Язык тела

      Впервые они встретились на вечерней тренировке. Олимпийский лёд блестел под яркими огнями арены, воздух отдавал свежестью, из разных уголков зала доносился шум чужих голосов и скрип коньков. Илья, сосредоточенный и собранный, отрабатывал прыжки недалеко от борта. Он только что завершил серию четверных, но не был доволен — что‑то в последнем элементе пошло не так. Малинин остановился, тяжело дыша, и провёл рукой по волосам, параллельно раздумывая в чём проблема.       В этот момент он заметил нового фигуриста у входа на лёд. Тот стоял, держа коньки в руках, и осматривался по сторонам. Высокий, с собранными в хвост волосами, он выглядел уверенным, а глаза его искрились любопытством. Незнакомец быстро зашнуровал свои коньки, после сделал несколько шагов вперёд, минуя бортик и наконец заскользил по льду. Плавные движения, чёткие линии, вычурность в каждой дорожке шагов и в глубоких прогибах, несоответствующих технике, но подходящих под образ. Малинину он показался странным. Слишком спокойным, слишком не от мира сего, будто сознанием незнакомец находился где-то далеко отсюда. Илья пытался вспомнить, видел ли он этого фигуриста где-то ещё? А потом его мысли вновь перешли к прыжкам.       Тренировка Малинина подходила к концу. Лишь несколько фигуристов к тому моменту оставались на арене, продолжая катать свои программы. Лёд уже не казался таким гладким, как в начале — тут и там виднелись следы от коньков, глубокие борозды после неудачных попыток четверных. Илья сделал последний прокат, остановился у борта и вытер лоб тыльной стороной перчатки.       Он уже собирался идти снимать коньки, как вдруг услышал за спиной лёгкое шуршание лезвий по льду. Малинин обернулся.       По противоположной стороне катка скользил тот самый незнакомец — уверенно, плавно, будто не прилагая усилий. Он сделал разворот, поднял взгляд — и их глаза встретились. Незнакомец улыбнулся и ловко подкатил ближе. Смотрел он на Илью без той настороженности, с которой обычно смотрят соперники. Просто смотрел, как смотрят на незнакомого человека в общественном месте — вежливо, ровно, без эмоций. Потом он поздоровался. — Привет, — сказал он. — Я Петя. Пётр Гуменник. Из Петербурга. — Илья, — ответил Малинин с лёгким акцентом. — Из Штатов. Но ты, кажется, и так это знал.       Петя важно кивнул, пытаясь удержать на лице серьёзное выражение. — Видел твои прокаты. Ты прыгаешь так, будто гравитация — это просто рекомендация, а не закон физики. — О, поверь, гравитация со мной очень даже дружит, — усмехнулся Илья. — Особенно когда я пытаюсь сделать четверной. Она тогда такая: «Привет, Илья, давай-ка вниз!» — А у меня с лутцем вечная драма, — признался Гуменник. — Он как капризный друг, иногда поддерживает, а иногда просто бросает в самый неподходящий момент. — Yes, — кивнул Илья, его глаза загорелись, видно тема ему была близка, раз он перешёл на английский. — It’s the same with my Rittberger. Sometimes it’s with me, sometimes it’s against me — just like a teenager in puberty, constantly changing who they like.»       Они оба рассмеялись. — Как тебе при таком росте удаётся так высоко прыгать? Есть секретная техника, о которой не знает Америка?       Пётр сделал вид, будто серьёзно задумался, почесал затылок и ответил. — Конечно! Секрет в том, что я перед прыжком шепчу: «О, великий лёд, дай мне силы! Нет переживаний, есть спокойствие. Нет страха, есть стремления вперёд, к медалям. Всё есть сила!» И ещё ем три порции бананов на завтрак. Без бананов — никакой высоты.       Илья старался сдержать хохот, а Пётр подмигнул ему и развязно улыбнулся. — Но если серьёзно, главное — верить в себя. И в бананы. В равной степени.       