Категорический Императив Абсурда

      Тишина после цифр, высеченных на камне, была особая. Она не была отсутствием звука. Она была звуком самого осознания, гулом пустоты, в которой только что взорвалась сверхновая откровения. И мы, три тени в подземном мраке, двинулись дальше, унося с собой это знание как невидимый, отягчающий груз.       Миккири шла впереди. Её походка изменилась. Раньше это было настороженное, хищное скольжение существа в ловушке. Теперь — это была уверенная, почти небрежная поступь хозяина, возвращающегося в свои владения после недолгого и досадного отсутствия. Она просто вела. Алая спина мелькала впереди, то пропадая за поворотом, то возникая в синеватом свете грибных колоний, и от этого её молчание было красноречивее любых слов.       – “Веду”, – подумал я с горькой усмешкой. – “Какое заблуждение. Я не веду. Я следую по проторенной ею тропе безумия, по маршруту, составленному из древней ярости и скуки”.       Туннель начал ветвиться. Появились ответвления, пахнущие иначе: гнилью, сыростью, металлом, чем-то острым и животным. Миккири выбирала путь без колебаний. Она не принюхивалась, не вслушивалась. Она просто знала. Это была её география, её картография отчаяния, выжженная в памяти столетиями одинокого крестового похода.       И вот, перед очередным тёмным провалом, ведущим в боковую пещеру, откуда доносилось мерное, булькающее дыхание чего-то большого, она остановилась и повернула голову. Холодные и ясные янтарные глаза уставились на меня.       – Здесь, – сказала она просто.       – Что здесь? – спросил я, уже чувствуя подвох.       – Упражнение, – ответила она, и в её голосе прозвучала плоская, бесхитростная нота того, кто объясняет очевидное. – Твоё и твоей беззвучной тени.       Она указала обломком когтя в черноту пещеры.       – Там вас ждут не самые противные твари, но их несколько. Вы их убьёте.       Я перевёл взгляд с неё на зияющий провал, потом на [Тихую Убийцу]. Она уже стояла в боевой стойке, её сенсоры, должно быть, вовсю считывали тепловые сигнатуры и акустические аномалии из темноты.       – Позволь уточнить, – сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Ты, обладая силой, способной, как мы выяснили, одним чихом развеять горный хребет, предлагаешь нам, двум существам весьма скромных, в твоём понимании, возможностей, самостоятельно разобраться с неведомой живностью в тёмной, тесной пещере? В то время как ты будешь… наблюдать?       – Наблюдать, – кивнула она, присаживаясь на корточки у стены, точно зритель в амфитеатре, готовящийся к представлению. Косу она положила рядом. – И слушать. Мне интересно, как вы это сделаете. Как… играете в эту вашу игру с уровнями и цифрами.       В её тоне не было злобы, не было садизма в привычном понимании. Было любопытство. То самое, детское, неоформленное любопытство, которое когда-то заставило её взглянуть на карту и подумать об Иерусалиме. Только теперь объектом исследования стали мы — наш способ существования, наша «игра». Она была натуралистом, запихивающим подопытных мышей в лабиринт, чтобы посмотреть, как они будут искать сыр. Точнее, как они будут избегать когтей более крупных мышей.       – Блестяще, – пробормотал я. – Прогресс. От «еретик, которого нужно убить» до «интересный экземпляр, за которым стоит понаблюдать в естественной, смертельно опасной среде». Чувствую себя героем трактата Монтеня, которого заставили на практике доказать свои умозрительные построения о природе страха.       Я взглянул на [Тихую Убийцу]. Она ответила мне коротким, деловым кивком. В её глазах горел холодный, аналитический огонь. Это был вызов её компетенции. И она его принимала.       – Стратегия? – спросила она тихо, её голос был едва слышным шелестом.       – Стратегия, – вздохнул я, прикидывая вес ложки в руке и смутно ощущая призрачный вес крыльев за спиной. – Стратегия проста: выжить. Я буду отвлекать и… пытаться не стать одноразовым расходным материалом. Ты — делай то, что умеешь лучше всего. Тихо и эффективно.       