заплатите лютнисту чеканной монетой

или «Розги и слёзы»

Скажут громко что пьян я — ничуть не соврут!

Горлопан и смутьян я, и тот ещё плут!

Обзовут, как угодно, останусь собой:

Я ничуть не меняюсь, как меня не зовут!

Таране Сантьяго Каталонского из цикла «Полёт шмеля»,

Написанного во время странствий по герцогству Толедо.

— Санти, Санти, проснись! Давай же, просыпайся скорее! Его тормошили, но сон никак не хотел выпускать из своих томных объятий уставшего за ночь поэта. Вечер, полных разнообразных чувственных удовольствий — от лёгкой музыки, вкусной еды, до сладких, как выспевшие до медового вкуса на солнце абрикосы, поцелуев томноокой красавицы, — плавно перетёк в жаркую ночь, где звучала мелодия любви и страсти, исполняемая телами, а не лютней. В общем, Санти здорово умотался и собирался отсыпаться до обеда, не менее. Потому что торговца тканями не было дома и вернуться сей доблестный муж шаловливой красотки должен был только к концу недели. — Ну же, вставай! Тут сверху полилась холодная вода и Санти ошалело вскочил, отряхиваясь и чуть ли не шипя, как подзаборный кот. — Паблина! Скорпион ужаль тебя под юбкой! Что на тебя нашло! — Быстрее, давай быстрее! Женщина металась по комнате и в Санти летели его же вещи: рубаха, штаны, дублет, сапоги… — Прекрати! Ясно, что надо одеваться да пошевеливаться — от попадания каблуком в лоб любой сообразит. — Ты скажешь, что стряслось? Прыгая на одной ноге, странствующий менестрель пытался сразу и сапог натянуть и штаны не потерять. — Паблина! Совершенно его не слушая, жена торговца прижалась щекой к окну и взвизгнула так громко, будто ударилась мизинцем о ножку табурета. — Он здесь! Мой муж вернулся! С выражением крайнего ужаса на лице она обернулась, сунула Санти его же сумку и толкнула к двери. — Давай, давай, живее. Ана выведет тебя через задний двор. Застёгиваясь и поправляя на ходу ворот рубахи, Сантьяго спешил за шустрой служанкой. Сначала чуть не кубарем по лестнице, потом по дорожке через заросший сад, уворачиваясь от колючих ветвей терновника. За спиной, в доме, слышался приглушённый топот и возгласы — басовитый, явно торговца, и пронзительный — Паблины. Санти почти добрался до калитки, которую служанка отперла и умчалась, когда над головой хлопнули створки окна и полетел женский вопль, аж по ушам резануло. — Во-о-о-ор! Держите вора! Ограбили! Обокра-а-а-али! Судя по звуку, Паблина свесилась из окна и горевала так, чтоб слышала вся улица. С одной стороны, оно конечно, лучше слыть жертвой кражи, чем супружеской измены. С другой — тут Санти на бегу заглянул в сумку, которую до сих пор держал у груди в руках, — его подставили! Жестокосердная плутовка! И это после всего, что между ними было! А он, наивный, пообещал сочинить балладу в её честь. Ну как в честь — чтобы имя упоминалось, а содержание было романтическим — про любовь, слёзы, розы, будь они неладны. Колючая ветка шиповника пребольно резанула по руке и Санти наподдал к высокому забору, окружавшему сад, как крепостная стена. Ныряя в калитку, скрытую зарослями дикого винограда, Санти обернулся и бросил взгляд на вероломную женщину. И точно — Паблина высунулась из узкого окна, — умудряясь выглядеть при этом просто очаровательно — и смоляные кудри длинной волной, и выразительные глаза, и прочие, даже издалека заметные прелести. Позади красотки нависала мрачная фигура мужа, но это