Пётр развернулся, картинно поклонился и объявил, рисуясь перед ним: — Дамы и господа, эксклюзивное выступление: «Пётр Гуменник против гравитации, или Почему лёд иногда кажется слишком скользким для шуток». Аплодисменты, пожалуйста! — Гуменник, если ты так же будешь шутить на соревнованиях, судьи не оценят. Ты ещё перед стартом желание загадывай для полного набора. — Илья закатил глаза, не ожидая дальнейшего ответа. — А я и загадываю, а ты разве нет? — удивился Пётр, но в глазах его виделись смешинки. — Всегда загадываю одно и то же: чтобы шнурки не порвались, музыка не сбилась, а лёд не растаял. Базовые желания спортсмена. — И что, сбывается? — поддел Малинин. — Ну, — Пётр задумчиво почесал подбородок, — шнурки иногда всё-таки рвутся. Но зато музыка пока ни разу не подводила. Так что стратегия работает! — ткнув пальцем куда-то вверх, Гуменник улыбнулся. От серьёзности в начале не осталось и следа. — Слушай, — вдруг сказал Петя, — а ты когда-нибудь пробовал перед прыжком мысленно представлять, что ты не человек, а, ну, скажем, воздушный шарик? Илья приподнял бровь, мысленно удивляясь сравнению. — Воздушный шарик? — Да! — воодушевился русский. — Лёгкий, свободный, который просто поднимается вверх. Без усилий. Я однажды так сделал — и вдруг получилось! Правда, потом я так обрадовался, что упал на приземлении. Но это уже другая история. Малинин не выдержал и расхохотался. — Are you seriously telling me to turn myself into a helium balloon that just happens to have skates on? — Именно! — торжественно кивнул Гуменник. — И если не получится, всегда можно сказать: «Это был художественный элемент». — О, это мой любимый приём, — подмигнул Илья. — «The fall as a metaphor for life’s path». — Или «контакт с реальностью в стиле contemporary», — добавил Петя. Они снова рассмеялись, на мгновение лёд вокруг будто стал светлее. — Знаешь, — сказал Илья, — а давай попробуем завтра вместе? Попрыгаем, пообсуждаем эти воздушные шарики и прочие странные методы. Может, что-то, да сработает. — С радостью, — улыбнулся Петя. — Только предупреди, если вдруг решишь превратиться в дирижабль. Чтобы я успел отойти на безопасное расстояние. — Обещаю, никаких airships, — серьёзно кивнул Малинин, но в глазах его плясали черти. — Максимум — маленький воздушный змей. — Договорились, — Петя протянул. — До завтра? — До завтра, — Илья пожал её.       Гуменник развернулся и поехал вдоль борта, легко и свободно, будто и правда был чем-то лёгким и воздушным. А Малинин стоял и думал, что, возможно, этот странный разговор — начало чего-то интересного. И что иногда самые крутые идеи приходят в голову именно после падений.       В атмосфере шуток, флирта между ними и первых удачных прокатов прошло несколько дней. Олимпиада совсем скоро останется позади — с её напряжением, триумфами и досадными ошибками. Илья и Пётр стояли у борта олимпийского катка, наблюдая, как рабочие начинают готовить лёд перед сегодняшними выступлениями. Воздух всё ещё хранил эхо оваций от прошлых, а лёд, казалось, помнил каждый их прыжок. Нервы у фигуристов на пределе. — Ну что, — Илья хлопнул Пете по плечу, — мы это сделаем. Без ди-ри-жа-блей и воздушных змеев, между прочим. — Илья натянуто улыбнулся, по глазам видно, что он чем-то обеспокоен и этим чем-то был далеко не русский язык с его сложными словами. Пётр встал ближе и облокотился на Малинина плечом, оказывая поддержку, делясь внутренним спокойствием. — Да, обойдётся без метафор. Хотя мой тройной аксель в короткой программе очень хотел стать художественным высказыванием о борьбе с гравитацией. — Зато в произвольной на тренировке ты его сделал идеально, — заметил Илья. — Я видел, как ты перед прыжком закрыл глаза на долю секунды. Это был тот самый «воздушный шарик»? — Может быть, — подмигнул Петя. — Но на самом деле я просто вспомнил совет тренера: «Представь, Петенька, что ты лебедь. Элегантный, но с амбициями. А то выглядишь как неловкая шпала, которая не знает куда деться». — О, интересное сравнение, тебе подходит, — усмехнулся Илья. — Эй, вообще-то я банановый стратег, мамин молодец и красавец, — видно было, что Гуменник во всю развлекается.       