул бёдра, позволяя Ханэро устроиться удобнее. Стыд пришёл позже. Но было уже поздно. Он то закрывал глаза, прячась от реальности, то открывал, проверяя, не исчез ли Ханэро, не растворился ли в дыму. Сам Ханэро уже окончательно раздел Трэя, любуясь его обнаженным, возбуждённым телом. Он отстранился на мгновение, потянувшись взять кое-что, и его кулон качнулся на длинной цепочке, ударился о грудь Ханэро, и на секунду Трэю показалось, что он слышит тихий звон как у колокольчика, предупреждающего о чём-то, но на самом деле это просто звякнули звенья чёрной цепочки. Глядя на полностью одетого – странно говорить такое про Ма’Иру, который ходит в рубашке с таким похабным вырезом – Ханэро, Трэй чувствовал себя немного неуютно. — Ты... Не разденешься? — Разденусь, милый мой, конечно, разденусь. Могу стриптиз устроить, хочешь? Ханэро усмехнулся, откинул волосы с лица и поднялся с кровати, предварительно бросив на простыни (красные, разумеется) наполовину использованный флакон с гелем. Музыка в комнате играла тихо, но достаточно ритмично. Это был какой-то местный мотив с тягучими нотами. — Хочешь посмотреть, как раздевается твой соблазнитель? — спросил он, вставая так, чтобы Трэю было видно. — Без проблем. Ханэро двигался лениво, но грациозно, как хищная кошка типа пантеры. Он не торопился, потому что ему нравится растягивать удовольствие. Он не просто раздевался, он танцевал, умело подстраиваясь под ритм музыки. Движения были плавными, текучими. Руки скользили по собственному телу, от груди к бёдрам, дразня, обещая, но не раскрывая всего сразу. Он расстёгивал рубашку медленно, обнажая и так ничем не прикрытый торс. Взгляд при этом был устремлён на Трэя, на его покрасневшее лицо, на его приоткрытый от удивления рот. Рубашка упала на пол. Ханэро потянулся, запрокинув голову, демонстрируя линию шеи, ключицы, идеальную гладкость торса. Только шрам нарушал совершенство, и это была самая притягательная его часть. Кулон качнулся, ударился о грудь, и звон цепочки смешался с музыкой. Ханэро перехватил его, провёл пальцем по гладкому металлу, а потом по собственной ключице. Трэй проследил за этим движением, не в силах отвести глаз. Это возбуждало. Краем глаза Трэй видел их отражение в большом зеркале напротив: себя, смущённого, возбуждённого и растерянного, и Ханэро — прекрасного, опасного, танцующего для него одного. Теперь руки Ханэро скользили по животу, по бокам, задерживались на поясе брюк. Он дразнил, не торопился переходить к главному, и именно в этот момент он больше всего напоминал дорогущую шлюху из самого элитного борделя, где за одну ночь можно оставить половину своего состояния. Пальцы Ханэро остановились на пряжке ремня. Он щёлкнул ею, и Трэй вздрогнул. Ханэро тихо, едва слышно, усмехнулся и продолжил. Ткань брюк разошлась, открывая линию бёдер. Ханэро провёл ладонями по бокам, сжимая ткань, дразня, но не снимая. Трэй замер, боясь дышать. Брюки упали к ногам. Ханэро перешагнул через них с тихим цоканьем каблуков и встал перед Трэем, полностью расслабленный, уверенный, обнажённый, до одури сексуальный. Кулон висел на груди, качаясь в такт его дыханию. — Ну как тебе? — спросил он. — Достойный стриптиз? Лучше тех ночных бабочек, которым ты платил? Или ты у нас по таким местам не ходишь, м, малыш? Могу как-нибудь взять тебя с собой в мой любимый бордель. Ханэро развернулся так, чтобы Трэю было видно ещё лучше, и под ритм тихой музыки начал двигаться. Каблуки цокали по каменному полу в такт его движениям. Он явно не собирался их снимать. Чёрные лаковые туфли на толстом квадратном каблуке делали его ещё выше, ещё опаснее. Трэй смотрел на него снизу вверх и чувствовал себя маленьким, уязвимым, и почему-то это возбуждало ещё сильнее. — Ты доволен, м-м? Хотя, — Ханэро облизнулся, глядя на Трэйгана. — По тому, как сильно ты возбуждён, мне всё ясно. Готов продолжать, детка? Скажи вслух. Трэй сглотнул. В чёрных глазах Ханэро горел тот самый опасный, манящий огонь, от которого у него замирало сердце. Но страх куда-то ушёл, осталось только жаркое, нетерпеливое ожидание. — Да, — выдохнул он. — Продолжай. Пожалуйста. Ханэро довольно улыбнулся и, не отводя взгляда, пододвинул к себе флакон с гелем, открутил крышку, зачерпнул пальцами, не экономя. Трэйган пригляделся к его пальцам, в особенности к покрытым тёмным лаком ногтям. — Тогда смотри и учись, — его губы дрогнули в усмешке. — Говорят, у меня золотые руки. Сейчас проверим, согласен ли ты с этим. И не смотри так на мои ногти, это не смертельно, они не настолько длинные, чтобы поцарапать. Гель был прохладным, и Трэй вздрогнул, когда чужая рука коснулась его между ног сначала просто снаружи, потом чуть настойчивее. — Расслабься, — шепнул Ханэро. — Я не хочу сделать тебе больно. Только то, что ты захочешь. Он вводил палец медленно, давая Трэю привыкнуть. Трэй зажмурился, чувствуя, как что-то чужое проникает туда, куда никогда ничего не проникало. — Смотри на меня, — Ханэро взял его за подбородок, заставляя открыть глаза. — Не прячься. Всё хорошо. Второй палец. Трэй выдохнул, пытаясь расслабиться, и Ханэро довольно кивнул. — Молодец. Расслабься, если будешь слишком зажатым, может быть больно. Постепенно Трэй привыкал к этому виду ласки, и даже сам раздвинул ноги шире, давая доступ получше. Ханэро, не переставая подготавливать его к самому сексу, наклонился, и его длинный язык медленно, дразняще-медленно прошёлся от колена ко внутренней стороне бедра, не приближаясь к члену. Трэй выгнулся навстречу, будто бы без слов прося о большем. — Х-ханэро... — Хочешь чего-то? Попроси, малыш. Словами. Я же не телепат. — Пожалуйста... Сделай так ещё, только... Только не дразни. Ханэро хмыкнул, после чего, высунув длинный язык, снова провёл по внутренней стороне бедра. Язык медленно скользнул по всей длине члена, обвиваясь вокруг, вынуждая Трэя застонать в голос, выгнуться на простынях, самостоятельно насадиться на пальцы. Ухмылка Ма’Иру стала шире, в приглушённом свете камней блеснули его зубы – половина ровная, как под копирку, половина бритвенно-острая. — Да, вот так, не стесняйся, малыш. У тебя такие красивые стоны, не смей молчать, — Ханэро медленно добавил еще один палец, продолжая растягивать партнёра, подготавливая к акту. Он чуть изменил угол проникновения, видимо, найдя ту самую чувствительную точку, отчего Трэй застонал ещё громче. — Хочешь, я возьму в рот? Или боишься, что откушу, чего не надо, м-м? Трэй не ответил, только подался бёдрами навстречу, желая большего, хоть и было стыдно. В голове на секунду возникла мысль согласиться на это предложение от Ханэро, но перспектива отсоса от нечисти с мясорубкой во рту немного пугала. — Не надо. Лучше... Ну... — Давай-давай, не стесняйся, говори. Что – лучше? — Трахни меня, — прошептал Трэй, зажмуриваясь и чувствуя, как горят щёки от стыда, а тело – от возбуждения. — Как скажешь, сладкий. Не зажимайся. Я хочу слышать, как тебе хорошо. Он вынул пальцы, отчего Трэй заскулил от возникшей пустоты, облизнул их и навис над человеком. Кулон снова качнулся, холодя грудь. — Смотри на меня. Я хочу видеть твои глаза, когда войду в тебя. И выдохни, так легче будет. Скажи, что готов. Я жду. — Готов, — выдохнул Трэй. Ханэро вошёл медленно, почти нежно, и Трэй замер, чувствуя, как наполняется изнутри. Было странно, непривычно, но не больно. Гель и дым сделали своё дело. — Дыши, — шепнул Ханэро, начиная двигаться. — Со мной. В такт. Трэй дышал, стараясь не сбиваться, и постепенно странность ушла, сменившись тягучим, горячим удовольствием. Он не заметил, как его бёдра приподнялись навстречу, как руки сами легли на плечи Ханэро. Он слышал его голос — тихий, хрипловатый, и этот голос вёл его за собой. — Хороший мальчик, — прошептал Ханэро. — Какой же ты хороший. И какой же ты тугой... Расслабься, малыш. Ханэро двигался в нём, медленно, чувственно, почти лениво, давая Трэю время привыкнуть. Он слышал его дыхание — ровное, спокойное, такое нечеловеческое — и пытался дышать в такт, но сбивался, потому что каждое движение внутри заставляло его выдыхать громче, чем хотелось. — Ты такой горячий внутри... Так меня сжимаешь, м-м. Так сильно хочешь меня, да? Трэй выдохнул, пытаясь расслабиться, и Ханэро ускорился. Ритм стал глубже, резче, и Трэй почувствовал, как что-то внутри него натягивается, как всё тело превращается в один сплошной нерв. — Х-ханэро… — Что? — Голос Ханэро был почти нежным. — Что ты чувствуешь? Скажи мне. Лучше, чем с девушками? Или и то, и другое хорошо? — Хорошо, — выдохнул Трэйган, не узнавая свой голос. — Так хорошо… Я не знал, что может быть так… Ханэро довольно улыбнулся — той самой улыбкой, от которой по спине бежали мурашки, — и наклонился, целуя Трэя в уголок губ. — Это только начало, малыш. Я только начал. Трэй открыл глаза и увидел их отражение в зеркале: себя – растерянного, возбуждённого, раскрасневшегося, и Ханэро – бледного, чужого, опасного, который смотрел на него с высоты. Кулон качался на груди, поблёскивая в полумраке. Было прекрасно видно, как они смотрятся вместе, хоть и странно, неправильно, но почему-то до ужаса красиво. Трэй стонал, уже не стесняясь, вцепляясь пальцами то в простыни, то в самого Ханэро. Ханэро ускорился, и Трэйган застонал, громче, не в силах молчать. Он больше не мог думать, только чувствовать его руки, его дыхание, его шёпот. — Не сдерживайся, — сказал Ханэро. — Я хочу услышать тебя. Ритм стал быстрее, движения – ещё резче. Комнату наполняли стоны Трэя, смешанные с тихими поощрениями Ханэро, и музыка, и звон цепочки. Каждое его движение отзывалось внутри тягучим, горячим удовольствием. Перед глазами плыли круги. — Скажи, что ты мой, малыш. Дава-ай, я жду. Трэй не отозвался сразу, будучи поглощённым новыми ощущениями. Он-то думал, что Ханэро более грубый в постели, а тут вот оно что. Вождь Ма’Иру не был доволен этим его молчанием. Он замедлил темп, а потом и вовсе остановился, отчего Трэй снова заскулил, попытавшись двинуться самостоятельно, но длиннопалая бледная рука с тёмными ногтями придержала его бедро. — Не скажешь – не кончишь. Я могу ждать. Я терпеливый. В голосе Ханэро явно звучала игривая, явно провокационная нотка. Трэйган сходил с ума от этой паузы, от этого зависания на грани. — Твой... Я твой, Ханэро, только продолжай, умоляю, я... С довольной улыбкой Ханэро мгновенно вернул прежний темп, не дав Трэю договорить. А Трэй, собственно, уже ничего не соображал. Он чувствовал только волны удовольствия, которые накатывали одна за другой, и мог только стонать во весь голос, потому что сил стесняться уже не было. Напряжение достигло пика, и в какой-то момент мир для Трэя взорвался разноцветными точками, и он услышал собственный хриплый стон, прежде чем сознание на секунду померкло. Его тело выгнулось, стон вырвался из горла, когда всё внутри сжалось в тугой узел и разорвалось ослепительной вспышкой. Перед глазами поплыли круги, и он услышал собственный голос — громкий, чужой, умоляющий о чём-то, чего он сам не понимал. Ханэро замер на мгновение, прижимая Трэя к себе. Холод металла прижался к горячей коже. Трэйган почувствовал, как тепло разливается внутри, смешиваясь с его собственным жаром. И это было до странного приятно и правильно. Они лежали молча. Ханэро гладил его по груди, по животу, успокаивающе. — Как ты? — спросил он наконец. Трэйган открыл рот, но не смог выдавить ни слова. Только выдохнул и закрыл глаза. — Ничего, — усмехнулся Ханэро. — В следующий раз будешь разговорчивее. Трэй перевёл взгляд на его ноги – чёрные лаковые туфли всё ещё были на нём. — Ты даже в постели их не снимаешь? — спросил он хрипло, еле-еле. — Не вижу смысла. Я в них секси. Ханэро усмехнулся, поцеловал его в висок и откинулся на подушки, утягивая Трэя за собой. — А говорил, что не хочешь. Теперь будешь проситься сам. Спи, если хочешь. Я буду тут. Трэй лежал, чувствуя, как тело постепенно отпускает напряжение. Дым медленно выветривался, возвращая лёгкую, ноющую боль в челюсти, но сейчас это казалось неважным. Важно было только то, что Ханэро рядом, всё ещё чужой, но почему-то уже не такой пугающий. «Что я наделал?» — подумал Трэй, лёжа в темноте. Но на сожаления и размышления сил не было. Он хотел лишь одного – спать. Заснул он быстро. Ханэро подождал, когда дыхание Трэйгана замедлится, станет тише, и только после этого выскользнул из постели, опустив ноги на ковёр так, чтобы каблуки не цокнули раньше времени. Он поправил на человеке одеяло, оделся и тихо выскользнул из своих покоев, закрыв за собой дверь, и уже через две минуты быстрого шага стоял у знакомой, почти что родной двери. Ханэро зашёл без стука, тихо закрыл за собой дверь, прислонился к косяку. В комнате горел один светящийся камень на столике у кровати, рядом с книгой. Уильям лежал на спине, глядя в потолок, и, кажется, не спал. Он был без своего привычного строгого образа: без алого галстука, жилета и пиджака, в одной только полурасстёгнутой чёрной рубашке с закатанными рукавами, что Ханэро находил невероятно сексуальным. Очень уж у него были красивые руки. — Занят? — спросил Ханэро лениво. — Ты уже здесь, — ответил Уильям. — Какая разница. Сам подойдёшь или тебя притащить? Это явно была шутка. Они оба это знали. Ханэро подошёл к кровати, сел на край, сбросил каблуки и рубашку и прижался к телу любимого. — Уильям... — М? — Я соскучился. И устал. — Вижу. — Уильям повернул голову, посмотрел на него. Его рука, в кои веки без перчатки, скользнула в волосы Ханэро, расплетая косу и поглаживая. — Как прошло? — Хорошо. — Ханэро прикрыл глаза, наслаждаясь. Он обожал прикосновения к своим волосам, но с одним условием: это должен быть Уильям. — Он был... Сговорчивым. Даже милым. — Ты его сломал. — Я его освободил. — Ханэро усмехнулся. — Ты же знаешь, я не ломаю. Я... Пересобираю заново, делаю лучше. Зато он теперь больше не будет врать. Кстати, — он приподнялся на локте, глядя Уильяму в глаза. — Я обещал тебе благодарность, любую. Хоть стриптиз устрою, хоть отсосу, что угодно. — Помню. — Как хочешь, м, родной мой? Уильям улыбнулся. В тёмных глазах зажёгся интерес. У него уже давно было предложение, которое можно было бы попробовать с Ханэро, и Ханэро бы согласился, Уильям это точно знал. — Как насчёт возвращения тех наших игрищ со связыванием? Согласишься? — Ещё спрашиваешь. Когда? — Завтра вечером. — Жду с нетерпением. Ханэро поцеловал любимого в щёку. Рядом с ним забывалась любая усталость. Уильям сгрёб своё неадекватное счастье в объятия, провёл пальцами по его груди, по старому шраму, по уже чётко видным синякам на шее от удушения. — Люблю тебя. — И я тебя люблю. До безумия. Они лежали рядом, глядя в потолок. Молчали. Им не нужно было говорить — они умели быть вместе в тишине. Иногда Уильям гладил его по спине, иногда целовал в висок. Ханэро закрыл глаза и наконец-то выдохнул. В комнате пахло книгами и успокаивающими благовониями Уильяма, не тяжёлыми, как у Ханэро, а лёгкими, почти прозрачными. Эту привычку он как раз таки завёл именно после знакомства с Ханэ. — Спи, вершитель правосудия. Наистерился, натрахался, теперь спать. И не смей сейчас куда-то уходить. Спокойной ночи. Ханэро с тихим смехом подчинился, удобнее устраиваясь на чужой груди и чувствуя, как его продолжают гладить по голове. — Спокойной ночи, Уильям. Я тебя люблю. Ночь прошла незаметно. Светящиеся камни в комнате Трэя начали набирать яркость, входя в тот самый «утренний» режим, который он уже научился распознавать. Сангра просыпалась. Где-то заиграла музыка, кто-то засмеялся вдалеке. А Трэй всё лежал, глядя в потолок. Он не знал, сколько проспал. Зубы. Боль. Дым. Руки Ханэро. Его голос. И то, что было потом... Трэй зажмурился, пытаясь отогнать воспоминания. Но они не уходили. Они вплавились в кожу, в мышцы, в каждый вздох. Трэй приоткрыл глаза и понял, что в комнате уже светло — камни горели