Я героем был – стал теперь ничтожен...

"Я твоё опять повторяю имя -

лишь кедровый лес отзовётся плачем.

Время двинуть вспять – пусть оно застынет,

знай, что будет так, и никак иначе".

Одиночество стало спутником мне ещё в первые годы жизни. Я вырос совсем один, и наличие крепкого плеча рядом наоборот казалось мне чуждым. Это ощущение приступилось за время, что я провёл в обществе, однако я всё же старался не подпускать к себе людей ближе, чем на метр. Многие почти в открытую называли меня диким зверем, которому претило людское общество, и в их словах было зерно правды. Мной двигала, скорее, не ненависть, а непривычка, и даже некий страх, оттого что я не знал людей достаточно хорошо, чтобы увидеть опасность тогда, когда она действительно есть, и их действия могли причинить мне боль. Как бы я не пытался свыкнуться, страх боли, ставший моей главной травмой, которую я всеми силами пытался скрыть, ибо того требовал мой долг, укоренился в моём сознании с самого детства. Наблюдавшие воочию мою отвагу люди даже не подозревали, что за ней скрывается. В самую страшную тайну моей личности были посвящены всего несколько людей. Те, кому я безоговорочно доверял. Эта идея с самого начала показалась мне неудачной: доверять кому-то – проявление слабости, признание собственной неспособности справиться в одиночку. И я был прав. Я считал, что более ничто не ударит по мне сильнее, чем потеря товарищей из Одинокого отряда, по причине того, что никого не подпущу настолько близко, как их, снова. Но ошибся. Я не считаю ошибки чем-то зазорным, как представляют окружающие из-за моей репутации гордого льва, но эта стоила мне если не жизни, то, как минимум, сердца. Утрата первых людей, которых я осмелился назвать друзьми, оставила в нём громадную дыру, словно откусила половину, подобно дикому зверю. Теперь же прореха в груди стала раз так в пять больше, проглотив не только сердце с частью рёбер в придачу, но и оттяпав добрый кусок лёгких. Или это бесконечно льющиеся слёзы не давали мне вдохнуть? Я, безусловно, не считал Фаенона кем-то не особенно важным для себя, но не думал, что его смерть лесным пожаром пройдёт по моим чувствам, выжигая их дотла. Возможно, дело было в том, что вина за произошедшее отчасти покоилась и на моих плечах – ядро пламени Раздора изначально должно было принадлежать мне. А я, как последний трус, отказался от него, сбежал от ответственности из-за личной травмы... Я не гнушаюсь убивать, но нести бремя за смерть невинного человека оказалось невыносимо. В какой-то момент я осознал, что во мне не осталось более никаких эмоций, кроме вины за содеянное. Кажется, я даже начал понимать Аглаю и перенял её по-напускному выразительный взгляд. Выражать-то нам обоим было нечего. Другие златиусы были слишком заняты собственным горем – даже Анаксагор на время прекратил свои лекции – и мы с Золотым ткачом начали проводить больше времени вместе. Наши беседы были довольны интересны мне до тех пор, пока она не начала твердить о том, что мы с Фаеноном были связаны некой нитью. Признаться честно, я ничего не понял в этом символизме, но в моменте эта мысль показалась мне настолько абсурдной, что я, если бы мог, разразился скандалом. Вскоре, конечно, пришлось согласиться с Аглаей и признать, что эта идея имеет смысл и, вероятно, является единственным объяснением моего состояния. Золотой ткач пыталась помочь мне из всей искренности, что только в ней осталась, и я благодарен ей за это. Надо бы наладить отношения с Аглаей, когда мой план будет исполнен. Если он, разумеется, увенчается успехом. Да, вероятно, это была отнюдь не самая удачная идея, принятая скорее в порыве, чем тщательно обдуманная, как и полагается воину, но теперь, когда я держу в своих руках ядро пламени Времени, отступать уже некуда.