Они замолчали на мгновение, глядя, как последние рабочие покидают каток. Где‑то вдалеке раздавались голоса журналистов и вспышки фотокамер, скоро потихоньку начнут подтягиваться зрители. — Слушай, на посмотри и хоть немного расслабься. А то ты уж слишком напряжён. — вдруг сказал Петя, достав телефон и открывая тик-ток, показывая милое видео с котиками. — Подумай про хорошее, мы с тобой ещё не поссорились ни разу, — добавил он. — Это достижение, учитывая, сколько раз мы друг друга чуть не сбили на тренировках. В России на тебя бы уже орали матом. — Когда ты решил показать мне «секретный русский элемент» и закрутился на одном коньке так, что чуть не улетел в борт, я тоже хотел орать матом, но не на русском. — рассмеялся Илья, немного расслабляясь. — Зато ты потом повторил! — парировал Петя. — И даже не упал. Почти. — «Почти» не считается, — подмигнул Малинин. Некоторое время они молчали. Петя продолжил свою мысль, пытаясь не показывать как взволнован сам. — Знаешь, что самое крутое во всём этом? Не медали, не слава. А то, что у меня теперь есть тот, который понимает, каково это — стоять за кулисами перед выходом и думать: «Так, воздушный шарик, лебедь, никаких ди-ри-жа-блей, чуть ли не по слогам». — И который не будет смеяться, если ты всё-таки упадёшь, — добавил Илья — А просто скажет: «Давай ещё раз. В этот раз — как бабочка». — Бабочка? — поднял бровь Петя. — Теперь у нас новый метод? — Экспериментируем, — развёл руками Илья. — Вдруг сработает. — Ладно, будет новая стратегия, надо же чем-то фанатов радовать — кивнул Гуменник. — Тогда до следующей тренировки? Которая будет после олимпиады для подготовки номеров для гала-вечера. А сейчас нам нужно морально подготовиться к прокатам, что будут через пару часов. — До следующей тренировки, — подтвердил Малинин. — И да, Пётр, спасибо. За всё. За поддержку, за шутки, за то, что не даёшь мне сойти с ума перед произвольным прокатом, когда я второй день подряд вижу один и тот же кошмар про сломанный конёк. — Всегда пожалуйста, — серьёзно ответил Петя. — Мы же команда. Даже если официально — соперники. Эдакое жаркое соперничество. Илья сделал вид, будто отсылки не понял. Об этом нужно размышлять после выступления, чтоб сердце не скакало как бешеное, кровь не кипела, а мозги не плавились от чужой улыбки и переглядок украдкой. За эти дни они неожиданно сблизились. Хотелось дурачиться, хотелось постоянно смеяться, да и поводы были. Хотелось целовать чужие губы и восхищаться чужим телом. Спортивная фигура, оливковая кожа, длинные волосы, сам Гуменник. Ни один человек не мог выглядеть так. В горле пересохло от желания. Илья неловко наклонился вперед, они пожали друг другу руки, а потом обнялись — крепко, от души. Пётр выдохнул, нетерпеливо поёрзал, и Малинин с неожиданной для себя силой хлопнул его по бедру. От нереальности происходящего его будто скрутило пополам. Весь мир остался где-то позади, Илья не обращал внимания на редких рабочих, весь его интерес сосредоточился на человеке напротив. Он провёл щекой по чужой груди, и Петя резко выгнулся, тихо выстанывая что-то, видимо сам не ожидая. Было это видно по лицу, по лёгкой растерянности в глазах. Илья проследил взглядом движение чужой спины: идеально, но ещё слишком рано. Нужно подождать, пока они не останутся одни. Нужно остыть.       Неловко разойдясь на небольшое расстояние, фигуристы направились к выходу, продолжая болтать и подшучивать друг над другом, чтобы разрядить обстановку, а олимпийский каток начинал оживать, ведь совсем скоро будет новая череда великих историй, которые только предстояло здесь рассказать, обнажая душу перед миллионами зрителей.       Олимпиада закончилась. Илья стоял у окна своего номера, глядя на заснеженные улицы Милана. В голове крутились кадры провального проката, его падения, его ошибки, недоумённые взгляды трибун. Он чувствовал, как внутри всё сжимается — не от холода, а от острого ощущения пустоты. «Я всё испортил», — эхом раздавались в голове его собственные слова, сказанные после произвольной.       