ровным, спокойным светом, но эта яркость не мешала. В этой ситуации спасал тяжёлый, плотный балдахин из тёмно-красного материала. Он был задёрнут почти полностью, лишь с одной только мелкой щёлкой на всякий случай. Ханэро не было. Только сбитая простынь и лёгкий запах дыма напоминали о том, что ночь не приснилась. В челюсти вновь запульсировала противная боль, и Трэй тихонько, сдавленно застонал от этой боли. Он провёл языком по зубам — и вздрогнул. Острые края, неровные, непривычные, и язык резался о них, во рту ощущался привкус крови и ещё чего-то. Быть может, вчерашнего дыма? Трэй сел, осторожно, чтобы не закружилась голова. Тело отозвалось тупой ноющей болью — мышцы, которых он раньше не замечал, теперь напоминали о себе. «Что я наделал...» — подумал он. И тут же поправил себя: — «Что он со мной сделал? Я мог уйти. Он дал мне выбор. Я сказал «да». Но я был под дымом. Я не понимал, что делаю. Хотя нет, понимал. Ты всё понимал. Просто хотел». Трэй зажмурился, пытаясь заткнуть этот внутренний голос. Но тот не замолкал. «Тебе понравилось. Ты хотел ещё. Ты хочешь до сих пор». Трэй провёл пальцами по груди — там тоже были следы, засосы, маленькая царапинка от зубов Ханэро. Он помнил смутно, но тело помнило всё. «Он меня... Везде...» — Трэй почувствовал, как краснеет, и сам себя возненавидел за этот румянец. В комнате, там, где ничего не было видно из-за балдахина, раздался шорох, потом знакомое «цок-цок-цок». Трэй узнал их. Он напрягся, не зная, чего ждать. Холодности? Насмешки? Нежности? Ткань отодвинулась, и в тёмное пространство кровати заглянул её хозяин. Волосы собраны в идеальную, слегка небрежную косу, что очень ему шло. На шее – ожерелье синяков. И в этот день Ханэро почему-то был во всём чёрном. Рубашка на нём явно была чужая, обычная, без вот этого вот шлюшьего выреза, так что Ханэро компенсировал это тугим шнурованным корсетом и незастегнутыми пуговицами. Трэй заметил, что эта рубашка на Ханэро сидит чуть свободнее, чем обычно, особенно в плечах. Явно не его размер, стиль и цвет, но смотрелось это до одури сексуально, и Трэйган возненавидел себя за то, что это заметил. «Он выглядит как чёрная пантера. Или как очень дорогой гробовщик, который пришёл за мной», — подумал Трэй, но вслух, конечно, не сказал. — Проснулся, малыш? — Ханэро мягко, почти ласково улыбнулся. — Как ты? Трэй смотрел на него, не зная, что сказать. — Больно, — выдавил он. — Где именно? Трэйган указал на рот, сжимая уголок одеяла. Он только сейчас осознал, что не одет, но Ханэро, казалось, было плевать. — Могу дать тебе наше обезболивающее. Правда, ты после них, наверное, заснёшь. Хочешь? — Да. И... Не уходи. Ханэро на секунду пропал из поля зрения, но потом снова заполз в тёмное убежище под балдахином, как в своеобразный «домик», совсем как в детской игре. В руках у него был бокал – да, опять бокал, потому что кружки выглядят скучно и по-плебейски – и странновато выглядящая белая квадратная пастилка. — Держи. Лучше половину выпей, а то мало ли, передоз. Я не знаю, какая дозировка подходит людям. Ханэро осторожно поддержал Трэйгана за спину, помогая сесть, отдал и воду, и лекарство, а потом и вовсе обнял, прижимая к себе. — Ты можешь говорить? — Ну... Могу, но недолго. Неудобно. — Привыкнешь. Если хочешь чего-то – скажи. Трэйган кивнул, чувствуя, как расслабляются плечи, как чужие холодные руки мягко обвивают его обнажённое тело, закутанное в уютное одеяло. Ханэро поглаживал его по голове, пока что молчал. — Расскажи что-нибудь, — шёпотом попросил Трэй. Тишина сейчас была невыносимой, ведь в голову начинали лезть мысли разного характера. — Рассказать? — Ханэро коснулся одной рукой своей груди, где висел тот самый кулон. — Ладно, смотри, какая штука интересная... Сатурн. У него есть кольца. Ледяные, каменные. Красиво, да? А ещё у него нет твёрдой поверхности. Если попытаешься встать – провалишься. Никогда не задумывался, каково это –жить на планете, где нельзя стоять? Под тихие, успокаивающие разглагольствования Ханэро Трэйган медленно проваливался обратно в сон. Лекарство подействовало. Даже такая небольшая доза действовала как снотворное. И проваливаясь в этот сон, он всё ещё ощущал чужие объятия вокруг тела. Сначала была лишь тьма, спокойная, пустая. А потом... Потом ему снился напильник. Да-да, тот самый, с перламутровой рукоятью. Не Ханэро, не зубы, а только этот ёбаный напильник. Он двигался сам по себе, скрежеща по чему-то невидимому, и звук этот был повсюду. Трэй хотел закричать, но не мог открыть рот. Челюсти были сжаты, и он чувствовал, как что-то острое режет язык. А потом из темноты появились руки в перчатках. Они сжимали его голову, не давая дёрнуться, и чей-то голос — холодный, спокойный — сказал: «Не рыпайся. Быстрее закончится». К скрежету добавился другой звук — глухой, ритмичный, как удары сердца. А потом Трэй понял: это цокают каблуки. Ближе. Ближе. И остановились прямо у его головы. Трэйган вынырнул из сна с криком, которого не было. Сердце колотилось, в ушах всё ещё звучал скрежет напильника. Он не сразу понял, где находится. — Тш-ш-ш, — раздалось из темноты. — Я здесь. Ханэро придвинулся ближе, обнял, прижал к себе. Трэй чувствовал холод его тела даже сквозь одеяло, вдыхал знакомый запах благовоний, парфюма и какого-то незнакомого одеколона и постепенно переставал дрожать. — Тише, малыш. Всё кончилось. Ты в безопасности. «В безопасности? — горько подумал Трэй. — С тобой?» Но он не отстранился. Потому что его руки, его голос, его холодное тело сейчас были единственным, что удерживало его на грани. — Мне снился тот звук..., — прошептал Трэй. — Знаю. — Ханэро гладил его по волосам. — Он тебя пугает? — Да. — А я? Трэй промолчал. Потом покачал головой. — Нет. Не знаю. Если ты как сейчас, то не страшно. А если как вечером... Ханэро ничего не сказал. Только поцеловал его в макушку. — То было наказание. Я не делаю больно без причины или же если меня об этом не попросили. Ты не просил, и наказывать тебя больше не за что. Всё будет хорошо. Не бойся. Всё пройдёт со временем. Абсурд. Тот, кто сделал ему так больно, сейчас так нежно успокаивал.И он ненавидел себя за то, что это помогало. Его рука нащупала край одеяла и сжала его так сильно, что побелели костяшки. Ханэро накрыл его ладонь своей, и Трэйган не отстранился. Он чувствовал холод его тела даже сквозь одеяло – тот самый, от которого он сначала вздрагивал. А теперь не хотел, чтобы этот холод исчезал. Он смотрел на руки Ханэро – те самые, которые держали напильник. Теперь они гладили его. «Это же ненормально», — подумал Трэй. — «Ненормально, что меня это успокаивает». — Ещё будешь спать? — тихо спросил Ханэро, поглаживая Трэйгана по голове. — Не знаю, — всхлипнув, прошептал он, утыкаясь в чужую холодную грудь лицом. Ханэро автоматически поправил на нём одеяло, укутывая плотнее. — Мне страшно... Я не хочу это видеть. У тебя... У тебя есть что-то, чтобы спать без снов? — Есть. Найду. Тебе больно? Трэй помотал головой, вытирая заслезившиеся глаза. Слёзы были позорными, но Ханэро, кажется, не замечал их. Он водил пальцами по волосам Трэя, медленно, от макушки к затылку, потом обратно, будто заново учил его расслабляться. Его рука скользнула ниже, на шею, туда, где ещё виднелись следы их прошлой ночи, провёл по ним кончиками пальцев, но ничего не сказал. Трэй закрыл глаза. Дрожь постепенно уходила, и в темноте, под защитой чужих холодных рук, он чувствовал себя почти в безопасности. Это было странно, неправильно, но с этим ничего нельзя было сделать. Он сам подписал себе приговор, и сам разбирался с последствиями. Ханэро протянул руку и кончиками пальцев вытер слезу с его щеки. Жест был неловким, почти неумелым – он явно не привык утирать чужие слёзы. Да и зачем ему это умение? Ма’Иру не плачут. Трэй не заметил, когда перестал вздрагивать. Дыхание выровнялось, пальцы разжались, выпуская край одеяла. Он всё ещё чувствовал холод