***

— Поздравляю! – торжественно произносит Фаенон, кладя руку мне на плечо. На его лице играет широкая улыбка. В очередной раз мне кажется, что этот парень слишком похож на солнце. Да, такому человеку сила Раздора определённо ни к чему. Я никак не отвечаю на его слова, и потому Фаенон продолжает говорить сам. — И всё-таки я не понимаю, почему ты так яростно отговаривал меня от прохождения испытания. Неужели сомневаешься в моих силах? Тот вопрос, которого я боялся больше всего, но знал, что он будет задан, поэтому заранее подготовил ответ. — Вздор. Я самолично убедился в том, что наши силы равны. Если ты думаешь, что это испытание было настолько простым, то спешу тебя огорчить, Спаситель, – мне потребовалось четыре раза выбираться из Реки Душ, чтобы пройти его. Фактически, я не соврал, лишь утаил часть правды, но даже так внутри что-то неприятно кольнуло. Фаенон заметно поник – мои смерти всегда особенно расстраивали его. Я никак не мог понять причин этого, впервые столкнувшись с подобной реакцией, – все, даже сердобольная Гиацинтия и впечатлительные Трибиос, пусть и не сразу, но свыклись с этим фактом, в то время как Фаенон почти впадал в истерику, когда я, не дай Титаны, умирал у него на глазах. Ворошить чужое прошлое я не хотел, но такое поведение, очевидно, диктовалось некой травмой. Пусть Фаенон и выглядел так, будто его можно прочесть, как открытую книгу, но я понимал, что это всё напускное. В этом мы с ним были похожи – оба старались не подпускать к себе людей ближе, чем на определённое расстояние, хотя я и проявлял это более открыто, и несли в себе глубокую травму из прошлого. Наверное, на этой почве мы и стали близкими товарищами. Настолько близкими, что я решился на манипуляции с временем, чтобы вернуть наши дружеские спарринги, совместные задания и соревнования в купальнях по вечерам.

***

— Мидеймос, нечто изменилось в тебе в последние дни, – Аглая, как и всегда, появилась совершенно беззвучно. Эта способность удивляла всех, кто был лично знаком с ней – цокот таких каблуков не услышал бы, разве что, глухой, но каким-то неведомым Титанам образом Золотому ткачу удавалось не выдавать своего присутствия до тех пор, пока она сама не пожелает быть обнаруженной. – Что гложет твой разум? Я старался держаться ровно под взглядом слепых змеиных глаз, но голос всё же дрогнул. — Не понимаю, о чём ты говоришь. — Не забывай, что я хорошо отличаю ложь от правды, Последний принц, – ядовито улыбнулась Аглая. Видимо, на налаживание отношений надеяться не стоит. — Мидей, пора в купальни, ты же помнишь? – послышалось с другого конца улицы. Я машинально развернулся в сторону знакомого голоса. — Я сомневаюсь, что ты стал бы нарушать миссию Преследующих пламя из-за какого-то пустяка, поэтому поверю тебе. На этот раз. Впредь будь осторожнее, – уже тише проговорила женщина мне в спину. – И верни Ядро пламени Времени на место, – добавила она, уходя. Я шумно выдохнул. — Аглая попыталась всучить тебе новое задание? – живо поинтересовался Фаенон, подойдя ближе и смотря в след Золотому ткачу. — Нет, пустяки. Ты говорил о купальнях, пойдём же. — Поразительно, в последнее время ты даже не отпираешься, как раньше! – усмехнулся он. — Просто смирился с тем, что ты – приставучий пёс, который не успокоится, пока не добьётся желаемого, – привычно съязвил я. От лжи всё ещё становилось неприятно, словно яд разливался во рту. Но иного выбора у меня нет – расскажи я Фаенону, на что пошёл ради него... Боюсь представить, как он отреагирует. — Разве целеустремленность – это плохо? Честно говоря, теперь меня больше волновало то, как Аглая обо всём прознала. — Я такого не говорил. Прекрати переворачивать мои слова. — Но ты это подразумевал! – Фаенон легко стукнул меня по плечу. — Ты просто неправильно трактуешь мои слова, Спаситель. Удивительно, но даже споры в его присутствии оказались лучше тишины. И почему раньше они меня раздражали?

"Расцветает солнце бутоном светлым,

видишь, в небеса улетает сокол.

Я приду к тебе по воде и пеплу,

я приду к тебе по осколкам стёкол".