не помешало Паблине послать воздушный поцелуй Санти на прощанье. — Ладно, — вывалился он в пыльный переулок. — Если получится удрать, будем считать побрякушки в сумке авансом за балладу. Которую он непременно сочинит, а как же. Топот позади нарастал — следом за ним сквозь ветви продрались слуги обманутого мужа — с короткими дубинками наперевес, явно охранники лавки. Медальон святого Бертручио, который Санти носил на спине, чтоб защищал от порчи, брошенной вслед, казалось аж нагрелся от злобных взглядов. Хорошо, что он изучил все повороты по дороге к милой — метнулся в подворотню, перелетел через невысокий забор, пробежался, свернул пару раз и оказался на широкой улице со знакомой вывеской в конце. — Мать честная! Это ж ноги принесли его к таверне «Розы и грёзы», где заправляла та самая женщина, что посмела выгнать его — его! Сантьяго, из-за какого-то никчёмного задатка. Да кто и когда возвращал выплаченное авансом? Вздор, никто так не делает. Если сделка сорвалась по вине заказчика, то аванс отходит тому, кто его получил, как компенсация расходов и потраченного времени. Так что надурить его хотела вздорная женщина, но не на того напала! Он, правда, тоже в выражениях не стеснялся — а что, обозвать его пение козлиным блеянием! Подобное кого хочешь заденет! Что поделать — Санти явно погорячился, когда божился, что ноги его в этих розах, грёзах, название таверны, правда давно переиначили в «Розги и слёзы», больше не будет — деваться-то некуда. Все лавки закрыты, по раннему времени, впереди тупик, а вот в таверне кипит работа — пекут хлеб, ставят похлёбку в котлах, чтоб выварилась к обеду и тому подобное — а пахнет так, аж есть захотелось. Хотелось бы надеяться, что хозяйки ещё нет в таверне, но это вряд ли — как он понял, донна Роза любила всем заправлять лично. — Донна Роза! — фигуристую хозяйку заведения он заприметил сразу и бросился к ней. — Забудем старое, будьте моей спасительницей от злобной погони! Это недоразумение, меня оклеветали! Глаза сделал честные-честные и руку к груди, вроде где сердце, приложил. — Денег при мне нет, но обещаю вернуть, клянусь покровительством святого Бертручио! Честное слово! — Вы посмотрите, кто явился! Не запылился! — дородная хозяйка таверны упёрла руки в крутые бока и набрала побольше воздуха, чтоб высказать нахалу всё, что она думает по его поводу. С чувством, с толком, с расстановкой. Утро у донны Розы, — благодетельной вдовы и матери троих сыночек-корзиночек, которых, хвала Создателю, удалось пристроить на хорошие места и вздохнуть спокойно, — выдалось скверным. Тихим и благостным, каким обещал стать весь долгий летний день — даже не жаркий! Ведь от жары людей тянет свернуть в таверну, пропустить прохладного вина или пива, а то ведь мочи нету до дома дойти. А так — плетутся себе мимо, уносят бесполезные медяки в карманах. И ни праздника церковного, ни забега быков по улице, ни-че-го! Даже торговки с рыбного рынка и те помирились, а без скандала с дракой и обсудить в таверне нечего. Мрачной грозовой тучей нависала донна Роза над работниками, грозя разразиться шквальной грозой брани с осадками в виде оплеух и подзатыльников. Все блюда казались пресными, подгоревшими или пересоленными! В похлёбку «писто манчего» овощи покрошили слишком мелко, так что они быстро распарились в кашу. Для пирогов с треской тесто поленились раскатать как