Малинин вспоминал, как всего несколько дней назад был на вершине мира. Победа в командном турнире, лидерство в короткой программе — всё указывало на золото. Но в самом конце, прямо перед выходом на лёд, в нём всё же что-то сломалось, не помогла поддержка близких, не помогли шутки Пети. Илья не мог понять, что именно с ним произошло. Тело, привыкшее к четверным прыжкам, вдруг стало чужим, а мозг будто отключился. Перед глазами всё было мутно, сознание уплывало. Ещё бы чуть-чуть и он бы разбился на сальто, но хоть где-то мышечная память не подвела его.       «Хлынул поток мыслей и негативных воспоминаний прямо перед стартом», — позже напишет он в соцсетях. Вместо техники он видел лишь сценарии провала. Логика Илье отказала, страх взял над ним вверх в тот момент, словно оживший кошмар про конёк наяву.       Малинин присел на кровать, обхватив голову руками. В памяти всплыли слова отца, Романа Скорнякова про то, что спорт — это не только прыжки, это умение держать удар. Но сейчас даже эта фраза не давала утешения. Самой важной поддержки в нужный момент от родного человека он не получил. Он чувствовал себя предателем — перед родителями, которые столько вложили в его карьеру, перед фанатами и перед самим собой. Он провалился. Полностью провалился. Тихий стук в дверь. Илья вздрагивает. Смотрит на часы — полпервого ночи. Кого несет? Пусть идут к черту. Он открывает дверь и замирает. На пороге — Пётр. — Привет, — говорит Пётр спокойно. Илья смотрит на него. Секунду. Две. В голове что-то щелкает. Боль и ярость смешиваются в коктейль, взбалтываются, ударяют в голову. А следом настигает отчаяние и опустошение. — Заходи, — говорит Илья хрипло.       Гуменник молча подошёл и обнял его. — Ты не сломлен, — тихо сказал он. — Ты всё ещё Илья Малинин — чемпион мира, рекордсмен. Просто сегодня был не твой день.       Илья отстранился, глядя на Петра с болью в глазах. — Легко сказать. А что, если я больше никогда не смогу прыгнуть как раньше? Что, если этот провал — конец карьеры?       Гуменник спокойно улыбнулся и взял его за руку, поглаживая большим пальцем его ладонь. Внимательно рассматривает его, как маленький ребёнок рассматривает самую вкусную конфету в магазине. Внутри у Ильи что-то взвилось и сжалось от чужой улыбки. Как позже оказалось, это была тревожность, отступающая под гнётом Петиной безмятежности. Нервы, словно натянутая струна, в страхе перед чужим умиротворением, начали понемногу расслабляться. — Помнишь, как ты впервые исполнил четверной аксель? Тогда все говорили, что это невозможно. А ты доказал обратное. Ты сильнее своих страхов.       Илья закрыл глаза, пытаясь сдержать слёзы. Он знал, что Гуменник прав. Но боль от поражения была слишком острой.       Неосознанно Малинин поднял руку и осторожно провёл пальцами по чужой щеке в поисках разрешения на дальнейшие действия, в поисках утешения. Пётр чуть улыбнулся и накрыл его ладонь своей. В этом простом прикосновении было больше участия, нежели в сотне ободряющих речей. — Ты не один, — тихо сказал он и в его голосе не было жалости, только твёрдая уверенность. — И завтра будет новый день, где ты в очередной раз покажешь тебя. Сегодняшний прокат — не твоя вина, а вина федерации и её ожиданий. Позволь мне помочь тебе, позволь себе расслабиться и принять тот факт, что ты не виноват, и что сегодня с тобой рядом есть тот, кто может поддержать, кто останется и разделит боль. Не держи её в себе, не отравляй свою душу. Она слишком прекрасна. Она должна продолжать сиять вопреки всему, ведь именно такой ты человек. Таким тебя воспитали и таким ты вырос. Тем, кто никогда не сдаётся и стремится сделать невозможное. Но ты в первую очередь обычный человек, а не робот. Ты можешь чувствовать и боль, и разочарование в том числе. Только прошу, не дай им утянуть тебя на самое дно, не отталкивай меня сейчас, не беги от самого себя, разреши мне помочь.       