заплатите лютнисту чеканной монетой

Сиянием окрашен небосвод,

В конце пути ждёт отдых, верю, знаю,

Мечту свою я вдаль не прогоняю,

С мечтою сочетается доход.

Сантьяго Каталонский, цикл «Странствия поэта»

В том, что через ворота замка благороднейшего семейства Толедо, широко распахнутые для поставщиков провизии рано утром, Сантьяго входил практически пешком, ну почти, — виновато лишь его доброе сердце и доверчивость. Потому что здравый смысл давно твердил — лупить надо Серджио, чтоб неповадно стало паршивцу играть в кости, а тем паче воровать мелочь у своего господина! Вечно шарился по сумкам в поисках закатившийся медьки, думал он не замечает. Ладно, злую шутку сыграло с Санти не благодушие, а лень, по большей части, но всё равно досадно! Удрал, собакин сын, вместе с мулом и седельными сумками, в которых хранился добротный плащ тонкой шерсти, запасные рубахи, портки и узелок с монетами, припрятанными на чёрный день. Наверняка всё продал уже, а деньги отдал в счёт долга, каналья. Чтоб ему пусто было! Чтоб ему ногу подвернуть на горке и катиться кубарем, так чтоб шею свернуть к подножию! А нет, это ж грех, — тут Санти осенил себя охранным знаком, — ладно, свернуть, но не до смерти. Так, слегка. Чтоб лежал в пыли, маялся от жуткой боли и сожалел, что нету рядом с ним такого душевного, чуткого и понимающего Сантьяго, и никто ему не поможет! Никто и никогда, вот. Мула жаль больше, конечно, потому что скотину со столь покладистым нравом отыскать куда как сложнее, чем вшивого парнишку в услужение. Которого ещё учить надо — и кланяться, и рубахи тонкого полотна стирать, и держать язык за зубами, если к господину в гости заглянет прекрасная донна. Молчать, а не выбалтывать, что господин в сию пору у другой донны гостит и вряд ли вернётся к ночи. Хорошо ещё, что с Санти остались его любимые добротные сапоги, кошель с деньгами и главное сокровище — лютня. Всё потому, что ценные вещи он всегда держал при себе. Если доводилось ночевать в пути, то и под голову подкладывал — чтоб не спёрли. Ну да ладно, что ушло, того не вернёшь. Тут Сантьяго спрыгнул с телеги, на которой успел даже задремать, поблагодарил молчаливого возницу и огляделся. Хотелось, конечно, въехать сюда верхом, сидя в красивом седле, так чтоб слуга вёл мула за поводья, но чаще приходится довольствоваться тем, что имеешь здесь и сейчас. Замковый двор оказался впечатляюще просторным, деловито спешащего народу хватало, аж в избытке. Тащили корзины с овощами и мешки зерном; несли кур и гусей, что истошно гоготали, в клетках из ивовых прутьев; бежали, аж бегом, пострелята с полными вёдрами; стучал колуном деловитый слуга в углу, готовя дрова для печи, и поверх этих звуков струился упоительный аромат свежего хлеба, сплетая всё в единую, самую звонкую песнь — сытого утра. Провизию доставляли явно на кухню, так что стало ясно, куда хорошо бы попасть. А то кишки в животе спозаранку выводили такую сегидилью, что прям стыдно, вдруг кто услышит. Пока не придумал, как попасть ближе к еде, Сантьяго решил хоть водицы испить, чтоб заглушить чувство голода и утробное ворчание. — Доброго утра, красавицы, — легко поклонился он двум прекрасным девам, что набирали воду. — Позволите ли напиться усталому страннику? Про усталого странника — Санти слегка приврал, потому как проехался от последнего постоялого двора на телеге, но это была в целом не ложь, а небольшое преувеличение для заострения сюжета повествования. — Вы так добры, как и прекрасны, — заливался он соловьём, расхваливая девиц, от чего те краснели, прикрывали рот рукавом, чтоб громко не хихикать, но охотно отвечали на вопросы о том, о сём. — А