надо, бездельники! Кружку сангрии себе не может позволить бедная женщина, как на кухне всё полетело кувырком. Хорошо ещё, что таверну не спалили, чтоб окончательно пустить её по миру! Лишить последней медной монеты, чтоб её внукам, когда они там появятся, торрихас не за что было приготовить в воскресенье! Бездельники безрукие! И ведь смеют шептаться за спиной, — а то она не слышит! — что донна Роза с левой пятки встала и к ним придирается. А того не поймут, скудным своим умишком, что она об их же душах бессмертных заботится, спасая от праздности. Это уж не говоря о том, что показывает, не жалея собственных рук, как делать надо — в жизни же пригодится. Кто и когда оценит её старания бескорыстные? Не иначе как день сей настанет, только когда упокоится она с миром, а тело её не тронет тление — вот тогда все увидят, что донна Роза — святая женщина. Как есть святая! А до того не будет ей ни минуты покоя и отдыха. Потому в это утро донна Роза, с лицом кислым, как у церковного служки в разгар великого поста, поднесла ко рту ложку на длинной ручке, чтоб попробовать зелёную подливу с пряной зеленью и чесноком. Она уж приготовилась нахмурить брови и выискивать недостатки в работе стряпухи, как услышала на улице топот, что всё приближался, точно бойкая весенняя капель в погожий день. Хлопок двери и ругань прозвучали для донны Розы пением прекрасных серафимов на небесах — явно надвигался скандал. Лицо донны Розы засияло лукавой улыбкой, подобно настоящей розе, высеченной рукой умелого резчика по дереву. Такой, как венчали навершие кровати торговца тканями дона Молино. Той самой, что почтенный дон заказывал у лучшего мебельщика Сигуаэнсы и всего герцогства Толедо, потому как у его жены донны Паблины после вторых родов спина болит на старой спать. Дон Молино хвастал за кувшином вина, сколько такая стоила, полгода можно на такие деньжища жить, если с умом тратить! Поведала бы донна Роза достопочтенному торговцу, чем занимается его жёнушка на той самой кровати, да только она женщина богобоязненная, в отличие от некоторых. Красоток. Топот и крики стали слышны отчётливо, а это значило, что вскоре сюда потянутся окрестные обитатели, желая выведать самые сочные подробности. И отведать заодно сочных тушенных бычьих хвостов в подливе. Надо поторапливаться. — Мартина! — гаркнула она не хуже десятника городской стражи и вручила ложку стряпухе. — Помешивай. Подгорит, так из твоего недельного жалования вычту! За полный котёл, так и знай. Как с огня снимешь, укутай холстом, чтоб горячим подавать. И поплыла по таверне, рассекая чужие взгляды, как гальюнная дева на носу парусника солёные волны. — Ага! — воскликнула она, когда узнала в озирающемся прощелыге давешнего болтуна, что отказался вернуть задаток и смылся самым подлым образом. Деньги-то были не её, но поминки по дону Педро собирались справлять в её заведении, как самом уважаемом в округе. Кто ж знал, что старикан перебрал так, что близкие сочли его покойником! Даже падре, что отпустил ему грехи за всю долгую, далеко не всегда праведную жизнь, и тот не усомнился. А он возьми, да и очнись, аккурат к воскресенью, чтоб отправиться в собор де ля Мерседес на службу. Поминки, понятное дело, отменили, а задаток донне Розе пришлось вернуть — почти весь. Она-то надеялась утешиться тем, чтоб оставить себе монеты, потраченные на лютниста, которого позвали играть печальные