Илья глубоко вздохнул. Впервые за последние часы он почувствовал, как напряжение понемногу отпускает. Он слегка сжал чужую руку в ответ, и этот жест сказал больше, чем любые слова.       Они так и сидели у окна — молча, плечом к плечу, пока за окном не погасли последние отблески заката. И в этой тишине зарождалось что-то новое. Вспомнились желания и мысли до провального проката. Хотелось касаться чужого тела. Хотелось попробовать его на вкус. Инициативу в этот раз проявил Пётр. Фигурист подтолкнул Илью поближе к кровати, усаживая того на неё. Помогая раздеться и впопыхах снимая собственную одежду, Гуменник довольно мычит, когда Илья перед ним послушно прогибается, открывая доступ к самому интимному месту.             Кончик языка соблазнительно проходится по позвоночнику от поясницы до копчика, ладони сжимают и раздвигают ягодицы, рваные выдохи жаром обдают кольцо мышц. Пётр, очевидно, дразнится, прикусывая и целуя кожу вокруг, но не притрагиваясь к пульсирующему сфинктеру, и Илья стонет, мысленно покрывая на английском Гуменника на все лады, но все равно сквозь стыд выдавливает из себя на русском: — Пётр-р, пожалуйста. — Пожалуйста что? — мурлычет он, касаясь языком в миллиметрах от мышц. — Вылижи меня, — почти беззвучно выдыхает Малинин, упираясь лбом в изголовье кровати и зажмуривая глаза. — Как скажешь, золотце моё, — кожу обжигает усмешка, но в следующее мгновение язык проходится широким мазком от мошонки до копчика, и Илья давится вдохом, забывая все на свете, когда Гуменник присасывается губами к сжатому кольцу мышц. Он кружит кончиком языка по краю сфинктера, надавливает на него, но не проникает — распаляет поцелуями и укусами, мягкими прикосновениями шершавого языка, горячим дыханием и шёпотом. Илья теряется в мыслях и не знает перевод все того, что слышит, но всё равно заводится от хриплого голоса, который наверняка бормочет что-то непристойное и нежное. Проворный язык выводит на коже такие же завитки и американец стонет, выгибаясь сильнее, и ноги сами разъезжаются в стороны. — Мой хороший, мой золотой, — мурчит Петя и толкается языком внутрь, срывая очередной сдавленный стон. Илья даже не против прозвищ на данный момент, в любом случае его мысли путаются и последнее чего он хотел, так это спорить с этим невозможным человеком. Стенки податливо раскрываются под напором языка, Малинин безрезультатно цепляется пальцами за простыни под ним и шипит сквозь зубы от удовольствия, потому что партнёр действительно потрясающе владеет языком. В голове туман, и в кои-то веки парень вместо того, чтобы анализировать происходящее, сосредотачивается на ощущениях. Петр тем временем гладит языком стенки и дразняще водит большим пальцем по краям входа, без слов обещая большее. — Тебе нравится? — шепчет на русском, нежно кусая за ягодицу и толкаясь смазанным кончиком пальца внутрь. Когда только успел? — Да. — Хорошо, — самодовольно усмехается и вводит палец глубже, до основания, лаская ладонью поджавшуюся мошонку. — Не трогай себя. Я всё сделаю сам. Договорились? Отпусти себя, отпусти контроль. Илья чувствует стыд, но только мычит в ответ и ощущает, как палец исчезает и его вновь заменяет язык. Влажный, горячий, он раскрывает тугие стенки, смачивает их, чтобы через несколько секунд мягко протолкнуть два пальца на одну фалангу. Гуменник посасывает чувствительную кожу у входа, не торопится пихать пальцы до основания, наоборот, на пробу чуть раздвигает их, ощупывает изнутри. Сплёвывает на растянутые мышцы, размазывает слюну и смазку языком и входит пальцами немного глубже, вслушиваясь в шипение вперемешку со стонами. — Говори, если что-то не так, — мягко просит Петя, успокаивающе поглаживая бедро прохладной рукой. Ах, если бы Илья мог сейчас вообще говорить, потому