Мы вошли в пещеру. Миккири осталась у входа, её силуэт вырисовывался на фоне более светлого туннеля.       Пещера оказалась залом, усыпанным костями и покрытым склизкими, пульсирующими грибами. В центре, вокруг зловонной лужицы, копошились они. Твари. Шесть существ, напоминающих нечто среднее между слепым пещерным медведем и гигантской сороконожкой, со сливающимися воедино чертами. Их хитиновые панцири отливали тусклым сизым цветом, множество лап производили мерзкий шелестящий звук. Уровень? Система почти нехотя выдала расплывчатое «12-15» для каждого. Для меня, едва перешагнувшего за десяток, это было серьёзно. Для [Тихой Убийцы]… не знал.              Они почуяли нас сразу. Шесть пар слепых, но безошибочно наводящихся нацеленных голов повернулись в нашу сторону. Раздалось совместное, булькающее рычание.       – Ну, что ж, – сказал я себе мысленно. – «Познай самого себя», — говорили в Дельфах. Познавай, Рене. Познавай, на что ты годишься, когда за твоей спиной не стена, а сидящий в позе лотоса апокалипсис.       Первая тварь рванула с удивительной для её массы скоростью. Я отпрыгнул в сторону, чувствуя, как ветер от её пролета свистит у уха. Моё сознание, этот вечный комментатор, отделилось от тела: “Отлично, начинаем с классической тактики «увернуться». Достойно героев Гомера, если не считать, что у Гомера хоть щиты были”.       Ложка в моей руке казалась смехотворно бесполезной. Ударом по хитину? Это как пытаться открыть банку с вареньем философским трактатом. Но другого оружия не было. Разве что… крылья.       Идея была безумной. Но весь мой мир сейчас и состоял из безумия. Я сконцентрировался на ощущении между лопатками, на этой новой, чужой конечности. Не на полёте. Нет, о полёте в этой тесной могиле не могло быть и речи. На чём-то другом.       Когда вторая тварь, привлечённая моим движением, бросилась на меня, я не просто отпрыгнул. Я мысленно рванул крылья вперёд, чтобы создать щит. Чёрное, маслянисто-синее марево сгустилось передо мной на мгновение, полупрозрачное, но плотное.       Когтистая лапа твари врезалась в него. Раздался негромкий хруст, будто ломаются сотни тонких сосулек. Тварь отшатнулась с визгом, её конечность была иссечена десятками мелких, но глубоких порезов, будто она сунула лапу в мясорубку из бритв. Мои крылья отозвались тупой болью где-то на границе физического и ментального, как ноет мышца после неудачного движения.              – Так, – прошипел я, отступая. – Щит из острых перьев. Назовём эту способность «Веер Цербера» или «Занавес Мелиссы». Чёрт с ним, с названиями, главное, что работает.       Тем временем, [Тихая Убийца] делала своё дело. Она проводила процедуру. Её движения были экономичными, точными до миллиметра. Она использовала саму геометрию пещеры: отскакивала от стен, чтобы изменить траекторию, заставляла тварей сталкиваться друг с другом. Её оружием были не только тонкие, почти невидимые лезвия, выдвигающиеся из предплечий, но и сама информация. Она предугадывала рывки, вычисляла слепые зоны. Одна тварь, пытаясь схватить её, вдруг замерла, дернулась и рухнула, захлебнувшись собственной гемолимфой — лезвие вошло точно в микроскопический зазор между хитиновыми пластинами у основания черепа.       Это было доказательство теоремы о смертоносности. Как если бы Архимед, вместо того чтобы чертить на песке, взял свой рычаг и начал методично разбирать осадные машины римлян по винтику.       Но тварей было шестеро, и они, обладая примитивным, но действенным интеллектом стаи, начали координироваться. Две отвлекли [Тихую Убийцу], а остальные, обойдя с двух сторон, взяли в клещи меня.       