мелодии да петь грустные баллады. А он, шельмец, возьми и откажись их возвращать! Донна Роза аж ногу подвернула, когда гнала его грязным полотенцем вдоль по улице. — Явился! — восторжествовала она, громогласно оповещая о своём счастье. — И снова без гроша! Так это по твою душу? — живо сложила жизненный опыт к носу. — И на кой ляд мне тебя спасать? Чтобы ты мне должен остался, как земля герцогу, по праву рождения? Ну, говори, какой мне с тебя толк? — толкнула лютниста грудью донна Роза. — Аа-а-ай, потом разберёмся! Они мне сейчас все лавки разнесут, если тебя тут застанут! Сплошные беды на мою голову! — зашипела она змеёй, сильными руками за плечи разворачивая и придавая музыканту ускорения на кухню. — Давай, лезь за мешки с бататом! И вы чтоб не звука! — замахнулась полотенцем на хихикающих работниц. Крики и ругань подобрались совсем близко, пока не влетели через дверь, заботливо подпёртую камнем, чтобы по улице далеко разносились ароматы мяса и хлеба. — Где? Где он?! — красный, потный и не привыкший к бегу детина с одышкой упёр руки в бока, остальные оглядывались по сторонам. — Кто? Кобель градоначальника? Опять через ограду сиганул и гоняет голубей на соборной площади? — недовольно пожала плечами донна, невозмутимо возвращая на законное место, то есть на плечо, полотенце. — Вор! Бруччо, сын мельника, сказал, что видел, как тот сюда бежал! — Ах во-о-о-ор… — протянула донна Роза, изображая понятный интерес. — У кого что украл? — Дона Молино обнёсли! Забрался, пока хозяйка одна дома была, да тут сам дон подоспел и спугнул! Ворюга в окно сиганул, ну а мы за ним, — Петруччо оглядывался по сторонам, набычась. — Ах, дона Моли-и-ино… — с пониманием потянула донна Роза, хмыкая. — Хороший дом, богатый. Так это донна Паблина крик подняла? — Орала страсть! Вся улица слышала! Уж не слышала бы, ага, донна Роза покивала сама себе, подбоченясь с выражением. — Ну а у меня что ищешь? — шагнула она тяжело вперёд. — Вора? — ещё шаг тяжёлой поступи. — То есть ты, мерзавец, которого я ссыкуном видала в мокрой рубашке, — ещё шаг, — хочешь меня опорочить? Хочешь сказать, что я, приличная донна, мужика тут под юбкой укрываю? — она подошла вплотную, подпирая подбородок грудью и снизу вверх сверля Петруччо чёрными глазами из-под волос с проседью. — Давай! — взревела она. — Оскорби несчастную одинокую женщину, которую некому защитить! Пусть все знают, что донну Розу может любой обидеть, кому вздумается! Давай! — разливалась трубой судного дня она. — Но только не забудь рассказать об этом святому отцу на воскресной мессе, чтобы он посмотрел в твои бесстыжие глаза! Давай, опозорь меня! — Донна Роза, да я… Да ну… — Петруччо вместе с остальными попятился назад, неловко оступаясь. — А пока вы тут честную женщину позорите, вор ваш уже давно через стену городскую сиганул! И что вы хозяину скажете? Что впятером его проворонили, олухи? — донна Роза пошла вперёд, грудью, словно тараном, расчищая путь. Помявшись, слуги Молино сплюнули, развернувшись, пооглядывались, и припустили для вида дальше. — Мартина! — зычно крикнула Роза. — Прибери тут, натоптали. А сама отправилась на кухню, ловко для своих и возраста, и тучной фигуры наклонилась к мешкам в углу и за ухо потащила лютниста на свет божий. — Брысь отсюда все! — зыркнула она. — Паблина Молино, значит, да? — тихо пропела она, когда кухня с грустным вдохом опустела.