скажите, есть ли при дворе Толедо достойный арфист, трувер? А любит ли госпожа музыку? А дон герцог? Предпочитает ли госпожа сказания о подвигах храбрых кабальеро? Или житиях праведных мужей? Прошло совсем немного времени и Санти перекусил вкуснейшей горячей лепёшкой с сыром и даже вчерашним пинчо моруно — мясо на прутке оливы пусть давно остыло, но оставалось сочным и ароматным. К тому времени он узнал, что сиятельный герцог в отъезде, а его супруга встаёт довольно рано и у него имеется шанс встретить её во дворе, если светлейшая донна соизволит выйти на прогулку в сад или куда-либо ещё. Однако время шло, все вокруг были при деле, а он так и слонялся по булыжникам, изнывая от летнего зноя и безделья. Пока не заприметил дородного усатого стражника, явно не из совсем уж рядовых, и не решил попросить впустить его внутрь. — Что значит, бродяг пускать не велено? Я не какой-то там трактирный горлопан! Я Сантьяго Каталонский, знаменитый сказитель и музыкант. Мои баллады слушали в герцогстве Эсте и по разным городам Романии, мне рукоплескали от её края до края. Так и доложи. Чего стоишь-то? Сантьяго Каталонский, запомнил? Давай, не буду же я тут ждать вечность. Во взглядах охраны вместо ожидаемого Санти восхищения сквозило угрюмое недовольство. Что с них взять, дубов морённых, что не смогут отличить приличную балладу от стансов! Им бы только срамные куплеты горлопанить, да стучать в такт простецкой мелодии пивными кружками! Пронять стражей, по долгу службы перевидавших гостей совершенно любого рода, было не так-то легко даже самоуверенному барду. Особенно самоуверенному барду — старший караула медленно провёл ладонью по лицу, будто моля Создателя послать толику терпения. Напарник его, тощий и молодой, вытянул шею, разглядывая менестреля с видом знатока — в прошлом месяце он три вечера кряду слушал трактирных певцов и теперь считал себя ценителем высокой поэзии. Усы его — предмет непроходящей юношеской гордости — напоминавшие двух гусениц после линьки, чуть подрагивали, как у напрягшейся гончей. — Опять, — старший устало потёр переносицу. — Создатель точно нас испытывает. Что ни седьмица, так к нашим воротам то алхимики, то бродячие лицедеи, теперь вот… сказитель. — Сочинитель, — важно поправил Сантьяго, которому хотелось, чтоб стражи пошевеливались, а не смотрели на него, словно на пучок подвявшей ботвы в корзине у торговки. — Хотя и сказитель тоже, но в первую очередь с о ч и н и т е л ь! Это важно. Все мои тексты авторские, то есть придуманы лично мной. По большей части. Хотя известные вещицы, модные в столице, исполнить я тоже могу. Младший страж скользнул оценивающим взглядом по лютне незваного гостя, будто по ней намеревался определить его мастерство. — Ну, если рукоплескали в Эсте… — А мне вчера в «Полной бочке» … рукоплескали, — проворчал старший. — После третьего кувшина. И чего? Молодой развёл руками, не стремясь брать на себя принятие решения. Оба топтались, громыхая доспехами и вздыхая — в жару в них особенно тяжко. — Может, доложим? А то вдруг и правда… Старший в карауле тяжело вздохнул и запрокинул голову, будто ожидая знака с небес. И знак ему явился! В верхних окнах на мгновение мелькнул женский силуэт, словно некто коротко выглядывал в замковый двор. Занавеси легко колыхнулись, не давая разглядеть скрытого за ними человека, но вскоре на узкий балкон вышла служанка и махнула страдальцам кружевным платком. — Иди, — тотчас встрепенулся страж и кивнул напарнику в сторону высоких дверей. — Доложи Её светлости. Но стоило Санти попытаться просочиться следом, как перед его носом сверкнуло лезвие алебарды. — Но-но. Ты тут подожди, расказитель.