Адреналин ударил в голову, смазанный знакомым, циничным холодком: “Вот и всё, Рене. Финал твоего философствования. Раздавлен в пещере неведомой тварью, пока ходячий армагеддон смотрит на это с интересом энтомолога. Ирония судьбы достойна пера Вольтера, если бы он писал под заказ для какого-нибудь особенно злобного демона”.       Я отбросил ложку. Она была бесполезна. Вместо этого я снова сконцентрировался на крыльях. Я представил их не конечностью, а… инструментом выражения. Продолжением воли. Я не хотел защищаться. Я хотел оттолкнуть этот гнетущий, вонючий, шелестящий ужас.       Чёрные крылья взметнулись в стороны, и затем со всей силой, на которую я был способен, рванули внутрь, передо мной, совершая сокрушающий хлопок.       Воздух в пещере сгустился и ударил. Это была ударная волна сконцентрированной воли, облечённая в перья и тень. Грибы на стенах лопнули, брызгая светящейся слизью. Кости на полу взлетели, как солома. А две твари, находившиеся ближе всего, были отшвырнуты назад, словно их ударила невидимая ладонь титана. Их хитин треснул от удара о стену.       Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как из носа течёт тёплая струйка крови. Использование крыльев таким образом вытянуло из меня что-то большее, чем мана. Это вытянуло кусок концентрации, кусок души. Но это сработало.       Последних тварей [Тихая Убийца] добила в одиночку. Через три минуты в пещере стояла тишина, нарушаемая только моим хриплым дыханием и тихим шипением лопнувших грибов.       Я обернулся ко входу. Миккири сидела там же. Но выражение её мордочки изменилось. Детское, плоское любопытство сменилось чем-то более сложным. В её янтарных глазах горел интерес к процессу. К тому, как мы это сделали.       – Неплохо, – сказала она наконец. Её голос был по-прежнему лишён тепла, но в нём появилась оценка. – Ты… хлопнул. Как большой, чёрный гром. А она… – кивок в сторону [Тихой Убийцы], – резала, как писарь, заполняющий ведомость. Только ведомость — из плоти.       Я вытер кровь с лица, поднял ложку. Она казалась ещё более жалкой.       – Рад, что представление тебе понравилось, мадемуазель. Надеюсь, следующие номера нашей программы будут не менее познавательны. Хотя я бы предпочёл роль критика, а не участника боевика, снятого режиссёром с явными садистскими наклонностями.       Она встала, взяла косу.       – Дальше, – сказала она, и в этом слове было ожидание нового зрелища.       И так продолжалось. День за днём, пещера за пещерой. Она вела нас по своему старому, выжженному пути, указывая на логова, норы, гнёзда. «Здесь. Упражнение». И уходила в тень, садясь наблюдать.       Мы с [Тихой Убийцей] превратились в странный, смертоносный дуэт. Я — грубая, непредсказуемая сила, экспериментирующая с крыльями как с многогранным инструментом: щитом, хлыстом, ударной волной, а однажды даже попытавшись создать иллюзию движения в темноте, чтобы отвлечь стаю летучих тварей. [Тихая Убийца] — это скальпель, алгоритм смерти, доведённый до совершенства. Мы не сражались вместе в привычном смысле. Мы существовали на поле боя как два противоречащих друг другу принципа: хаотическая воля и холодный расчет. И, к нашему общему удивлению, они начали находить точки соприкосновения.       Я научился понимать её почти без слов. По едва уловимому изменению позы, по углу наклона головы. Она, в свою очередь, начала учитывать мою непредсказуемость в своих расчётах, используя мои «хлопки» или внезапные барьеры из перьев как фактор, меняющий геометрию боя.       А Миккири смотрела. И её молчание было для меня страшнее любых тварей. В нём я читал растущее понимание. Она видела не просто убийство. Она видела метод. Игру, в которую играли мы. И, похоже, игра начинала её занимать. Иногда, после особенно сложной схватки, она задавала странные вопросы.       – Зачем ты отступил на два шага влево, а не продолжил давить? – спрашивала она, глядя на меня.       – Потому что справа был слабый сталактит, который мог обрушиться ей на голову, – отвечала [Тихая Убийца] за меня, и в её голосе звучало что-то вроде… педагогического удовлетворения.       – А, – говорила Миккири, и в её глазах вспыхивала искорка понимания, как у ребёнка, который вдруг уловил правило сложной игры.       Однажды, после боя с роем насекомоподобных существ, где мы оба были изрядно потрёпаны, я, прислонившись к стене, спросил её, глядя в тусклый свет грибов:       – И что, мадемуазель? Наше выступление соответствует твоим ожиданиям? Мы достаточно развлекаем тебя на этом нашем крестовом походе к твоему личному Иерусалиму?       Она долго молчала, перебирая звенья цепи на своём кресте.       – Вы не похожи на демонов, – сказала она наконец. – Демоны… прямые. Жаждут, ломятся, берут. Вы… извиваетесь, как черви в ране, но рану вычищаете.       – Комплимент, – хрипло рассмеялся я. – Лучшего я и не слышал. «Извивающиеся, как черви». Так и запишем в наши новые геральдические девизы. Я чувствую, как во мне просыпается гордость за род.       Она не ответила на шутку, а просто смотрела на меня, и в её взгляде было что-то новое. Не уважение. Слишком сильное слово. Признание. Признание в нас не еретиков, не игрушек, а… явления. Другого способа существования в этом аду.       И в этом признании таилась новая, более тонкая опасность. Пока она считала нас игрушками, мы были безопасны в своей незначительности. Теперь, когда она начала видеть в нас игроков, пусть и низшего уровня, её интерес приобрёл вес. И вес ходячего апокалипсиса — штука непредсказуемая.       Я смотрел, как она впереди ведёт нас в очередную, пахнущую серой и страхом пещеру, и думал, что наш путь — это спуск в чистилище, устроенное специально для нас. Где огнём нам служат когти и яды тварей, а надзирателем — сама душа, застрявшая между мирами. И я, философ-попаданец, должен был пройти это чистилище, не потеряв рассудок и не став при этом жертвой собственного, слишком любопытного проводника.       – “Веди, Вергилий в обличье мыши, – думал я, спотыкаясь о камень. – Веди меня по кругам этого ада. Я буду за тобой следовать, отмахиваясь крыльями от грехов в виде пещерных тварей. А там посмотрим, кто из нас в конце этого пути окажется более готов к встрече с его Беатриче. Если, конечно, она не решит, что наш путь и есть конечная цель, и не развернёт нас обратно, чтобы начать всё сначала”.       И мы шли дальше, вглубь туннелей, вглубь её прошлого, вглубь нашего становления. Трое потерянных душ в подземном мире: одна — искалеченная вера, вторая — бездушная логика, третья — циничный философ с крыльями, который уже и сам не понимал, шутит он или молится, когда очередная тварь бросается на него из темноты.       Система, этот бездушный летописец наших мучений, методично начисляла опыт. Каждая пещера, каждый «упражнение», как называла это Миккири, приносил свою толику цифр, скупую плату за риск разорванных кишок и проломленного черепа. Уведомления всплывали в углу сознания с назойливой регулярностью метронома, отсчитывающего время до следующей пытки.       И вот, после одной особенно мерзкой стычки с колонией камнеедов-паразитов, чьи крики напоминали скрип ржавых ножниц по стеклу, оно случилось. Знакомый, холодный спазм прошел по нервной системе, и в поле зрения налился синим:       [Достигнут Уровень 14!       Доступно 5 свободных очков характеристик.]       Я прислонился к прохладной стене, пытаясь отдышаться, в то время как [Тихая Убийца] с методичностью мясника проверяла, не осталось ли в тенях ещё каких-нибудь сюрпризов. Миккири, как всегда, наблюдала с каменного выступа, её взгляд скользил по мне с тем же интересом, с каким Леонардо да Винчи, вероятно, рассматривал анатомию лягушки — с холодным, аналитическим любопытством.       – “Пять очков, — подумал я, вызывая панель статуса. — Пять песчинок, которые я могу бросить на чашу весов собственного ничтожества, пытаясь уравновесить хоть грамм мощи этого ходячего катаклизма”.       Мой взгляд пробежал по строчкам.