что от острого возбуждения и невероятной чувствительности мысли не складываются в слова даже в голове. Утром Петя обещал заставить его забыть собственное имя, и теперь парень верит, что он сможет. Гуменник продолжает свою сладкую пытку, ласкает пальцами и языком растянутые мышцы, а второй рукой скользит по внутренней стороне бедра вверх, касается тазовых косточек, гладит впалый натренированный живот и наконец накрывает твёрдый член, большим пальцем обводя головку. Малинин стонет от удовольствия, насаживается на пальцы сам, желая почувствовать глубже, сильнее. — Нетерпеливый, — довольно мурчит Пётр и раздвигает пальцы, то толкаясь внутрь до костяшек, то почти доставая их. Когда колени Ильи подрагивают так, что он будто вот-вот рухнет, пальцы исчезают, а язык Пети скользит по позвоночнику от копчика к лопаткам. — Нас ждёт второй пункт плана, — томно выдыхает Гуменник на английском на ухо, но Малинин почти не разбирает слов: только дуреет от акцента, который проявляется явнее от возбуждения, и от его твёрдого члена, прижимающегося к разгорячённой коже между ягодиц. Пока Пётр обтирает его разгорячённое тело прохладныс полотенцем, отвлекаясь на то, чтобы отмечать поцелуями родинки, Малинин немного приходит в себя и блаженно спрашивает, притягивая Гуменника к себе. — Раньше я не верил, что ты владеешь языком так хорошо, но приятно ошибся, владеешь ты им прекрасно, — игриво замечает Илья, и парень перед ним самодовольно ухмыляется, отвечая что-то на русском, но в данный момент Илья почти ни черта не понимает, но видит всё по взгляду чужих глаз и тянет Петра за собой обратно в кровать. — У тебя есть… — начинает он, подминая Илью под себя, но тот его перебивает и показывает рукой на тумбочку рядом с ними. Пётр кидает новую пачку смазки и презервативы на кровать и переворачивает Илью на живот, подтягивая бёдра повыше. Он выцеловывает его шею, кусает за загривок и лопатки, мнёт руками бёдра и ягодицы. Илья извивается, гнётся, вдохи пропускает от удовольствия, и Гуменник одобрительно что-то воркует — мозг отказывается обрабатывать, что именно, только впитывает мурчащие «р», игривые «ль» и томные «м».       Пётр снова принялся вылизывать его, проталкиваясь и проглатывая выделяющуюся жидкость со слюной, стекающей с языка. Илья бился под ним в оргазме. Он вздыхал, вжимался лбом в кровать, комкал скользкие простыни, а Петя до боли сжимал его задницу, ощущая движение крепких мыщц. Его трясло от возбуждения. Влажные, скользкие от лубриканта пальцы касаются сжимающихся мышц, входят медленно, то ли дразня, то ли не желая навредить. Он двигает пальцами неторопливо, но уверенно, со знанием дела, задевает подушечками простату при каждом толчке, чтобы выбить новые стоны или ругательства на английском. — Такой узкий и горячий, — русский шёпот обжигает ухо. — Мне нравится видеть, как ты хочешь меня. Язык Малинина заплетается, он не может ничего связно произнести и Гуменник считает это своей маленькой победой, будто доказательство того, что не у него одного от страсти мозг плывёт. — Ты так красиво говоришь. — Научить тебя американскому слэнгу? — насмешливо выдыхает Илья, сминая пальцами простынь от особенно глубокого толчка. — Мгм, но не сейчас, — мурчит Пётр на родном русском и вталкивает третий палец, наблюдая, как Алтан под ним выгибается. — Сейчас мне куда больше нравится язык твоего тела. Три пальца идут туго, фигурист шепчет что-то успокаивающее Илье в плечи, вырисовывая языком узоры на коже, рукой гладит грудь, растирает заострившиеся соски, чуть придавливает горло, оглаживая большим пальцем подрагивающий кадык — Такой сладкий, такой растерянный, такой маленький подо мной, — языком мажет за ухом. — Я бы трахал тебя пальцами, пока ты не кончишь ещё раз, — стонет от того, как Малинин сжимается вокруг него в ответ на предложение. — Но я тоже не железный. — Ну как тебе сказать, — вырывается у Ильи, когда чужая ладонь