***

— Ваша светлость, — страж склонился в почтительном поклоне, — там прибыл Сантьяго Балабольский, испрашивает дозволения предстать пред вами. Рука герцогини Исабель замерла над работой. Они с дамами вышивали корпорал для собора в столице Торедо. На белых полотнах распускались серебряные розы, проступала золотая листва и вились усыпанные шипами серебряные же лозы — символы дома Толедо прорастали сквозь переплётье ткани, стежок за стежком покрывая её всю. В клетках щебетали канарейки, слуги разносили вино и сладости — полдень в замке был ленив и неспешен, и грядущий день не сулил ничего, кроме приятной праздности: в отсутствие герцога Исабель делалось особенно спокойно, и дышалось особенно легко. Мысль о том, что дражайший супруг не почтит её покои своим присутствием как минимум месяц, приятно грела сердце. Томную негу полудня омрачали для Исабель лишь собственные невесёлые раздумья — она раз за разом устремляла взгляд на клетку с птицей, словно заслушивалась задорными трелями. На самом деле Исабель уговаривала себя принять необходимое, но самое сложное решение в жизни. Брак её с герцогом Толедо приближался к пятилетней черте, а детей Создатель им так и не даровал. Супружество, что поначалу пугало семнадцатилетнюю Исабель лишь неизвестностью, со временем превратилось в тяжкое испытание. Ей надобно было ежедневно соответствовать столь великой чести — быть избранной из многого числа иных благородных девиц, претендующих на столь выгодное замужество. Ей требовалось стать одновременно милосердной, благочестивой и соблазнительной, желанной. Задача для Исабель, — выросшей в монастыре, где её воспитывала аббатиса, родная сестра матери, что умерла родами, — непосильная. Она робела от чрезмерного внимания ближайших друзей мужа и терялась от его холодности. Между супругами случилось нечто вроде соперничества и герцог болезненно морщился каждый раз, когда принимались восхвалять красоту, или ум, или щедрые пожертвования его герцогини. Исабель, исправно посещая службы — ведь там всё оставалось для неё привычным и понятным, дарило ощущение покоя и позволяло чувствовать себя полезной, — долго не могла понять, почему супруг всё больше отдаляется. Спасибо отцу, который приехал проведать дочь, узнал с помощью своих осведомителей, что происходит и доходчиво разъяснил дочери причину. Банальная ревность — ведь чернь симпатизировала молодой герцогине. Людям нравилась её трогательная красота, благочестие, набожность — она помогала бедным, не обращая внимания, как куксится супруг, когда из толпы, что их приветствует, чаще кричат «славься герцогиня Исабель!» Чем «Храни Создатель герцога Масимо». Вместо сухопарой монахини-компаньонки, которую предоставила аббатиса, подле юной герцогини появился духовник, падре Рамиро. Средних лет священник быстро свёл дружбу со все и вся в округе, помнил наизусть священные тексты и их толкования, любил сливовую наливку и давал Исабель весьма толковые советы, как прибрать замок, вместе с герцогом, к рукам. Дело пошло на лад, вот только ожидание наследника затянулось — пять лет, а она так и не понесла. Претензий к Масимо не было — темноглазых бастардов, сделанных «на пробу», подрастало в замке несколько. Не так давно Исабель с горечью узнала, что второй сын её здешней