I'm not a vampire

      Илья соврёт, если скажет, что ненавидит его. Хочет ненавидеть, потому что это ненормально, когда тебя физически тянет к кому-то. Ощущение, подобное ломке, совсем не вписывалось в его планы. Оно отвлекает, оно душит, оно не даёт сконцентрироваться на самом главном — на льду. Ноги не слушаются, потому что Илья всем своим телом ощущает его присутствие. Найти его глазами получается легко: он стоит на трибунах, наблюдает за тренировкой, пока Малинин сходит с ума.       Сосредоточиться сложно, но в конце концов тренировка заканчивается. Илья напоследок прыгает четверной аксель и выходит со льда. Бежит в раздевалку, чтобы не ощущать его присутствия где-то рядом. Пусть уходит в Олимпийскую деревню или идёт на лёд тренироваться.       — Илья?       Fuck.       Свет здесь, в раздевалке, не такой яркий, как на арене. Более приглушённый и спокойный, из-за чего черты лица Петра кажутся ещё более выразительными. Илья смотрит на него молча, прожигает взглядом, словно спрашивая, что ему нужно. Хотя внутри у самого происходит полный хаос.       Он пьянеет от одного только нахождения Петра.       — Зачем ты пришёл? — довольно серьёзно и резко спрашивает Илья. Он отворачивается, отходит от незваного гостя, надеясь, что это поможет отвлечься от его присутствия.       Пётр молчит, не торопится с ответом, как будто что-то выжидает. Наблюдает.       Илья сглатывает — горло сухое, как после часа на льду без воды. Только это не обычная жажда. Это жажда, от которой клыки ноют у дёсен. Сердцебиение Петра такое отчётливое…       Тук-тук-тук.       Слишком громко. Слишком близко.       Пётр наконец отвечает — голос низкий, спокойный, как всегда:       — Пришёл посмотреть, почему Бог четверных сегодня падает на тройном.       Илья смеётся коротко и нервно. Смех выходит с хрипом.       — Сегодня не мой день. А теперь отстань от меня.       Все движения Ильи становятся слишком резкими, но его это никак не смущает. Он продолжает собирать вещи, но его всё ещё отвлекает слишком привлекательное и громкое биение сердца Петра. Его сладкий запах. Такой приторный, что хочется раствориться в нём. Илья снова кусает губы изнутри, пытаясь сдержать клыки.       Пётр молчит. Это раздражает. Он ничего не делает, ничего не говорит, просто стоит посреди раздевалки, смотря на Илью. Тишина давит, только гул вентиляции и далёкий шум льда. А в этой тишине сердце Петра стучит ровно, уверенно, как метроном, который Илья не может выключить. Каждый удар отдаётся у него в висках, в зубах, в кончиках пальцев.       — Илья, я давно всё понял, — вдруг произносит Пётр.       Мир вокруг Ильи останавливается, он роняет полотенце, которое просто выскальзывает из рук.       — Не понимаю, о чём ты.       А сам прекрасно понимает, что ещё пару минут рядом с Петром и тот точно узнает Илью во всей красе.       — Например, о том, что ты не отражаешься в зеркале.       Илья сдаётся. Разворачивается, смотрит прямо на Петра, который даже бровью не повёл.       — И?       Илья вдруг хватает Петра за воротник и прижимает спиной к шкафчикам. Металл гулко звенит.       — Ты правда думаешь, что можешь вот так прийти и дразнить меня?       Его клыки уже полностью вышли, голос стал ниже. Пётр даже не сопротивляется. Только смотрит на него.       — Я пришёл не дразнить. Я пришёл сдаться.       Пётр чуть наклоняет голову, будто рассматривает Илью под другим углом. Илья невольно касается языком клыков за губами. Предательское движение. И Пётр замечает. Улыбается медленно, без насмешки. Но что-то в этой улыбке цепляло. Только Илья всё никак не мог понять, что именно.       — Ты боишься, что если укусишь меня, то уже не остановишься. Или боишься, что я сам этого захочу?       Илья молчит. Не знает, какой ответ в данной ситуации его пугает (да и пугает ли?) больше. Пётр слишком близко, перед глазами всё плывёт, Илья мучается в попытках прийти в себя, отрезвить разум, но запах человека сводит его с ума. И ведь он даже не голоден — просто Петя слишком сладкий. Запретный плод, к которому так и тянет.       