***

Пил вино я в саду полном трепетных роз,

Пока ветер-шалун лепестки не унёс,

Превратился весь сад в паутину шипов,

Про былую красу трудно думать без слёз.

Таране Сантьяго Каталонского из цикла «Полёт шмеля»,

Написанного во время странствий по герцогству Толедо.

Рождённый в канун праздника святого — покровителя воинства, и названный в его честь, Сантьяго не переносил всяческого насилия. Матушка-то, понятное дело, желала для своего дитяти наилучшего защитника, выбирая имя. Да и наверняка надеялась подольститься к папаше чада, который в тут пору горевал, что не имеет наследников, одних дочерей наплодил, числом пять. Вот мол, любезный дон, родила вам будущего воина, даром что бастард. И всем Санти вырос хорош — и статью, и разворотом плеч, и силой рук, только вот при виде крови в голове у него туманилось, а в глазах темнело. Уж как ни старался сводный брат, замковый мастер боя, что гонял по плацу новобранцев под гучное «сено-солома», но привить Санти любовь к оружию так и не сумел, а уж тем более охоты покалечить ближнего, или — упаси святые угодники! — лишить жизни. Хотя, пока тренировались с деревянным мечом и тупой рапирой, Санти успел запомнить основные стойки и приёмы — очень пригождалось при описании поединков. Зато, чтоб часто битым не быть, Санти выучился ловко ускользать от преследователей, а обладая хорошим дыханием и завидной длинной ног, бегал отменно. Вот и сейчас, вёртким карасём нырнув за указанные донной Розой мешки, он вскорости отдышался и устроился с возможным удобством, полулёжа. Это когда стало ясно, что выдавать его не собираются и требуется шум с погоней просто переждать. Сразу-то он прикинул, далеко ли до кухонной двери на задний двор, чтоб метнуться туда в сторону опасности. Даже просчитал как, убегая, можно опрокинуть чан с жижей, над которой клубились ароматные пары — базилик, кориандр, сыр, — чтоб притормозить преследователей. После подобного ущерба заведению его точно больше на порог «Розог и роз» не пустят, но своя шкура дороже! Но суровая донна, храни её святой Бертручио, развернула охрану купца, пришлось тем поджать хвосты и выметаться. Слушать, как хозяйка таверны чихвостит головорезов было истинной музыкой для ушей! Вот тут-то Санти выдохнул, отодвинул мешок, чтоб не сидеть, согнувшись в три погибели, и подмигнул пробегающей мимо служанке. Отвлёкся, значит, и был захвачен врасплох. — Ай-я-яй, донна! — насилу вывернулся из цепких пальцев. Терпеть не мог насилия, особенно применительно к себе, любимому. — Не понимаю о чём вы. Меня явно с кем-то перепутали, внешность у меня видная, что поделать. Отступил на безопасные пару шагов, потирая горящее ухо. И завистники! Кругом сплошные завистники, так и норовят опорочить честное имя странствующего поэта, а ещё — нет предела человеческому коварству, — присвоить чужой труд и славу. Вот так, к примеру, сочинишь стансы для прекрасной донны. Заплатишь пять медяков писарю, чтоб твоё творение красиво переписал и вензелями украсил. А он, шельмец, за три медяка продаёт копии всем желающим! Ещё и огрызается, уличён будучи, что это он нёс прекрасное в народ, а не крал чужое, и ему же Санти приплатить должен! За увеличение популярности. Касательно донны Розы, то догадывался он, почему женщина столь внушительных статей и крепкой хватки, не только деловой, его недолюбливала. Потому что Санти к её солёным тапас даже не притрагивался никогда, как бы не манили они блестящей корочкой и не сверкали гранями на кристаллах соли. Потому что подобная соль — смерть для связок, а голос для Сантьяго столь же ценный инструмент, как лютня или руки. Не считая врождённого ума и обаяния, конечно же, но это не обсуждается. О коварной Паблине распространяться Санти не собирался. Потому что кто его знает, как жизнь обернётся. Сегодня ретивый супруг вернулся раньше времени, а завтра вновь уехал, далеко и надолго. А кровать у прелестницы такая просторная, простыни тончайшего льна, подушки набиты легчайшим пухом — только ради этого можно взбираться на второй этаж по решётке для клематиса, рискуя шею свернуть. Хотя Сантьяго ни разу не карабкался, только в балладах о том пел, но всё равно. — Есть у меня деньги! — негромко, чтоб лишние уши не услышали, возмутился он. — А коли и не было бы, так я отработаю. Пара вечеров моих выступлений в вашем заведении полностью покроют долг. Не сомневаюсь, — самодовольно заявил он. По сторонам зыркнул, потому что пахло уж очень вкусно — раз зашёл, то можно и позавтракать, так ведь? По старой кхм… дружбе.

***

Днём искал я смысл жизни и порою ночной,

Мирозданья основы были приняты мной.

Понял я, что не понял, вообще ничего!