чужого тела, но это было не страшно, просто холодно. В комнате было тихо. Только их дыхание – его собственное, сбитое, и Ханэро – ровное, спокойное. И где-то очень далеко играла музыка, которая никогда не смолкала в Сангре. Ханэро продолжал поглаживать его по голове, и Трэй чувствовал, как длинные пальцы с ухоженными ногтями путаются в его волосах. Это помогало вернуться в реальность. Трэй укутался плотнее, натянул край одеяла до самого подбородка, прячась в нём, как в коконе. Ханэро не смеялся, только поправил ткань, прижимая его крепче. — Успокоился? — поинтересовался он. — Не знаю. — Посиди пока. Я тебе кое-что принесу. Ты, кстати, в одеяле, как в коконе, — заметил Ханэро, поправляя край ткани, который сполз с плеча. — Мило. Но мог бы и не прятаться, я уже всё видел. Трэй покраснел, но одеяло так и не отпустил. Ханэро вновь тихо выскользнул из кровати, и Трэй почувствовал, как холод уходит, и тут же замер – ему захотелось вернуть его обратно. Его перемещение можно было отследить лишь по звуку каблуков по каменному полу. Он чем-то шуршал, копался в ящиках комода, что-то искал. Потом вернулся, протягивая маленькую тёмную капсулу. — Хочешь спать без снов – прими это. — Ты уйдёшь? — Разве что вечером. Трэйган выдохнул, принял лекарство. Он заснул почти мгновенно, и в этот раз, как и было обещано, ему не снилось ничего. Просто тёмная пустота без звуков и образов. Он проспал весь день, и под вечер обнаружил отсутствие Ханэро и присутствие, как ни странно, Кали-Каин. Она сидела у кровати на полу, откинув голову на саму кровать, и её чёрные, немного волнистые волосы разметались по красным простыням, а украшение из золотистых перьев, которое девушка носила, не снимая, мягко прикрывало тёмные пряди сверху. — О, живой, — сказала она, открыв глаза. Сегодня она их ничем не подводила. Лень? Или настроение не то? Кали-Каин окинула его долгим взглядом — без ужаса, без жалости. Только с пониманием. — Ну и вид у тебя, — сказала она наконец. — Ханэро постарался. Ты как? Не помираешь? Она протянула ему кружку с чем-то тёплым. — Пей. Это не алкоголь, не бойся. Травы. Ханэро сказал, тебе надо восстановиться. Он знает, что делать после таких... Экзекуций. Трэй обхватил кружку ладонями, чувствуя, как тепло разливается по пальцам. После Ханэро, от которого всегда веяло холодом, это было почти неожиданно приятно. Вкус был горьковатым, с мятным послевкусием и чем-то ещё – может, мёдом? — Откуда? — По молодости, когда я ещё была с ним, он себе этим же инструментом тоже зубы пилил. По линейке, перед зеркалом. Я зашла, а он стоит, улыбается, а по губам кровь течёт. Псих и перфекционист, зато красивый. Трэй невольно провёл языком по своим новым острым краям. «Он делал это с собой. По доброй воле. Перед зеркалом», — подумал он, и от этой мысли стало не по себе. Кали-Каин пожала плечами и залезла к Трэю на кровать, отдёрнув балдахин так, чтобы проникало немного больше света. — Он, кстати, велел за тобой присмотреть, — усмехнулась она. — Представляешь? Сам чуть не убил, а теперь переживает. Ненормальный. Трэй кивнул, молча допивая то, что ему дали, и кутаясь в одеяло. Он так и не оделся, так что вылезать из своего кокона особенно при Кали было стыдно. А её это вообще не смущало. — А где Ханэро? — спросил Трэй, хотя боялся ответа. — У него сегодня «блядство по расписанию», — сказала она буднично. — Обещали связывание, вот он счастливый и ускакал на каблуках. Не обижайся, это не про тебя, просто у него есть... Увлечения, так скажем... И да, не волнуйся, он вернётся завтра утром или ближе к вечеру. Теперь я твоя нянька. Трэйган замер с чашкой у губ. Ханэро – тот, кто только что пытал его, кто требовал подчинения, кто был воплощением власти – добровольно позволяет Уильяму связывать себя? Это не укладывалось в голове. — Ты... Ты шутишь? — выдохнул он. — Ни капли, — Кали-Каин пожала плечами. — Он вообще много чего пробовал. Связывание, ролевые игры, игры с кровью, что ещё? Если ему нравится, то он не стесняется. А Уильяму нравится доставлять ему удовольствие. Не делай такое лицо, Ханэро не всегда сверху. Иногда ему нравится, когда командуют. Особенно если командует Уильям. Они там сейчас, наверное, уже с верёвками играются... Или чем поострее, — Кали мечтательно закатила глаза. — Уильям любит иногда брать в руки нож. Не бойся, он аккуратный. А ты не знал? Ты думаешь, Ханэ у нас такой неприступный? — усмехнулась Кали. — Перед Уильямом он на колени встаёт с превеликим удовольствием, стоит только попросить. Представляешь? — Не представляю, — честно сказал Трэй. — А никто не представляет. Кроме Уильяма, — Кали пожала плечами. — Потому что Ханэро любит его так, как никогда и никого. Так что оставь их, пусть развлекаются. Давай, давай, пей свой чай. Кали чуть склонила голову, рассматривая Трэйгана. Взгляд скользил по следам явно весёлой ночки на шее, по неприкрытым одеялом ключицам, по открытому лицу. Видеть его без маски было непривычно, но девушка всё равно находила этот вид красивым. — Знаешь, без этой маски ты ещё более милый, — сказала она, и Трэй невольно поднёс руку к лицу, проверяя, не вернулась ли она. Нет. Он был открыт, и это было страшно и облегчающе одновременно. — Разрешишь нарисовать тебя как-нибудь? — Делай, что хочешь. — Как скажешь. Трэй попробовал пошевелиться, меняя позу, и поморщился – мышцы ныли, особенно внизу живота и в бёдрах. Тело помнило всё, даже если разум пытался забыть. Кали-Каин заметила его гримасу, но ничего не сказала. Её вечный блокнот, с которым художница, похоже, не расставалась, уже занял своё место на её коленях. В более широкую щель между пологом балдахина пробивался неровный свет камней, выхватывая из полумрака то край подушки, то руку Кали-Каин, которая плавно скользила по бумаге, выводя линии. Она нейтрально относилась к людям, и внешний вид Трэйгана ей даже нравился. Сейчас, после всех вчерашних событий он выглядел особенно хрупким. Больше всего в людях её привлекали глаза, потому она часто рассматривала его лицо, отрываясь от рисунка. — У тебя глаза красивые. Серо-зелёные такие. У вас, у людей, в принципе глаза интересные, люблю рассматривать. И не стесняйся так сильно, я и не такое видала, — сказала она, заметив, как Трэй кутается в одеяло. — Могу тебя и обнажённым нарисовать, если согласишься позировать. Трэй всё ещё пытался переварить услышанное, а Кали-Каин уже снова взялась за уголь. — Не думай о них, — сказала она, штрихуя тень на его плече. — Они сейчас заняты. Трэй слышал только тихое шуршание угля по бумаге и своё дыхание. А в комнате Уильяма, должно быть, сейчас было не так тихо. Началось всё весьма прилично, разве что Ханэро пошутил про спизженную им же рубашку, сделал пару комплиментов Уильяму касательно его внешнего вида – без перчаток, пиджака и жилета, с закатанными рукавами чёрной рубашки, с алым галстуком, но было достаточно одного поцелуя, чтобы его высочество заткнулось. В их с Уильямом экспериментах не было особых правил, главное, чтобы обоим нравилось. Они не использовали стоп-слова – незачем, было достаточно просто сказать «остановись», а уникальная ма'ирушская регенерация разрешала развлекаться более экстремально. Чего только стоили игры с кровью! А вот верёвок – чёрных, идеальных, оставляющих следы минимум на день после этих сессий – давно уже не было. Вид связанного, ограниченного в движениях Ханэро всегда доставлял Уильяму особое удовольствие. Правда, единственное, из-за чего Ханэро мог возмущаться, так это из-за отсутствия возможности обнимать Уильяма в процессе из-за связанных рук. Но это были больше шутливые возмущения, ведь сам Ханэро тоже получал от процесса неимоверное удовольствие. — Нормально? — поинтересовался Уильям, затягивая очередной узел на заведённых за спину руках партнёра. Запястья Ханэро были пока что свободны, так что он не мог не мешать, изредка касаясь пальцами рук Уильяма. — Идеально. Можешь жёстче, ты же