подруги, баронессы Касты, что так бойко и заботливо добивалась её внимания и дружбы — от герцога. В своей состоятельности тот был уверен, значит с ней что-то не так — Исабель всё чаще ловила на себе долгие изучающие взгляды супруга, его матери, что чёрной вороной кружила по комнатам, близкого окружения. Ведь от неё зависело их благополучие — впадёт герцогиня в немилость, будет отослана в святую обитель и что станет с доходами от должностей её свиты? Масимо, будучи на десять лет старше, в некоторых вопросах готов был проявить понимание и гибкость. Он словно давал супруге возможность решить вопрос иначе — его частенько не бывало дома. Земли огромные, дел у их владетеля — бесчисленное множество. Вокруг Исабель хватало мужчин, что с готовностью пришли бы на помощь — да хоть бы капитан крепости, сей молодой идальго был влюблён с первого дня, как её туфелька ступила на землю Торего. И бравый глава личной стражи, и дальние кузены отнеслись бы с пониманием, только намекни — но… Разделить такую тайну с кем-либо из своего окружения Исабель не решалась. Всё тайное рано или поздно становится явным — истина. Её супруг в близком родстве с королевской семьёй. Её сын с рождения станет не только наследником самого богатого герцогства страны, но и займёт не последнее место в череде наследников престола. Чувствовать на себе постоянно взгляд человека, который знает столь опасный секрет — нет, она не решалась. Хотя каждый раз говорила себе, что она должна попытаться! Готовилась. Вот и в этот раз момент был идеальный. Супруг перед долгой дорогой посетил её спальню и даже остался на всю ночь. Чтобы весь замок знал о том, что супруги не просто дремали на дорогом ложе, а оба приложили максимум усилий: Исабель громкими жаркими стонами, герцог — старательно расшатывая стойки массивной кровати. Но… она никак не могла выбрать и решиться. — Кто? — Сантьяго, — неуверенно уточнил стражник, засомневавшись, насколько верно он отрекомендовал визитёра, — Балабольский. Знаменитый сказитель. И сочинитель! Молоденькая баронесса де Васто фыркнула над работой, поспешно прикрывая рот ладонью, пока строгая графиня подле неё неодобрительно качала головой. Падре Рамиро поднял взгляд от книги: дабы дамы не скучали за работой, он занимал их чтением развлекательным и жизнеутверждающим — в данный момент это было житие святого Лоурито, и духовник герцогини как раз дошёл до той части, где с него сдирают кожу безбожники. Исабель задумчиво покрутила иглу в пальцах. — Знаменитый где? — Не могу сказать, Ваша светлость. Но есть сведения, что ему рукоплескали от края до края. Взгляд падре Рамиро сделался по-особенному весёлым — Исабель узнавала это выражение, с которым её духовник обыкновенно невозмутимо подкладывал в чужие молитвенники письма, от которых бледность благородных дам делалась вовсе неблагородной. Зато увеличивались пожертвования на сиротский приют и школу при нём. Встречным взглядом она попыталась изобразить осуждение — слабая попытка, моментально разбившаяся о непристойно ироничное выражение лица священника. Герцогиня махнула рукой. — Проведите его, — приказала Исабель, — послушаем, каков из себя знаменитый сказитель. Отцу Рамиро надо передохнуть, по лицу вижу. Духовник на сию дерзость лишь добродушно покачал головой.