И отправился дальше бродить под луной.

Таране Сантьяго Каталонского из цикла «Полёт шмеля»,

Написанного во время странствий по герцогству Толедо.

— Огромной тучей, — на пол посёлка! — крылья его накрыли землю. Ветер от них сметал всё, что полегче человека. Куры улетали со дворов в разные стороны. Рвалось бельё, на верёвках что сушилось, — прям в клочья. Люди падали наземь, мужчины загоняли в дома или прятали под телеги девок и жён. Дракон медленно кружил над селением… Санти договорил, трагично понижая голос и сделал драматичную паузу. Шмыгнул носом и утёр обильно струящиеся по щекам слёзы. Не от переживаний за горькую долю поселенцев, а от того, что лук уж очень злой попался. Злющий! лук купила донна Роза для своих восхитительных блюд. С сей многоуважаемой донной договорились они с Сантьяго к обоюдному согласию. Он развлекает публику по вечерам в её заведении — своими восхитительными мелодиями и глубокомысленными текстами, а днём помогает на кухне и где там ещё понадобятся в меру крепкие руки. Но без угроз их покалечить — колоть дрова для печей Санти категорически отказался! Управляться с топором он умел, но скорее чисто описательно, чем приобрёл сей полезный навык в полном объёме. Вот и приходилось то брюкву чистить, то лук. Орехи лущить для выпечки, выносить объедки вёдрами за два квартала к окраине, где для таверны откармливали несколько симпатичных розовых свинок и пеструшек с несушками в изрядном количестве. — Так что, сожрал он их? — махнул в сторону Санти ножом кухонный мальчишка. Шельмец чистил лук в два раза быстрее, чем он и ни единой слезы не уронил. Что в очередной раз навевало Санти мысли о коварстве донны Розы: что она тихо над ним потешается, пристраивая к столь неблагородным занятиям. Всё возможно, — вздыхал певец и сочинитель. Но денег он не отдаст! Вот ещё — рассчитываться звонкими монетами там, где можно не платить. Тем более, что ничего особенного делать не требовалось — нужники чистил золотарь, а то опасался Санти что его и туда пошлют. — Кого? — понял, что пока сморкал нос в сероватое полотенце, отвлёкся окончательно. — Так девок же! Дракон же за ними прилетел? — пацан аж привстал от ожидания развязки истории. Кухарка, что раскатывала тесто для пирогов, тоже повернулась в их сторону со скалкой в руке. — А-а, осторожнее, — Санти развернул нож от себя в сторону и с грустью глянул на гору лука Кальсотс во второй корзине. Его беловатые стебли запекут на углях до черноты и подадут на куске черепицы, чтобы есть, макая в подливу с перетёртым миндалём и чесноком — пальцы оближешь! — Нет. Дракон разинул пасть и ка-а-ак дохнёт огнём! Сразу вокруг всё заполыхало! — Ух ты-ы-ы, — восхищённо выдохнул поварёнок. — Прям всё? — Матушка Создателя, заступница, — осенила себя знаком кухарка. — Страсти какие! — Ну как всё, — поспешил уточнить Санти. — Трава там, деревья. Сарай… — А-а… — слегка разочаровался кухарчук, — и сожрал? — Ага, — решив, что ему срочно нужен перерыв на кружку эля, Сантьяго скинул фартук. — Сожрал. В загоне две овцы поджарились, так он одну прям на месте разодрал и проглотил. А вторую когтями ухватил и улетел. — Целую овцу! — всплеснула руками кухарка. — Даже две! — Та-а, — скис поварёнок, — всего-то. Дальнейшие обсуждения Санти не слушал — вышел через боковую дверь, там в тени старой оливы дремал дворовой пёс. Время от времени он подпрыгивал и начинал бешено крутиться вокруг себя, выкусывая блох, но сейчас валялся на боку и похрюкивал во сне. Сантьяго чуть не на носках прокрался мимо, тихо-тихо толкнул калитку и выбрался в прохладный переулок. Хватит с него этих кухонных