знаешь, я не против, — Ханэро проверил натяжение верёвок, чуть шевельнувшись и мигом прочувствовав всю прелесть вывернуть рук. От каждого движения по телу проходила боль, которая Ханэро очень даже нравилась. Последним штрихом стал кроваво–красный шёлковый галстук. По центру галстука был расположен крупный, детально прорисованный анатомический чёрный череп. Уильям снял его с себя, и Ханэро замер, следя за его пальцами. В полумраке комнаты, освещённой только одним камнем на столике, эти привычные движения казались почти ритуальными. Когда ткань коснулась его запястий, Ханэро выдохнул, наслаждаясь каждым мгновением потери контроля. Шёлк был прохладным, скользким, и это ощущение контрастировало с грубыми верёвками на груди. Уильям затянул узел, и Ханэро чуть пошевелил руками, проверяя. Верёвки впились в кожу, оставляя первые следы. Больно. Идеально. Ханэро откинул голову назад, отчего кончик длинной косы сполз на простыни. — Ну как я? Красивый? Уильям не ответил. Он смотрел на него — на эти заведённые за спину руки, на впившиеся в кожу верёвки, на полуприкрытые глаза. В этом взгляде было всё: любовь, желание, гордость и странная, щемящая нежность. Тени от верёвок ложились на его тело, как причудливая татуировка, и каждое движение заставляло их плясать. — Самый красивый. Особенно со всем этим. Уильям оттянул одну из верёвок на груди Ханэро и отпустил. Та со щелчком ударила по бледной коже, и Ханэро довольно выдохнул, и этот выдох смешался с тихим скрипом верёвок. — Говорить сегодня разрешишь, м, дорогой? Или опять рот потребуешь закрыть? — Можешь хоть говорить, хоть кричать. Мне даже интересно, что ты выдашь в этот раз, — Уильям достаточно жёстко вжал Ханэро лицом в кровать, прерывая его вопросы. Длинная коса оказалась намотана на руку. Ханэро вдохнул запах ткани и на секунду зажмурился от удовольствия. — Делай, что можешь сделать в своём нынешнем состоянии, но сегодня ты всё равно в моей власти. Ты бы взглянул на себя сейчас. Вот какой у нас вождь на самом деле. Он грубо потянул Ханэро за волосы, вынуждая выгнуться. Верёвки натянулись, впиваясь в кожу, и Ханэро, ничуть не скрываясь, застонал в голос. Он любил боль, любил ощущать её от рук любимого, любил причинять, если его об этом просили. — Блядь, да, сделай так ещё. Уильям посмотрел на него сверху вниз. Не торопился. Его рука, всё ещё сжимающая косу, чуть ослабила хватку. Потом он медленно, методично, намотал волосы на кулак снова, туже, сильнее, заставляя Ханэро выгнуть шею. — Просишь? — спросил он. Голос был тихим, почти ласковым, но от него по спине бежали мурашки. — Да, — выдохнул Ханэро. — Пожалуйста. Сделай мне больно, как ты умеешь. — А что ты мне за это дашь? — Всё, — выдохнул Ханэро. — Что захочешь. Уильям на секунду замер, рассматривая его – распростёртого, связанного, открытого, потом протянул руку к столику, где на бархатной салфетке лежал тонкий, с затейливой гравировкой нож. Ханэро проследил за этим движением и замер. Он ощутил холод металла на своей спине. Нож скользнул по позвоночнику, от шеи до поясницы, не разрезая кожу, только дразня. Он чуть нажал, и Ханэро почувствовал, как тонкая полоска холода превращается в едва ощутимую боль. Лезвие было ледяным, и от этого холода по коже побежали мурашки. — Хорошо. Как скажешь. Кто ты сейчас? — спросил Уильям, проводя кончиком ножа по каждому позвонку Ханэро. — Твой, — ответил Ханэро без колебаний. — А кому ты подчиняешься? — Тебе, — прошептал Ханэро, и в его голосе не было иронии. — Всегда тебе. Он убрал нож, заставив Ханэро на секунду замереть, а потом провёл лезвием по боку, по груди, обводя шрам. Ханэро замер. В его глазах мелькнуло тёмное, пугающее возбуждение. Лезвие ножа скользнуло ниже, к бедру, и тут уже нажим усилился, оставляя тонкую царапину, которая тут же налилась серебристой кровью. Уильям смотрел на него, на серебристую струйку, стекающую по бедру, на довольную, почти блаженную улыбку. В его глазах не было жестокости, только любовь и странная, собственническая гордость. Он наклонился и провёл длинным языком по порезу, собирая кровь. Ханэро вздрогнул, застонал, и этот стон был уже не от боли, а от удовольствия. Одновременно с этим Уильям безо всяких прелюдий вошёл в него, и Ханэро выгнулся, дёрнувшись. Кровь текла по бедру, а на губах его высочества играла довольная мазохистичная улыбка. Он получил то, что хотел: боль, кровь, любовь – всё сразу. Кровь капала на простыни – тихо, ритмично, оставляя полупрозрачные серебристые разводы. В полумраке комнаты, освещённой только одним светящимся камнем на столике, серебристая кровь на бледной коже Ханэро казалась почти жидким светом. Верёвки впивались в кожу, оставляя первые следы –темновато-серые полосы на бледном теле. Ханэро чувствовал каждый узел, каждое переплетение, и это ощущение связанности было почти таким же приятным, как боль от ножа и любые действия Уильяма. — Уильям, я тебя обожаю, только сделай сильнее, блядь. Уильям двигался в нём, жёстко, уверенно, не сбавляя темпа. Ханэро стонал в голос, уже не сдерживаясь, и верёвки впивались в кожу с каждым его движением. — Да, вот так... Не останавливайся, — выдохнул он. Уильям провёл кончиком ножа по позвоночнику Ханэро, потом медленно поднял его выше, к шее, и остановил у самого горла. Холод металла коснулся пульсирующей жилки. — Чувствуешь? — спросил Уильям. — Одно движение, и ты даже вдохнуть не успеешь. Ханэро сглотнул, чувствуя, как лезвие касается кадыка, не плашмя, а остриём, едва ощутимо, но достаточно, чтобы понять: одно неловкое движение, и будет кровь. Сердце пропустило удар, а потом забилось чаще, гоняя адреналин. Ханэро замер на секунду, а потом его глаза расширились, и в них вспыхнуло что-то первобытное. — Смотри на меня, — тихо сказал Уильям. Ханэро открыл глаза. В чёрных провалах не было страха. Только ожидание и странная, почти детская доверчивость. — Не боишься? — Нет, — Ханэро выдохнул, и лезвие качнулось в такт его дыханию. — Ты меня слишком любишь, а я слишком секси, чтобы умирать. — Скажи, что ты мой, — прошептал Уильям ему в ухо, не прекращая движений. — Твой, — выдохнул Ханэро. — Всегда твой. Хоть лезвием на мне это вырежи, я согласен буду. И мир для него взорвался. Он кончил с хриплым криком, чувствуя, как холод металла у горла смешивается с жаром внутри, и на секунду потерял связь с реальностью. Всё кончилось. Ханэро лежал на животе, тяжело дыша, и даже не пытался пошевелиться. Верёвки всё ещё стягивали его руки, обвивали торс, впивались в кожу, и он чувствовал каждый узел, каждое впившееся в кожу волокно. Уильям сел рядом, провёл рукой по его спине, по следам от ножа. — Как ты? — Заебись, — прошептал Ханэро. — Почаще надо тебя благодарить. Он не понял, когда Уильям успел убрать нож и когда начал распутывать верёвки. Он чувствовал только его осторожные, тёплые руки, которые гладили его запястья, целовали полосы на коже. — Люблю тебя, — прошептал Ханэро, прикрывая глаза. — Я тебя тоже, — ответил Уильям. — В следующий раз я буду командовать. — Как скажешь, Сатана. Отдыхай, успеешь ещё. Ханэро кивнул. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как Уильям обнимает его, прижимает к себе, гладит по голове. Он уже придумывал, что сделает в следующий раз. — Уилья-ям, а давно мы с тобой ту плеть не брали, м-м? — Ханэро приподнялся на локте, поглаживая пальцами грудь любимого и заговорщически так улыбаясь. — Намёк понят, — улыбнулся в ответ ему Уильям. — И ещё вопрос. Мне кажется, наше маленькое развлечение точно теперь боится тебя до остановки сердца. Как насчёт... Познакомить вас поближе? — Ты предлагаешь групповушку? Интересные у тебя способы проработки травм. Хотя, если вспоминать твою трёхдневную терапию, тут и неудивительно. Делай, что считаешь нужным. Я на всё соглашусь. С той страшной ночи прошло две недели. Или, может, три? Трэй перестал считать дни. Он привык к тому, что челюсть больше не болит, а острые края зубов уже не режут язык. Он привык к тому, что Кали-Каин заходит без стука, а Уильям… Уильяма он избегал. Да, хотя Трэй перестал вздрагивать от каждого шороха, но всё ещё не мог спокойно сидеть рядом с Уильямом. Тот ничего не говорил, просто иногда смотрел, и Трэю казалось, что эти взгляды проходят сквозь него, сканируя, оценивая. Сердце всякий раз колотилось где-то в горле, руки дрожали, нормально выдохнуть не получалось до тех пор, пока Уильям не пропадал из его поля зрения. Уильям никогда не заговаривал с ним первым, только смотрел, долго так, изучающе, и Трэй чувствовал себя так, будто его раздевают и скальпелем проходятся по позвоночнику. Ни боли, ни угрозы, только ледяной, профессиональный интерес. Зато Ханэро он почти не боялся — странно, неправильно, но факт. Он привык к нему, к его холодным рукам, к звуку каблуков. Рядом с ним Трэй не боялся, только не знал, почему. Находясь вечером у себя в комнате или в апартаментах Ханэро, он всегда ждал знакомого цоканья каблуков, и когда оно раздавалось в коридоре, его сердце пропускало удар, а потом начинало биться чаще. Иногда, когда Ханэро задерживался, Трэй сам шёл к его покоям, но не заходил сразу, стоял под дверью, слушал голоса, а потом возвращался и ждал дальше. Когда Ханэро обнимал его, Трэй засыпал быстрее. Он привык к холоду его тела, привык к запаху дыма и парфюма. И когда Ханэро не было рядом, он лежал и смотрел в потолок, не в силах сомкнуть глаз. Он научился отличать шаги Ханэро (уверенные, с лёгким цокотом каблуков) от шагов Кали-Каин (лёгкие, почти бесшумные). И даже шаги Уильяма — тихие, скользящие — перестали заставлять сердце ухать в пятки. С Кали-Каин было легче всего. Она не требовала ответов на неудобные вопросы, не смотрела так, будто раздевала, просто сидела рядом, рисовала, иногда болтала о ерунде, и Трэйган постепенно учился говорить с ней о погоде, о еде, о рисунках, обо всём на свете, не о прошлом, не о Ханэро, просто чтобы слышать человеческий голос. К слову, он надевал ту маску, только если перемещался по городу, а находясь с Ханэро или Кали-Каин, был без неё. — Ты боишься Уильяма? — спросила как-то она, не отрываясь от рисунка. Трэйган молчал. — Не бойся. Он не тронет. Ханэро не позволит. И хотя днём было проще, самое весёлое начиналось ночью. Сны приходили не каждую ночь, но когда приходили, то Трэй просыпался в холодном поту. Иногда это был напильник, иногда – руки в перчатках, иногда – холодный голос Уильяма: «Не рыпайся». Он лежал в темноте, слушая, как колотится сердце, и ждал, когда придёт утро. Ханэро иногда был рядом, спал или просто лежал, глядя в потолок. И тогда Трэй мог придвинуться ближе, ощутить холод его тела, и почему-то это помогало. Когда Ханэро обнимал его и оставался на всю ночь, Трэй засыпал быстрее. Как уже и было сказано, он привык к холоду его тела, привык к запаху дыма и парфюма. И когда Ханэро не было рядом, он лежал и смотрел в потолок, не в силах сомкнуть глаз. Иногда совместный сон переходил в близость, и Трэйган привык и к этому, к сексу с нечистью с острыми зубами и длиннющим языком. Но Ханэро никогда не был постоянным. Он уходил часто, то к Уильяму, то в город, то по одному ему известным делам, которые Трэйган никогда не понимал. И каждый раз, когда дверь закрывалась, Трэй чувствовал пустоту. Не любовь, нет. Просто страх остаться одному, наедине с мыслями. Он привык к его холоду, к его голосу, к тому, что он рядом. Это было неправильно, но это было. В очередную ночь Трэй опять проснулся от кошмара. Ему снился тот же звук: скрежет металла по эмали, проникающий в самый мозг. Новой деталью этого кошмара было отсутствие Ханэро. Раньше он слышал его голос или стук его каблуков, а теперь – нет. Он проснулся в холодном поту, сжимая край одеяла, и долго не мог понять, где он, лежал, смотрел в потолок, не мог ровно дышать, а потом встал, собрался с силами и пошёл к Ханэро. Тот не спал, сидел у себя в апартаментах, пил вино, читал какую-то книгу, явно взятую у Уильяма, так как Ханэро предпочитал другие жанры. — Не спится? — спросил он, не оборачиваясь. Он услышал Трэя еще в тот момент, когда тот только открыл дверь — Кошмар. — Приснилось, что я тебя мучаю? — Нет. И да. Приснилось, что тебя нет. И опять это.. Ханэро повернулся. В его чёрных глазах мелькнуло удивление. Бокал с вином было оставлено на столике, рядом с книгой — Иди сюда, — сказал он. Трэй подошёл, и Ма’Иру утащил его к себе на колени, обнял. — Я здесь, — сказал он. — Никуда ты от меня не денешься. — Правда? — Я никогда не вру. Трэй прижался к нему, закрыв глаза. — Можно я останусь? — прошептал он. — Ты уже остался. — Навсегда? — Навсегда не бывает. Но на долгое время – да. Трэйган заснул у него на груди. Ханэро не шумел, гладил его по голове и думал о том, как странно устроена жизнь: он хотел сломать игрушку, а получил... Что-то другое, почти живое. Один раз Трэй видел, как Ханэро ушёл с Кали-Каин к ней в мастерскую, знал, что они были вместе ночью, думал, что ему всё равно, но когда утром Ханэро вернулся, Трэй поймал себя на том, что не может смотреть на него. — Что с тобой? — спросил тогда его Ханэро. — Ничего. Неважно. — Ты какой-то... Кислый. Говори, только без вранья. — Я не кислый. — Ты..., — Ханэро сделал паузу, будто вспоминая слово, а после с ноткой удивления выговорил его. — Ревнуешь? Ты? Ревнуешь меня? — Нет. — Ревнуешь, — Ханэро сел рядом, заглядывает в лицо. — Ко мне? К Кали? — Я сказал – не знаю. Я вообще себя не понимаю. — А глаза говорят – да. Трэй промолчал. Его высочество Ханэро вдруг довольно улыбнулся. — Вот это да, — проговорил он, притягивая Трэя к себе в объятия. — Ты ревнуешь. Ты, человек, которого я сломал, ревнуешь меня к другим. — Я не ревную. — Ревнуешь. И знаешь, что это значит? — Что? — Что ты мой. По-настоящему. Не потому что я тебя взял, а потому что ты сам не хочешь меня делить. Трэй закрыл глаза. Это была правда. Самая страшная правда. Он и правда ревновал и знал, что это бесполезно, ведь Ма’Иру никому не принадлежали. Они были свободны, делали, что хотели. — Не бойся. Я никуда не денусь. И ты никуда от меня не денешься. Мы все тут. — Я не хочу ревновать. — Хочешь. Это значит, что ты живой. Что тебе не всё равно. Он мягко поцеловал Трэя в висок. — Спасибо, — прошептал он. — За то, что чувствуешь. Трэй не ответил, просто сидел и пытался привыкнуть к мысли, что теперь он точно влип. Трэйган уже привык ходить к Ханэро. Иногда просто так, иногда после кошмаров, иногда чтобы уснуть. Он уже не ждал у двери, не слушал, а просто заходил. Ханэро принимал его всегда, молча или с короткой фразой, обнимал, гладил по голове, позволял быть рядом. Но в тот вечер всё было иначе. Трэй шёл по коридору и услышал голоса. Он хотел развернуться, но ноги сами понесли вперёд. Он толкнул дверь, не постучав, как привык делать много раз, ведь Ма’Иру дверей не запирали – незачем. Трэй привык заходить без спроса, но в этот раз он замер на пороге. Растрёпанный Ханэро сидел на полу у кровати на коленях – на коленях, мать вашу! Его руки лежали на бёдрах у Уильяма, и по тому, как его высочество ухмылялось и облизывалось, всё было понятно, как и по довольной улыбке Уильяма, который так и не убрал руки, запутавшейся в каштановых прядях волос Ханэро. Он был без пиджака, в одной расстёгнутой на пару верхних пуговиц рубашке, с ослабленным галстуком и выглядел расслабленным, насколько это слово вообще применимо к Уильяму. — О, малыш, — Ханэро заметил его и улыбнулся шире. — Ты вовремя. А мы тут... Отдыхаем после тяжёлого дня, — Он подмигнул. — Хочешь присоединиться? Трэй сглотнул. Он хотел сказать «да». Он всегда хотел сказать «да», когда Ханэро предлагал таким голосом. Но взгляд его упал на Уильяма, и слова застряли в горле. — Я..., — начал он. — Ты предлагаешь... Сразу... Сразу с вами обоими..? Уильям наконец убрал руку из волос Ханэро и посмотрел на Трэя. В его глазах не было угрозы, только лёгкое