***

Был славным мулом ты, поверь,

Солидным и спокойным.

Грущу я без тебя теперь,

Пешком спеша по склону.

Когда б не алчности порок,

Что обуял паршивца,

Меня б доставил на порог,

Ты, волоча копытца.

И вдоволь получил овса,

За подвиги такие,

Темна же ныне полоса,

В твоей-моей судьбине.

В разлуке горько мы грустим,

Не свидеться нам больше,

От живодёрни будь храним,

Мой мул, как можно дольше!

Элегия памяти мула,

которого спёр у Сантьяго Каталонского его вероломный слуга,

сочинённая знаменитым поэтом в минуты печали.

— То-то же, — Санти хлопнул по плечу стражника, когда тот приказал следовать за ним. — Я же говорил, что их светлость пожелают меня выслушать. Ну как хлопнул — стукнул по стальному наплечнику, чуть руку себе не отбил. Потряс кистью, сжимая и разжимая пальцы, чтоб не занемели. Как стражи ходят целыми днями в эдакой неудобной тяжести — уму непостижимо! Только за это доблестных рыцарей можно воспевать в героических балладах. Или не в очень героических, как та песня, где описывался процесс извлечения идальго из доспехов некоей предприимчивой девицей с большими хм… глазами. Поэтические строки легко складывались у Сантьяго в любом нужном порядке, будь то хвалебная ода или сонеты, но стоило отвлечься, как в голове начинали крутиться всякие дурашливые куплеты. Вот и сейчас, покуда ждал приглашения, он сложил шутливую элегию памяти своего мула, которого спёр безднов Серджио. Хорошо, если сам теперь разъезжает на послушной животине, а не сдал живодёру за пару медяков. Но страж ушёл, а вскоре сверху крикнули, что барда велено пропустить. Картина, когда второй стражник отодвинулся в сторону, вместе со своей недовольной физиономией, и Санти взлетел по лестнице, открылась поистине достойная запечатления на полотне. Да одни гобеленовые розы серебром дорогого стоили! А уж краше роз здесь благоухали прекрасные дамы, среди которых Сантьяго молниеносно отыскал герцогиню Исабель. Слегка удивился, что пересуды ничуть не приукрасили — госпожа действительно оказалась молодой и утончённо красивой. Именно в ту сторону он ловко поклонился, усердно подметая пол перьями фазана на своём берете. Столь пышный розарий — ведь ясно было, что дамы здесь все сплошь благородные и родовитые, — ничуть Сантьяго не смутил, напротив. Он даже воспрял духом — распрямился, подбоченился и приосанился, заприметив, как зарумянились щеки юной донны, что сидела подле сиятельной герцогини. Краем глаза зацепил он поднос с вином и сластями, которыми угощались донны за вышиванием — добрый знак. Свидетельствует о том, что хозяйка здесь не склонна лишать себя маленьких житейских радостей, а там и от уваренной в меду сливы до желания послушать романтические баллады недалеко. Не всё же укрощать плоть лишениями да потчевать дух сочинениями о сдирании кожи с праведников — сие услышал Сантьяго по пути и содрогнулся. Вырос он в схожем окружении — у барона де Аро, его отца, родилось восемь законных дочерей, плюс постоянно гостили их кузины, подруги, крутились служанки да попивали сангрию дуэньи в прохладном патио. Столь внушительное число дочек объяснялось просто — барон не терял надежды обзавестись наследником, а потому не бросал попыток. Частенько не имея доступа в спальню супруги, коя почти постоянно находилась в тягости или после родов, барон согревался в кровати со служанками. Судьба насмешничала над старательным доном — бастарды у него рождались сплошь мальчишки. Уставшая от жизни баронесса давно махнула рукой на схожие смуглые рожицы детей прислуги, а потому росли они сытыми и одетыми. Их даже учили — грамоте капеллан, один из старших бастардов барона, а фехтованию мастер боя — тоже, как вы понимаете, не чужой человек. Сантьяго же уродился таким голосистым, что пел в храмовом хоре, сколько себя помнил, пока не удрал. Случилось это через год после того, как баронесса родила-таки крепкого и здорового мальчонку. Подождала, пока кормилица отымет его от груди, велела погрузить свои сундуки на телеги и отправилась в дальнюю обитель. Отдыхать от забот мирских, оставив на супруга заботы о замужестве восьми дочерей. Санти набился в сопровождающие — развлекать дам в дороге рассказами о житиях праведников, но тихо смылся ночью с постоялого двора на развилке. — Светлейшая донна, — сочтя, что его рассмотрели достаточно, Санти обратился к хозяйке замка. Тут бы не помешало, чтоб его представили герцогине, как полагается, но он человек умеренно гордый, может и сам себя отрекомендовать. — Меня зовут Сантьяго Каталонский, и я бесконечно рад оказанной мне чести лицезреть вас. Ведь