Он облизывает губы, смотрит без остановки на оголённую шею с нежной кожей. Так и хочется…       Илья одёргивает себя сам.       — Ну? — тихо шепчет Пётр, усмехаясь. Неужели ему смешно? — Давай, как во всех этих дурацких фильмах, вгрызайся в мою шею, а то смотреть уже на тебя невозможно.       И он наконец сдаётся. Припадает к его шее, которую Пётр специально оголяет ещё больше, откидывая голову назад. Сердцебиение теперь слышится ещё чётче: спокойное, равномерное, как будто перед ним сейчас не стоит вампир, который хочет полакомиться его кровью и энергией. Гуменник вообще хоть когда-нибудь переживает? Почему-то Илья уверен, что такую глыбу уже ничего не растопит. Но сейчас он об этом мало думает — он больше сосредоточен на его сердце, крови и безумно вкусном запахе, от которого глаза сияют алым, клыки оголяются, так и норовя сожрать бедного фигуриста из России.       Илья снова облизывает губы, готовясь к долгожданному укусу, приоткрывает их…       …но останавливается.       Быстро отходит от Петра, что-то шепчет себе под нос, хватает вещи и пулей выбегает из раздевалки, оставляя парня одного.       Пётр сводит брови от непонимания происходящего, но не спешит догонять. Илья сам отказался — это его выбор. А выбором Петра, видимо, было становление жертвой для вампира, который с него глаз не сводит уже несколько дней. Сложить все факты воедино было несложно — Илья как будто и не особо старался прятаться. Или просто кто-то слишком наблюдательный.

***

      Прийти в себя в номере не получается. В горле всё ещё стоит огромный, неприятно давящий ком. Илья не может найти себе места. Пётр действительно запретный плод. И у него была прекрасная возможность вкусить его, попробовать его сладкую кровь, но что пошло не так? Странно, что в такой момент человеческие качества и чувства взяли верх над вампирскими, над безумным желанием крови. Илья не помнит, чтобы когда-либо у него было подобное. Он никогда не сбегал от жертвы, которая сама подставлялась. А тут ещё и Пётр! Тот, кто сводит с ума с первых совместных тренировок.       Илья опускается на край кровати, упирается локтями в колени и зажимает лицо ладонями. Запах Петра всё ещё висит на коже, на одежде, в носу — приторный, тёплый, живой. Как будто тот специально оставил его на память. Илья пытается разозлиться на себя, на эту слабость, на то, что вместо того, чтобы взять то, что почти само легло в рот, он сбежал, как напуганный щенок. Но злость не приходит. Вместо неё появляется какая-то выматывающая, липкая тоска. Потому что в тот момент, когда губы уже касались кожи, а клыки почти вошли, он вдруг понял: ему не нужна была кровь.       Ему нужен был Пётр. Целиком. С этим спокойным взглядом, с этим ровным пульсом, с этой невыносимой уверенностью, что он может позволить вампиру прижать себя к шкафчикам и при этом улыбаться.       Илья резко встаёт. Проходит к окну, отодвигает штору. Олимпийская деревня… На улице ходят люди, во многих окнах горит свет. Он представляет, как Пётр сейчас сидит в своём номере: наверное, уже принял душ, наверное, уже лежит и смотрит в потолок с той же невозмутимой миной. И от этой картины внутри всё сжимается ещё сильнее.       Илья больше так не может.       Он хватает телефон, смотрит на экран пару секунд, потом бросает его на кровать. Нет. Не писать. Не звонить. Это нужно сделать по-другому.       Через десять минут Илья уже стоит перед дверью номера Петра. Кажется, до этого момента он и не знал толком, в каком номере живёт Гуменник, но найти его по запаху, подобно собаке-ищейке, оказалось не так сложно.       Стучит не сразу. Сначала просто прижимается лбом к прохладному дереву, закрывает глаза. Сердцебиение оттуда доносится даже сквозь дверь: всё то же, спокойное, как будто Пётр знал, что он придёт. Знал с самого начала.       