[Сила — 27 (+5)

Ловкость — 28 (+9)

Выносливость — 33 (+9)

Интеллект — 12 (+6)

Харизма — 9 (+5)]

      Картина была удручающе однобокой, как философия материалиста-дилетанта. Все ресурсы, все предыдущие жалкие очки я вбухал в три столпа физического существования: Силу, чтобы хоть как-то наносить урон или хотя бы отталкивать тварей. Ловкость, чтобы уворачиваться от этого урона. Выносливость, чтобы выдерживать тупую боль от ударов и не падать в обморок от истощения после каждого серьёзного применения крыльев.       А Интеллект и Харизма стояли нетронутыми, как неприступные башни в чужой крепости. Двенадцать и девять. Уровень, пожалуй, чуть выше среднего деревенского простака в моём прошлом мире. Я смотрел на эти цифры и чувствовал себя этаким Сократом, который, рассуждая о добродетели, вдруг обнаружил, что забыл, как читать.       – “Зачем? – спрашивал я себя, распределяя новые очки без колебаний: три в Силу, два в Ловкость. – Зачем мне Интеллект здесь и сейчас? Чтобы остроумнее комментировать собственную гибель? Чтобы быстрее вычислять траекторию падающего на меня сталактита? Нет. Здесь, в этой каменной утробе, где единственные диалоги ведутся на языке когтей и щитов из перьев, нужна простая, грубая мощь. Нужно быть крепче, быстрее, живучее. Мышлением и обаянием хитин не проломишь”.       Я чувствовал, как знакомое тепло разливается по мышцам, сухожилия чуть подтягиваются, реакции становятся острее. Это был примитивный, животный прогресс. Прогресс выживания, лишённый всякого изящества. Я стал на пять песчинок ближе к тому, чтобы не умереть в следующей пещере. И бесконечно далёк от того, чтобы понять, как устроен этот мир, или убедить в чём-то кого-то, кроме самого себя.       – Стал крепче, – прокомментировала Миккири со своего выступа. Её нос дёрнулся, будто она учуяла изменение в моей ауре, как животное чует перемену ветра.       – А ты как поняла? – спросил я, сгибая и разгибая пальцы, привыкая к новой лёгкости в движениях.       – Вижу, – пожала она плечами. – Как тяжёлую штору приподняли. Стало… чётче. Раньше ты двигался как человек в воде. Теперь — как человек в густом киселе. Всё ещё смешно, но уже менее.       – Опять комплименты, – вздохнул я. – Моё эго сегодня явно получает нездоровую дозу пинков под видом лести. Ладно, мадемуазель натуралист. Куда дальше? В какой аквариум ты поместишь нас для следующего эксперимента?       Она указала когтем вниз, в зияющий, почти вертикальный колодец, откуда тянуло ледяным, затхлым дыханием глубин.       – Туда. На самое дно. Туда, где я закончила тогда. Там… тихо и пусто. Но дорога к этой тишине будет весёлой.       В её голосе прозвучала та самая, детская жажда зрелища. Она хотела посмотреть, как мы будем пробиваться через самые отвратительные участки её старого пути. Это было развлечение.