молва о красоте, дивной грации и редкостном уме герцогини Толедо, идёт далеко за пределами ваших земель. И я давно мечтал увидеть вас хоть краем глаза, чтобы воспеть вашу красоту, тем самым запечатлев в веках. А ежели вам будет угодно, то могу развлечь сказаниями о путешествиях, победах славных рыцарей на турнирах или иных каких победах. На менестреля глазели, как на диковинку, про себя отметила Исабель — кто-то бесстыдно, как баронесса де Васто, репутация которой позволяла ей совершенно любые вольности; кто-то исподволь, как супруга главного охотничьего, которой ещё было, что терять — ведь те слухи о ней и паже уже почти позабылись. Чопорная графиня Висконти — та самая, что пятый месяц носила траур по супругу — перехватывала взгляды юных дам и неодобрительно хмурилась. — Где ваш стыд? — вполголоса сокрушалась благодетельная донна куда-то в вышивку. Супруг графини, к слову, вполне здравствовал, и демонстративно чёрные одежды её были частью небольшой семейной размолвки длиною в несколько лет, за которой весь двор наблюдал затаив дыхание, как за сюжетом захватывающего романа. Истинная смерть престарелого графа повергла бы всех в глубокое уныние просто оттого, что с ней бы история безвозвратно окончилась. — Там же, где ваша молодость, — игриво откликалась баронесса, смутить которую, очевидно, было совершенно невозможно. Последовавший за её словами закат глаз графини по красоте мог сравниться со вчерашним над Толедо. Дамы бесстыдно хихикали. Рука Исабель вновь замера над шитьём — на вошедшего барда герцогиня глядела с рассеянным любопытством, перекатывая иглу в пальцах, и серебряная нить, тянущаяся от работы, искрилась в солнечных лучах, упорно отказываясь становиться очередным шипом гербовой розы. Дремлющий у её ног шпиц неодобрительно поднял сонную мордочку, в свою очередь окидывая визитёра оценивающим взором. Особенно долго задержался на перьях берета, и в глазах отразилась вся печаль пёсьего рода о скорбном уме существ, испытывающих необходимость лепить себе на голову то, что ещё недавно прикреплялось к чьей-то заднице. Но шпиц был очень умной собакой и вслух ничего не сказал — герцогиня мимолётным движением огладила шёлковые ушки, прежде чем тот опустил голову обратно на подушку, теряя к гостю всякий интерес. — Каталонский, — повторила она, словно перекатывая слово на языке, и в голосе Исабель слышалось почти что разочарование, — это, конечно, гораздо скучнее. А вот, вы слышали? — позвала герцогиня, не оборачиваясь, явно продолжая давно начатый разговор, — молва о красоте, дивном уме и редкой грации! Извольте оценить, сколь достойной даме вы делаете наставления, святой отец. За спиной её раздался приглушенный хлопок — падре Рамиро закрыл житие с видом человека, внезапно осознавшего всю бренность своего бытия. — Я всегда говорил, что вы далеко пойдёте, ваша светлость, — невозмутимо откликнулся он. — То вы про другое говорили, падре. — Добро пожаловать, дон Сантьяго, — поприветствовала гостя Исабель, — слова ваши лестны, и выдают человека утончённых манер и изысканного вкуса. Да будет всем известно, что двери дома Толедо всегда открыты для добрых гостей и служителей искусства. Пожалуйста, — позвала она, и подле неё мгновенно возник внимательный слуга с кувшином, — поднесите дону сочинителю вина, дабы подкрепить силы с дороги. Виночерпий перемещался по залу совершенно бесшумно, будто был наделён нечеловеческими способностями: ещё мгновение назад склонившийся подле герцогини, он как по волшебству возник у локтя менестреля, протягивая ему кубок: вино, наполняющее его, казалось тёмным, как бычья кровь — особый сорт, что закладывали лишь тут, в Толедо. — Покажите нам, дон Сантьяго, за что вам рукоплескали от края до края, — повелела герцогиня, — мои дамы скучают, да и я бы послушала славную балладу в исполнении мастера. Спешу вас уверить, что талант ваш будет оценён по достоинству — дом Толедо не скупится на вознаграждение. — Каталонский, — подтвердил Санти, вновь кланяясь не жалея спины. — Каталония — родина моего таланта. О том, что нет талантов в родном отечестве, он уточнять не стал. Батюшка барон, мечтавший о сыне — и не просто о сыне, а о законном наследнике, отчаявшись в тщетности попыток произвести его на свет с законной супругой, хотел уж было узаконить кого-нибудь из бастардов. Но только настоящего воина — бравого, сильного, смелого, чтоб высоко и крепко держал знамя баронства. Сантьяго же, пусть матушка-кухарка и выбрала ему в святые покровители подходящего святого — попечителя воинства, в данном ключе оказался сплошным