обхватывает горло. — Раз можешь шутить, значит, план пока не выполнен, — усмехается Петя и достаёт пальцы, переворачивая парня на спину. — Хочу видеть, как закатываются твои глаза от удовольствия, — шепчет в губы, закидывая его ноги себе на пояс. Петя целует его глубоко, жадно, совершенно потрясающе, вместе с тем натягивая презерватив и смазывая член лубрикантом. Упирается локтем возле головы Ильи, аккуратно убирает прилипшую к мокрому лбу прядь волос и смотрит так, будто перед ним самое прекрасное произведение искусства — этот взгляд смущает больше любых слов, и Илья отводит глаза. — Посмотри на меня, золотце, — едва слышно просит Гуменник, и сопротивляться мелодичному голосу с мягким акцентом невозможно. Он притирается головкой к растянутому кольцу мышц, направляет себя рукой и входит плавно, неглубоко, ловит ртом сдавленные стоны и всхлипы. — Расслабишься для меня? — целует в щёки, подбородок, нос, короткими толчками двигаясь глубже. Илья дышит часто, глубоко, короткими ногтями царапает широкие плечи и лопатки, и Петя стонет ему в шею, бездумно вылизывая влажную кожу. Он входит до конца и замирает, давая привыкнуть обоим. — Мой хороший, мой золотой, — ласково воркует, перебирая пальцами волосы. — Может, начнёшь двигаться? — Илья почти задыхается от ощущения наполненности, но ему мало и вместе с тем так много одновременно, что кружится голова от всего Пети, особенно, когда он тихо смеётся прямо в ухо. Ему сложно формулировать предложения на русском, но он правда старается, старается ради человека напротив, не подозревая, что его акцент лишь сильнее заводит. — Нетерпеливый, — тянет насмешливо Гуменник и добавляет, — Я думал, тебе нравится меня слушать. Тело выдаёт Илью, от игривого голоса мышцы сжимаются вокруг чужого члена, и Пётр снова усмехается, но ничего не говорит, послушно начиная двигаться. Малинин стонет и шипит, изгибается на особенно глубоких толчках и сходит с ума, когда Петя между поцелуями шепчет что-то на разных языках. Он тянет фигуриста к себе и целует, кусает пухлые губы, всасывает, наслаждаясь сдержанными стонами. Гуменник обхватывает ладонью его член, двигаясь в такт толчкам, кружит языком по дёснам и нёбу и почти рычит напополам со стонами, когда Илья от удовольствия впивается пальцами в рёбра и бока. Страсть затапливает голову, и он едва ли понимает происходящее и что бормочет мальчик из Питера ему в губы между поцелуями. Из него будто вытряхнули душу и разум, и осталось лишь чувствительное тело, оголённый комок нервов, сходящий с ума от каждого прикосновения изнутри и снаружи. Третий по счёту оргазм настолько яркий, что перед глазами искры, и краем сознания Илья замечает, как Петя тоже содрогается всем телом в удовольствии. Чтобы отдышаться, собрать мозги в кучу и прийти в себя, требуется время. Малинин лежит на чужой груди, бездумно вырисовывает узоры пальцем на животе, чувствует мягкий поцелуй в макушку и наконец формирует мысль в слова: — Как ты умудряешься говорить на разных языках во время секса? Мне от возбуждения на родном языке тяжело слова вспоминать. А ты иногда что-то бормочешь на английском, хоть я в те моменты и не соображал, не понимал, что ты несёшь. — Секрет фирмы, учти, что сегодня был экслюзивной мастер-класс по владению языком, — ухмыляется Гуменник, и Малинин игриво проводит пальцами по широкой груди: — Можно записаться на второй? Мне кажется, я не все нюансы разобрал. — от вечерних переживаний не осталось и следа, ощущение, что в Илью вдохнули новую жизнь и новые стремления. Уже завтра он выйдет на тренировку с новыми силами и вновь будет на вершине мира. А пока он ощущает себя самым счастливым и расслабленным человеком. Правду говорят, что светлая полоса всегда наступает после бескрайней темноты. — Могу предложить бессрочный абонемент, — мурлычет Петя в губы, прежде чем поцеловать, и это лучшее предложение отношений, которое когда-либо получал Илья.