Илья наконец поднимает руку и стучит коротко, резко, три раза.       Дверь открывается почти мгновенно.       Пётр стоит в спортивных штанах и чёрной футболке, волосы ещё влажные после душа. Смотрит молча, без удивления. Только уголок губ чуть приподнимается. Та самая улыбка, от которой у Ильи каждый раз внутри всё переворачивается.       — Я передумал, — говорит Илья хрипло, не отводя глаз. — Я не уйду, пока ты не скажешь, какого чёрта ты вообще это позволяешь.       Старается держаться увереннее.       Пётр чуть наклоняет голову, как будто действительно обдумывает вопрос. Потом отступает в сторону, освобождая проход.       — Заходи. Поговорим.       Илья делает шаг вперёд, переступая невидимую черту, после которой уже нет пути назад. Дверь за ним тихо закрывается.       Пётр снова молчит: наблюдает за тем, с каким интересом Илья разглядывает его номер, хотя не видит в нём ничего нового и интересного. Из интересного только сам Пётр, в кожу которого так и хочется вгрызться. Илья снова кусает губу, чтобы не сделать это раньше времени. Он же даже не голоден. Отчего такое желание?       — Ладно, сомневаюсь, что ты пришёл поговорить, — наконец продолжает Пётр. — Делай свои дела быстрее, а то стоишь, ждёшь разрешения.       В этот раз Илья не сопротивляется: в то же мгновение припадает к его шее.       Илья не даёт себе времени на сомнения. Губы касаются горячей кожи там, где пульс бьётся особенно отчётливо, чуть ниже уха, где вена проступает тонкой синей ниткой под тонкой кожей. Пётр даже не вздрагивает, только чуть сильнее откидывает голову назад, открывая шею полностью, как будто это самое естественное движение в мире. Илья вдыхает его запах последний раз, уже не сдерживаясь, глубоко, жадно, и клыки наконец входят.       Происходит это почти нежно. Не рывком, не с хрустом, как в фильмах, а медленно, словно Илья пробует на вкус не кровь, а сам момент. Клыки прокалывают кожу легко, как иглы, и первая капля крови касается языка. Горячая, густая, с металлическим привкусом, смешанным с чем-то неуловимо сладким, как мёд, смешанный с солью и адреналином. Илья стонет тихо, почти неслышно, прямо в кожу Петра. Руки сами собой скользят по его спине, прижимают ближе, пальцы впиваются в ткань футболки.       Кровь течёт медленно, ровно, в такт ударам сердца, и каждый глоток отдаётся где-то глубоко внутри, растекается теплом по венам. Но это не голод утоляет. Это что-то другое, большее. Он чувствует, как Пётр расслабляется в его руках, не от слабости, а от странного, добровольного подчинения. Пётр поднимает руку и кладёт её Илье на затылок, не прижимая, а просто удерживая, пальцы слегка перебирают волосы. Это движение почти ласковое. Илья замирает на секунду, клыки всё ещё внутри, губы прижаты к ране, и в этот момент он вдруг понимает: он не хочет останавливаться.       Он делает ещё один долгий глоток и отстраняется резко, словно обжёгся. Кровь всё ещё течёт тонкой струйкой по шее Петра, ярко-алая на бледной коже. Илья смотрит на неё, на след от своих клыков, два аккуратных прокола, уже начинающих затягиваться медленнее, чем у обычного человека, и чувствует, как алый свет в его собственных глазах медленно гаснет. Дыхание тяжёлое, губы испачканы, но он не вытирает их. Просто смотрит на Петра.       Тот не отшатывается. Не бледнеет. Только чуть улыбается той же спокойной улыбкой и проводит большим пальцем по собственной шее, размазывая кровь, а потом смотрит на испачканный палец с каким-то странным интересом.       — Ну что, — голос Петра чуть хриплый, но ровный, как всегда, — теперь ты успокоился? Или мне ещё раз предложить?       Илья не отвечает. Молчит, смотря то на укус, то на самого Петра, и даже не понимает, что ему чувствовать. Наслаждение и сладкий вкус некой победы растекается по всему телу, Илья готов мычать от этого удовольствия.       Дело сделано, можно идти к себе.       Однако Илья, кажется, не торопится уходить.