разочарованием. Сражаться не желал, от вида крови у него темнело в глазах, от долгого махания мечом быстро плечи уставали. В общем, на ратном поприще никакого толку от Санти не было и в наследники барон его кандидатуру даже не рассматривал. Хотя в отличие от остальных отпрысков — бойких и умелых с мечом, именно Санти более преуспел в овладении грамотой и счётом, искусством вести беседы, заключать договора, помнил наизусть бесконечные тексты из писания. Своё разочарование от подобного пренебрежения Сантьяго выразил в том, что назывался по имени чужого края. Да и, положа руку на сердце, звучал родимый городишко не особо поэтично. Назваться Пимпольярским— это, пожалуй, только для какого-нибудь шута, которого колотят на потеху публике. Он же — серьёзный, вдумчивый сочинитель, потому и звучать должен лирично и возвышенно. Вот Каталонский — самое то. Отречение от столицы отцовского баронства ничуть не мешало Санти звать себя баронским сыном и поминать родителя в приукрашенных рассказах о детстве и юношестве. Впрочем, он оставался почтительным сыном — на расстоянии, — и по возможности посылал матери гостинцы или монеты. Деньги не часто, догадывался, что она их на себя не потратит, а отложит на приданное сёстрам, прижитым от замкового бондаря. — Благодарю вас, светлейшая донна, — Сантьяго слегка зарделся от похвалы, пусть и была она скорее формой вежливости. Хорошим манерам и утончённому вкусу обучали его в основном молодые супруги аристократов в летах, скучающие без внимания, которое их солидные кавалеры не хотели или не имели сил и возможности им оказывать. Обучение шло легко, со взаимной приятностью, и открывались в процессе различные полутона и деликатные нюансы, которые на словах и не передашь. Вино оказалось выше всяких похвал, о чём Санти не преминул тотчас сказать, стоило слуге вручить ему кубок. Он бы и от добавки не отказался, но на него взирало столько пар прекрасных глаз, что грех было отвлекаться. Тем более, что слова о вознаграждении заставляло его сердце биться сильнее, почти как заинтересованные взгляды благородных дам. Не чаще — всё же был он достаточно молод и падок на лесть. — Почту за честь, ваша светлось, — теперь уж Сантьяго взялся за лютню и пробежался пальцами по струнам, пробуя звучание. Легко поклонился присутствующим, не забыв про святого отца. — Прекрасные донны, благородный дон. Пока шла беседа, Санти перебирал в уме подходящие сочинения — собственные и те, что сейчас были на слуху. В тавернах и в благородных домах — их он тоже частенько исполнял, раз уж публике нравится. Но сейчас решил остановиться всё же на своём творении. Повествование о судьбе сурового рыцаря, честного и благородного, но несколько простодушного, а потому и попался в ловушку женских чар, а после пал жертвой проклятья — Санти вёл голосом, искусно меняя интонации, играя тембром и делая драматичные паузы в нужных местах. Лютня вторила — плакала и шутила, мелодия то лилась фоном, то выступала главным рассказчиком. При этом бард передвигался по залу, втягивая зрителей в небольшое представление. Последний аккорд прозвучал исключительно печально, но не без лёгкого философского эха. Мол, на Создателя надейся, но и сам не плошай. Любезные донны смахнули с ресниц слёзы восхищения и принялись рукоплескать. — Это великолепно! — Чарующе! — Волшебно! Даже святой отец снисходительно пару раз соединил ладони. — Вы ведь задержитесь в наших краях, дон сочинитель? — накручивала на палец знойно-чёрный локон баронесса де Васто и поглядывала в сторону своей госпожи. Все ждали, что же скажет герцогиня, а та словно не замечала — задумалась и молчала. А она действительно отвлеклась. Молодой трубадур оказался привлекательным и пышущим здоровьем. Исабель сразу признала стать бывалого фехтовальщика — плут, конечно, здорово привирал, но что его учили — долго и достойно, это чувствовалось. Не зря она всё детство провела, выглядывая из окна графского замка на площадку, где тренировались отец с братьями. Умение, спору нет, полезное и для бродяги, ведь на постоялых дворах да трактах полно всякого сброда, могут напасть. Но всё же повадки идальго от простолюдина отличаются. А голос!.. стоило представить, как этот голос нашёптывает в темноте всякие… всякое, в общем, как по телу Исабель сразу пробежала волна истомы. — О да, — не поднимая глаз, слово опасаясь, что угадают её мысли, герцогиня поправила кружева манжет с самым серьёзным видом. — Недурно, дон Сантьяго Каталонский. Весьма недурно. Будьте нашим гостем, задержитесь на несколько дней? — С радостью! С превеликой