унижений — отработает сегодняшний вечер, вернёт остаток долга и двинет куда глаза глядят. Жаль, не получится прихватить с собой побрякушки, что подкинула ему в сумку коварная Паблина. Ох уж эти женщины! При ближайшем рассмотрении цепочки и камушки оказались соединены в единое целое и составляли — кто бы мог подумать! Пояс верности! Вот только стражники на воротах до сих пор обыскивали молодых мужчин, проверяя не пытаются ли они вывезти сей символ женской добродетели. Но ничего, Санти его припрятал в надёжном месте, глядишь, вернётся в город через пару лет — заберёт. Последний вечер тянулся как скользкий след за виноградным слизнем — медленно и уныло. Сантьяго выпил две кружки довольно сносного андалусского, коим угостили его гости, исполнил тоскливую балладу про графскую дочку-утопленницу. Это торговец заказал для донны, что сидела у него под боком. Потом раза три — непристойные куплеты, «Los Cuatro Muleros» — про погонщиков мулов и их судьбину, и тоже любимую девицами «Вуаль из Романии», про дорогой кусок ткани, что зацепился за ветку дерева и порвался, а потому купец не мог сбыть его с рук — никто не желал брать испорченный товар. После сей образной истории, Сантьяго неспешно перебирал струны, давая отдых горлу и ожидая новых — оплаченных заранее! — музыкальных пожеланий. Мимо него пару раз прошествовала, аки шхуна по лагуне на закате, донна Роза, но Санти делал вид, что не замечает выразительных взглядов. Прикинул, что монет за сегодня как раз хватит, чтобы им расстаться миром. Может даже останется купить в дорогу вкуснейших острых колбасок и душистых лепёшек с козьим сыром, которые чудо как хороши в «розах и розгах». Санти в очередной раз зевнул, да так и завис с открытым ртом на некоторое время. Потому что дверь хлопнула, девицы завизжали протяжными переливами, а толпа испуганно расступилась, чтобы пропустить широкоплечего мужика в куртке с капюшоном. Но уступали дорогу ему не из-за белых спутанных патл, что невидаль в этих краях, а потому что волок за собой редкостное чудище. Огромного тритона, величиной со здоровую псину, с широкой плоской пастью, полной мелких острых зубов и двумя рядами круглых мутных глаз. — Держи свой заказ, мельник, — мужик дотянул чудище и пнул к ногам одного из игроков в кости за широким столом. — Колёса твоей мельницы теперь в безопасности. Ты должен мне пять серебряных. Договорил, сгрёб монеты, что лежали подле мельника, со стола. — Теперь три. На остальные можем сыграть. И угости меня выпивкой, раз не стал дожидаться и мне пришлось ехать за тобой в город. Мельник словно язык проглотил, только кивал и хлопал глазами. Остальные вокруг тоже застыли в угрюмом молчании. Санти же от визга девиц только поморщился — вот ведь дуры, лишь бы верещать. Тут такой сюжет ввалился! Тритона он назовёт… водяным бесом! Точно! Вылазил из реки в полную луну, нападал сначала на скотину, а потом на людей, — начал раскручивать историю в уме. — А ну-ка, дай мне, — Санти заправил лютню на ремне за спину и перехватил у подавальщицы с подноса две кружки с вином. — Позвольте вас угостить? — поставил их перед… эльфом? Полукровкой? Ух какой! — И представиться. Он коротко поклонился, прежде чем устроиться на опустевший стул рядом с мельником. — Сантьяго Каталонский, известный сочинитель. Позвольте полюбопытствовать, как вы изловили сего гада? И я готов составить компанию в кости. Выудил из-за голенища короткого сапога серебрушку и несколько медек, которые припрятал, пока донна Роза не видела, положил на стол. — А может вам нужен попутчик? Так я бы с радостью отправился в путешествие. Вместе же веселее.