любопытство. — Если не хочешь, можешь уйти, — сказал он. — Никто не заставляет. Или оставайся просто посмотреть. Как хочешь. — Если же согласишься, — Ханэро продолжил вещать, не поднимаясь с колен, подобно дьяволу-совратителю, только хвоста и рожек не хватало. — Никто тебе больно не сделает, только то, что позволишь. Никто никого не принуждает, малыш. — Я..., — Трэй перевёл взгляд с Уильяма на Ханэро. Тот улыбнулся, подбадривая. — Я остаюсь, — сказал Трэй, и сам удивился тому, как твёрдо это прозвучало, хотя руки немного дрожали от нервов и, как бы не было стыдно это признавать, от предвкушения. Трэйган стоял, чувствуя, как горят щёки. Ему было стыдно, неловко, страшно. Но он хотел остаться. Ханэро поднялся с колен, взял его за руку и подвёл к кровати. Уильям молча наблюдал, не прикасаясь. — Не бойся, — шепнул Ханэро. — Я рядом. Трэй сел на край кровати, чувствуя, как его руки дрожат. Ханэро обнял его за плечи, прижал к себе. Уильям остался неподвижным, лишь смотрел и просто ждал. Он знал, что Трэй боится его с той ночи, а в такой ситуации и подавно. — Видишь? — прошептал Ханэро. — Он не тронет. Он просто ждёт. — Я... Я знаю. — Ты дрожишь. Холодно? — Нет. — Трэй сглотнул. — Страшно. — Чего боишься, малыш? — Его. Тебя. Всего. Ханэро усмехнулся, поцеловал его в висок. — Это пройдёт. Позволишь прикоснуться к тебе дальше, м-м? Дождавшись кивка, Ханэро начал медленно расстёгивать пуговицы его рубашки, зацеловывая каждый сантиметр открывавшейся кожи. Трэй прикрыл глаза, боясь смотреть на Уильяма. Само осознание от того, что его вот так трогают, раздевают, лапают прямо на глазах у постороннего, обжигало стыдом. — Не зажимайся, не надо, — тихо сказал Ханэро. — В этом нет ничего такого. Трэйган собрался с силами и поднял взгляд на Уильяма. В чёрных глазах не было насмешки, только спокойствие. А его руки... Боже, какие же красивые! Кожаные перчатки вкупе с закатанными рукавами создавали прекрасную картину, от которой трудно оторвать взгляд. Да и эта непривычная открытость... Ведь раньше он видел Уильяма только в этом строгом, глухом костюме-тройке, где единственным ярким пятном был тёмно-алый галстук. «Какой же ты красивый, — подумал Трэй, и тут же испугался собственной мысли. — Какого хрена я вообще об этом думаю? Это же Уильям. Тот, кто держал меня, пока Ханэро...». Но мысли не слушались. Они скользили по линии челюсти, по тёмным прядям рваной стрижки, падающим на лоб и лицо, и Уильям машинально откидывал их назад, по рукам в чёрных перчатках. «Интересно, какие у него губы на ощупь? — пронеслось в голове. — Такие же холодные, как он сам? Или...» Трэй отвёл взгляд, чувствуя, как краснеет. «Я не должен на него смотреть, он меня напугал до усрачки, он держал меня за голову, он...». Он провёл взглядом по линии челюсти Уильяма, по его скуле, по волосам, упавшим на лоб... «...почему он такой красивый, блядь? За что? Кто разрешил ему быть таким красивым и таким пугающим одновременно? Это нечестно». Уильям медленно приблизился, и Трэй замер, чувствуя, как по спине бегут мурашки, но Уильям не торопился. Он просто положил руку ему на обнажённое плечо — легко, почти невесомо. Прикосновение в перчатке было непривычным, как будто бы не от мира сего. — Не бойся, — сказал он. — Я не сделаю тебе больно. Трэй перевёл взгляд на Ханэро, и тот кивнул, мол, «всё хорошо». Это немного укрепило его веру, но не избавило от страха. Ханэро стянул с него рубашку, оставляя полуобнажённым. — Какой ты красивый, — усмехнулся Ханэро. — Мило. Особенно когда смущаешься. Уильям провёл пальцем по его ключице, и Трэй вздрогнул. — Чувствительный, — заметил он. Ханэро успокаивающе погладил Трэя по спине, а Уильям – по плечу. — Малыш, хочешь, я зажгу те благовония? — Д-да, давай. Кивнув, Ханэро выскользнул из объятий и пошёл зажигать те самые благовония, что расслабляли и воздействовали на человеческий организм, как лёгкий афродизиак. Для самих Ма’Иру это было что-то равносильное слегка расслабляющему дыму с приятным запахом, не более, очень уж дозировка маленькая. И пока он там подготавливал атмосферу, Трэй нашёл в себе силы обратиться к Уильяму напрямую. — Ты... Ты правда не сделаешь больно? — Нет, если ты сам не попросишь. Я не принуждаю. — О-о, малыш, я смотрю, ты осмелел. Ну, поздравляю, — прокомментировал Ханэро, возвращаясь на прежнее место. По комнате привычно поплыл приятный дым, который хотелось вдыхать и вдыхать. Дым был приторно-сладким, с древесными нотками и лёгкой горчинкой, напоминающей гвоздику. Этот запах уже въелся в одежду Трэя, в его волосы, в кожу. Он ассоциировался у него с Ханэро, с темнотой, с утратой контроля и с неимоверным удовольствием. Трэйган вдохнул, и почувствовал, как прохладная сладость скользнула в лёгкие, оседая где-то в груди. Горьковатое послевкусие осталось на языке, смешиваясь со вкусом поцелуев Ханэро. Сначала Трэй почувствовал, как отпускает напряжение в плечах. Потом – как перестали дрожать руки, а потом уже каждое новое прикосновение стало отзываться в теле приятным теплом, от которого хотелось большего, и оба Ма’Иру заметили это. Ханэро наклонился и поцеловал его в шею, оставляя влажную дорожку. Уильям в это время провёл языком по его груди, задевая сосок. Трэй зажмурился, пытаясь привыкнуть к этим двойным ощущениям. — Открой глаза, — сказал Ханэро. — Смотри на нас. И предупреди, если захочешь остановиться. Трэй подчинился, открыл глаза и увидел их – бледных, чужих, красивых до ужаса: Ханэро в своей рубашке, которая выглядела так, будто её сняли с дорогой проститутки, и Уильяма, который на фоне своего партнёра выглядел более прилично. Трэйган замер, забыв, как дышать. Они раздели его полностью, и Трэй, оставшись полностью обнажённым, почувствовал, как горят щёки. — Какой ты красивый, — усмехнулся Ханэро. — И мило смущаешься. — Заткнись, — прошептал Трэй, но без злости. Уильям гладил его по спине, Ханэро – по груди. Их руки двигались в унисон, неторопливо, успокаивающе, и Трэй терялся, тонул в многообразии ощущений, а ведь это была просто прелюдия, даже не подготовка, даже не проникновение. — Так лучше? — спросил Ханэро. — Да..., — выдохнул Трэй. — Можно... Ещё? Или дальше? Я не знаю.. Ханэро наклонился и медленно, глубоко поцеловал его, обвивая языком его язык. Трэй застонал в поцелуй, чувствуя, как руки Уильяма скользят по его бёдрам. Губы Ханэро спустились ниже, оставляя горячие следы на шее, а прохладные губы Уильяма касаются его ключицы. Он зажмурился, не в силах справиться с этим двойным ощущением. Длинный язык Ханэро прошёлся по груди, обводя сосок. Уильям в это время провёл пальцами по внутренней стороне бедра, и Трэйган выдохнул, выгибаясь навстречу. В один момент Трэйган сам – сам! – потянулся к Уильяму, коснулся его щеки. Тот на секунду замер, потом улыбнулся той редкой улыбкой, которую Трэй видел впервые и которую Ханэро лицезрел ежедневно. — Молодец, — прокомментировал Ханэро, игриво куснув Трэя за ухо острой половиной зубов. — Учишься. Ла-адно, пора и к главному переходить. Я сейчас начну, — Ханэро взял в руки тот самый флакон с гелем. Его голос был низким, почти мурлыкающим. — Ты готов, малыш? Трэй кивнул, не открывая глаз. — Смотри на меня, — тихо попросил Ханэро. — Я хочу видеть твои глаза. Трэй открыл глаза. В чёрных провалах не было ни насмешки, ни жалости, только спокойствие и какая-то странная, почти нежная сосредоточенность. — Умница. Хороший мальчик. Гель был прохладным, и Трэй вздрогнул, когда холодные пальцы коснулись входа. Он замер, ожидая боли, но вместо этого была лишь прохлада и странное, тянущее ощущение. Ханэро не торопился, давая привыкнуть, совсем как в первый раз. Уильям в это время гладил его по груди, целовал в шею и всячески отвлекал. — Молодец, — сказал Ханэро. — Ты справляешься. С проникновением ещё одного пальца Трэй закусил губу, чувствуя, как растягивается. Уильям поцеловал его в шею, шепча: — Всё хорошо. Расслабься. — Чувствуешь, как он дрожит? — спросил Ханэро, проводя пальцами свободной руки по его животу. — Чувствую, — ответил Уильям, поглаживая его бедро. — Это пройдёт. — Не бойся, малыш. Это просто руки. Они не кусаются. В этот раз подготовка была намного, намного дольше, чем та, что была в их с Ханэро первый раз, что было неудивительно, ведь не каждый же день решаешься на групповушку с нечистью. Да и Ханэро, как назло, дразнил: то нарочно стимулировал самые чувствительные места, то специально сбавлял темп, не давая разрядки и доводя Трэя до белого каления. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Ханэро решил, что уже можно. Он помог Трэю поудобнее лечь (видимо, Ханэро на своём опыте знал, как лучше и удобнее) на кровати и пристроился напротив, Уильям же – за спиной Трэйгана. — Готов, малыш? — Да. Точно больно не будет? — Максимум – непривычно. Но потом ты нас возненавидишь, когда мы выйдем. Ханэро хмыкнул, после чего, придержав бедро Трэйгана, медленно вошёл, заполняя до предела. Трэй застонал, вцепившись пальцами в простыни. Уильям ждал, поглаживая Трэя по бедру, по животу, пока тот не расслабился. Тот выдохнул, чувствуя, как наполняется изнутри, как тепло разливается по телу. Всё было как в прошлый раз, только привычнее, только не так страшно. — Хорошо, — прошептал Ханэро, замирая. — Уильям, теперь ты. Уильям вошёл медленно, и Трэйган закричал – от неожиданности, от полноты, от невозможности вынести столько ощущений сразу. Всё тело горело, всё было слишком, слишком много. — Тш-ш-ш, — Ханэро поцеловал его в губы. — Терпи. Это пройдёт. И тебе понравится. И это была правда. — Блядь, — выдохнул Ханэро. — Как тесно... Ты чувствуешь? — Чувствую, — ответил Уильям. — Ты его? — И тебя. — О, это пиздец... Красиво. Трэй зажмурился, чувствуя, как они двигаются, а вот в такт или не в такт, он уже не понимал. — Смотри на меня, — сказал Ханэро, и его голос был хриплым, возбуждённым. — Не закрывай глаза. Я хочу видеть, как тебе хорошо. Какой ты тесный... Как хорошо вас обоих чувствовать... Уильям, тебе нравится? — Да, — коротко отозвался Уильям. — А тебе, малыш? Нравится, когда тебя трахают двое? Трэй не ответил, только застонал громче. — Хочешь, чтобы я говорил? Или чтобы заткнулся? — Заткнись, — выдохнул Трэй, и Ханэро усмехнулся, но замолчал. На секунду. Уильям двигался медленно, синхронно с Ханэро, и Трэй постепенно привыкал, переставая замечать, где чьи руки, где чьё тело. Ханэро по очереди целовал то одного, то другого, а в те моменты, когда его рот не был занят поцелуями, шептал пошлости. — Блядь, Уильям, ты чувствуешь, какой он тугой? Как сжимает нас обоих... Что, малыш? Нравится? — Да... — Какой ты хороший, — Ханэро поцеловал его в лоб, а потом наклонился к его уху, обжигая неожиданно горячим для столь холодного на ощупь существа. — Принимаешь нас обоих. Чувствуешь? Мы оба внутри тебя. Как тебе? Нравится быть между нами? — Ханэро... — Молчи, не отвечай. Я и так вижу. Ты весь дрожишь. Ты кончишь, даже если я не буду трогать. — Заткнись, — выдохнул Уильям, не прекращая движений. — А ты заставь. Ханэро потянулся к Уильяму через плечо Трэя и поцеловал его жадно, глубоко, не прекращая двигаться. Трэй чувствовал, как их языки сплетаются где-то над его головой, как их дыхание смешивается. — Вы... Вы охренели, — прошептал он. — Это ты охренел, — ответил Ханэро, отрываясь от Уильяма. — Ты у нас в центре внимания. Темп нарастал. В какой-то момент он перестал различать, кто из них Ханэро, а кто Уильям. Они будто бы слились в одно существо с двумя лицами-белыми масками, чёрными глазами, острыми зубами. — Я сейчас..., — выдохнул он. — Давай, — прошептал Ханэро. — Кончай. Мир для Трэя взорвался разноцветными точками, и он закричал, вцепившись в плечи Ханэро, не сдерживаясь, чувствуя, как тепло разливается внутри, как тело выгибается, как всё внутри сжимается и разжимается. На секунду он потерял сознание или просто перестал понимать, где он. Когда он очнулся, они всё ещё были внутри, не двигались, ждали. — Как ты? — спросил Уильям. — Не знаю..., — прошептал Трэй. — Я... Я, наверное, отключился. — Умница, — сказал Ханэро и поцеловал его в висок. — Осилишь ещё раз? Или на сегодня тебе хватит, м-м? — Хватит. На сегодня хватит. Они подчинились. Трэй не понял, когда они вышли. Он чувствовал только пустоту, а потом – как его укутывают в одеяло, как чьи-то руки поправляют подушку. — Спи, — прошептал Ханэро. А когда его дыхание выровнялось, Ханэро поднял голову и посмотрел на Уильяма. Их взгляды встретились, и в этом простом жесте было всё: вся их общая история, все ночи, все чужие тела между ними и то, что они всё равно здесь, вместе, поверх очередного наполовину сломанного человека. Благовония догорели, оставив только тонкий, горьковатый шлейф. Светящиеся камни горят тускло, а полуопущенный балдахин лишь добавлял тёмной атмосферы. Ханэро полусидел, опираясь на подушки, одна рука закинута за голову, вторая лежала на бедре Трэя, собственнически, даже сейчас. Красная рубашка была расстёгнута, коса – растрёпана, чёрные глаза смотрели на любимого, а на губах играла лёгкая, сытая улыбка. Уильям лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на Ханэро. Чёрная рубашка немного помялась, галстук болтался где-то на шее, но он даже не думал его поправлять. А вот перчатки были всё ещё на нём. Его лицо было спокойно, но в глазах – то особенное выражение, которое появлялось только рядом с Ханэро. Он чуть заметно улыбнулся только уголками губ, но Ханэро знал эту улыбку. Она могла означать что угодно: «я тобой горжусь», «ты снова сделал это красиво» или же просто «я здесь. Я с тобой». Ханэро улыбнулся в ответ, так же тихо, так же интимно. — Красивый, — тихо сказал Ханэро, переведя взгляд на Трэя. Он провёл пальцем по его щеке, от виска к подбородку, медленно так, оценивающе. — Даже когда в отключке. Или когда спит. — Долго продержится? — спросил Уильям так же тихо. В его взгляде не было жестокости или ревности, ему просто было плевать. Ханэро пожал плечами: — Какая разница. Найдём другого. — Найдём, — согласился Уильям. — Но этот… Особенный. — Чем? — Тем, что ты на него смотришь иначе. Ханэро замер. Его пальцы остановились на губах Трэя. — Иначе? — Не как на вещь. Как на…, — Уильям сделал паузу, подбирая слово. — Как на что-то интересное. Ханэро коротко, без веселья усмехнулся. — Ты слишком много думаешь, дорогой. — Я всегда думаю за нас обоих, потому что ты иной раз вообще думать отказываешься. — Знаю, — Ханэро убрал руку с лица Трэя и потянулся к Уильяму. Его пальцы коснулись его щеки, провели по скуле, зарылись в волосы, а потом его высочество Ханэро и вовсе перебралось ближе к Уильяму. — Иди сюда. Теперь они лежали лицом к лицу, а Трэй остался по ту сторону. — Ты устал? — спросил Уильям. — С тобой – нет. Уильям провёл рукой по его груди, рассеянно теребя край расстёгнутой рубашки, а потом потянулся и поцеловал Ханэро. В этом поцелуе было всё, что они не говорили друг другу вслух, все признания, обещания и прочее. — Спасибо, — сказал Уильям одними губами, когда оторвался от своего любовника. — За ночь и за всё — Всегда пожалуйста. Они лежали, глядя друг на друга. Казалось, здесь, в этой комнате, время остановилось. — Останься, — сказал Ханэро тихо. — Сегодня. — Я всегда остаюсь, — ответил Уильям. Он придвинулся ближе, положил голову на плечо Ханэро, прижался всем телом. Ханэро обнял его, притянул к себе, уткнулся носом в макушку. Свободная его рука осторожно, чтобы не разбудить, притянула Трэя в объятия. Ханэро всегда вот так вот обнимал всех, с кем проводил ночи, потому и предпочитал спать посередине. Ханэро перевёл взгляд с одного на другого. Уильям уже закрыл глаза, но не спал, просто лежал, чувствуя то самое ма'ирушское тепло любимого. Трэй давно уже спал, и его дыхание было ровным, спокойным. «Неплохая ночь», — подумал Ханэро и тоже закрыл глаза. — «Надо бы повторить. И позвать Кали».