радостью, — Санти вновь кланялся, с трудом скрывая довольную улыбку. И с большим удовольствием испил новый кубок вина. Да и в целом его пребывание в герцогском замке оказалось преисполнено всяческих удовольствий. Тончайшие покрывала и мягчайшие подушки, вкуснейшие блюда и роскошные вина, а самое главное — благодарная публика. Санти пел свои, и не только, баллады, декламировал оды и элегии, повествовал о своих странствиях и пересказывал истории о чужих приключениях, добавляя смешных моментов и сочных пикантных деталей. Ему внимали графини и баронессы, а слуги стояли в коридоре или лестнице, чтобы тоже приобщиться к прекрасному. Санти не загордился — он спускался в полуподвальные галереи, где обедали слуги и пел там тоже. Но главное — ему благоволила сама герцогиня. Она не стремилась сделать это достоянием всех вокруг, но Санти видел отлично, как замирает игла над её вышивкой, сколь задумчив и мечтателен делается взор донны Исабель, когда он поёт. От подобного у него начинало щемить сердце — горько и сладко, то ли в ожидании чуда, то ли в предчувствии беды. Поэтому приглашение, незаметно переданное старухой-служакой, прогуляться в саду на закате, не стало для него неожиданностью. Санти достал чистую рубаху, покрутился перед полированным щитом на доспехах в коридоре — пригладил пятернёй волосы, подкрутил усы. Не знал только, прихватить ли лютню, но решил, что лишний шум в подобной прогулке ни к чему. Луна стыдливо укуталась облаками, но выглядывала, чтоб послушать пение соловья. Санти заливался ничуть не хуже. — У тебя есть дети? — прервала его рассказ герцогиня, когда они прошли по боковой, весьма заросшей тропе небольшого замкового сада до высокой внутренней стены. — Э-э… я пока не вступал в законный брак, — начал было он привычно юлить. — Санти, пожалуйста. У меня нет времени на пустые слова и долгие объяснения, — Исабель сжала его руку. Неожиданно сильно для столь тонких пальцев. Дети у него были, двое, по крайней мере те, о которых знал. Мальчик и девочка, бегали по винограднику неподалёку от Савадель. Монеты, что он привозил, помогали симпатичной вдове сводить концы с концами, не нуждаясь в новом замужестве — всё, как она желала. О том, что навещал вдову не только он, а детей ведь было пятеро, Санти предпочитал благоразумно не задумываться. Первой Исабель поцеловала его сама, вовсе не робко и трепетно. У Санти будто огонь побежал по венам — так жарко и отчаянно это было. Словно она — герцогиня, утончённая и образованная, могла нуждаться в любви такого, как он. В его обожании и поклонении. — Сантьяго. Я хочу, чтобы ты сочинил искреннюю песню, — прощаясь, Исабель взяла его лицо в ладони и грустно заглядывала в глаза. — Не для красоты, не для публики. Для меня. — Я ведь не смогу тайно прислать текст, чтобы ты прочла, — Санти целовал её долго, требовательно — так не хотелось расставаться. — Если она будет от души, — Исабель, не стесняясь наготы — зная, что прекрасна, спустилась с кровати и подошла к окну, приоткрыла створку. Ветер принёс аромат роз и эхо птичьих переливов. — Я обязательно её услышу. Однажды, к исходу лета, герцог вернулся с охоты с отличными вестями, которые привёз встреченный по пути гонец, что как раз в замок и направлялся — король пригласил их семью в столицу. Масимо настроился долго уговаривать супругу, что была той ещё домоседкой. Выезжала не далее паломничества в монастырь или отцовских владений, проведать семью. Но Исабель на диво быстро согласилась. Ей хотелось перемен, хотелось увидеть хоть немного те места, о которых так живописно рассказывал менестрель. В столице они пробыли до начала зимы, а по весне герцогиня родила сына. Празднования длились неделю, вино лилось рекой, герцог одарил аж целой золотой монетой все семьи в городке подле замка, где тоже родились мальчики в эти дни. Нарекли будущего наследника согласно традиций — первое имя деда, второе отца, а третье святого защитника. Герцогиня выбрала святого — покровителя воинов.

***

Я странник, но в краю любом,

Повсюду ты всегда со мной.

И знаю — в твоём сердце смог

Сыскать я скромный уголок.

Стихи придут в твою страну

Поверишь — помню лишь одну.

Вовек никто не должен знать

О ком не смею забывать,

Кто та, что ранила меня

На сердце треснула броня.

Так мало, если посчитать,

Готов кто за любовь страдать

Но я люблю тебя одну

И память трепетно храню.

Пусть никогда не встречу вновь,

Таю в душе мою любовь.

Хранят тебя пусть небеса

Люблю, пусть и любить нельзя.

Так и не отправленные стихи Сантьяго Каталонского

неизвестной даме из герцогства Торедо.