Категорический Императив Абсурда

      Тишина после моего вопроса повисла гуще пещерного мрака. Миккири не двигалась, её пальцы всё ещё сжимали осколок сланца, как сжимали когда-то рукоять меча в предсмертной агонии под стенами Акры. Янтарные глаза, лишённые сейчас привычной ярости, смотрели куда-то внутрь, в тот хаотический архив её собственного существования, где всё было окрашено в цвет крови и отчаяния.       – Это глупо, – повторила она, но уже без прежней энергии. Было в её тоне что-то от усталости ребёнка, которого заставляют вспоминать таблицу умножения, когда за окном бушует буря. – Они не хотели, чтобы их запоминали. Как шёпот в бреду.       – Шёпот, – кивнул я, не отрывая от неё взгляда. – Но даже шёпот, повторённый тысячу раз, высекает борозду в камне. Просто начни. Сила. Какое число шептало тебе, когда ты разрывала хитин того «Короля Питонов»? Когда клинок входил в плоть, а в ушах стоял звон не от удара, а от этого… гула пустоты?       Она зажмурилась. Её уши дёрнулись, прижались к голове. Казалось, она не вспоминала, а прислушивалась — к эху, к отзвукам тысячелетней бойни, отдавшемуся в самой структуре её существа.       Остриё сланца дрогнуло и вонзилось в пыль рядом со словом «Сила». Оно не скользило, а именно вонзалось, будто она не писала, а вырезала врага. Цифры появились — угловатые, нервные, как шрамы.       572       Я замер. Мозг, этот вечный апологет логики и вероятностей, на секунду отказался обрабатывать информацию. Пятьсот семьдесят два… это не характеристика. Это географическая аномалия. Это уровень давления в центре газового гиганта. Для сравнения: элитный воин Утариса, от чьего удара можно было расколоть скалу, вряд ли имел Силу выше пятидесяти на пике формы. Сто — удел легендарных героев прошлой эры, полумифических существ. Пятьсот... Ладно-ладно, какие легенды и мифы? Я в них не разбираюсь. Тут простая математика и не более того. За каждый уровень перерожденный получает 5 свободных очков характеристик. Таким образом, тебе лишь 100 уровней надо для получения одной характеристики в районе 500-а, а ведь эта мышка не могла вывозить лишь на грубой силе…       Я молчал. [Тихая Убийца] молчала, но я чувствовал, как её аналитический модуль, тот самый, что спокойно считал вероятности нашей гибели, сейчас замер в тихом, цифровом аналоге ужаса.       Миккири, не глядя на меня, перевела взгляд на следующее слово «Ловкость». Остриё снова впилось в камень.       489       Чуть меньше, но ненамного. Почти пять сотен единиц Ловкости. Это означало скорость, с которой она могла двигаться — не как вспышка, а как сдвиг самой реальности. Рефлексы, позволяющие уворачиваться от чего угодно, если, конечно, она вообще считала нужным уворачиваться. Точность удара, превращающая косу в продолжение мысли.       Она уже входила в раж. Видимо, раз начав, решила дойти до конца. Её движения стали резче, почти агрессивными. Так мы подошли к графе «Выносливость».       Цифра, которую она вывела, заставила меня физически отшатнуться, причем не метафорически. Нога сама отступила на полшага, будто от жара, исходящего от этих знаков.       1134       Воздух перестал поступать в лёгкие. Тысяча. Более тысячи пунктов Выносливости. Это уже было не просто числом. Это был абсурд, возведённый в абсолют. Это означало, что её тело — этот стройный, покрытый алым мехом каркас — было прочнее адамантита, выносливее горного хребта. Оно могло игнорировать усталость, яды, болезни, перегрузки, которые превратили бы любого другого в кровавое месиво за микросекунду. Оно просто… существовало, с упрямством геологической формации. Это объясняло всё. Как она могла бесконечно сражаться в тех туннелях. Как выжила после раны, прикончившей её в другом мире. Она не выжила. Её выживание стало константой, аксиомой мироздания. “Не упади. Хоть не упади тут, в грязи” — эта детская, отчаянная мысль в момент смерти окаменела в закон, который её тело исполняло с религиозным фанатизмом.       Она уже писала дальше, с каким-то остервенением, будто выплёскивая наружу всю ту дьявольскую чепуху, что годами копилась в её сознании.       Интеллект: 87       Харизма: 42       Последние две цифры выглядели почти жалко на фоне предыдущих монстров. Всего-то восемьдесят семь. Немного выше среднего дроу-мага. Сорок два — уровень угрюмого отшельника, которого сторонятся в таверне. И в этом была своя, извращённая логика. Её сила росла не из познания, не из обаяния. Она росла из простого, животного, абсолютизированного хотения. «Жажда всего». Интеллекту там было не место. Только воля. Только ярость. Только пустота, требующая наполнения.       Я стоял и смотрел на эти пять цифр, высеченных на камне нашей временной стоянки. Они горели в полумраке пещеры бездымным огнём откровения. Передо мной лежала не статистика. Передо мной лежала картография кошмара.       – Вот, – прошипела Миккири, отбрасывая камень. Он, звякнув, покатился в темноту. – Вся твоя бесовская арифметика. Доволен?       Я не ответил… не мог ответить. Я производил расчёты, и каждый из них был ледяной иглой в основание черепа.       По канонам Системы, о которых я успел нахвататься из обрывков разговоров и собственных наблюдений, игрок, достигший сотого уровня — вершины, о которой большинство лишь грезит, — имел в распоряжении порядка пятисот-шестисот свободных очков характеристик. Это без учёта артефактов, благословений, врождённых талантов. Пятьсот-шестьсот очков, чтобы распределить их на всё. И это считалось силой, способной в одиночку менять ландшафты, бросать вызов малым богам.       А у неё… У неё только в Силе и Ловкости было около пятисот. Выносливость, эта одинокая тысяча, вообще выпадала из любой шкалы. По чистой, сырой, необузданной мощи её физическая оболочка, её первый уровень, превосходила теоретический максимум существа сотого уровня в несколько раз.       Это было как обнаружить, что твой спутник — тихоходка, которая случайно эволюционировала в звездолёт, сохранив при этом размеры и простоту тихоходки. Внешняя форма обманчива. Внутри — законы физики, написанные заново.       – Доволен? – повторила она, и в её голосе прозвучала тревога. Она уловила моё молчание, мою окаменелость.              – О, более чем, – наконец выдавил я. Голос звучал чужим, плоским. – Я восхищён и потрясён. Я чувствую себя натуралистом, который, надеясь найти новый вид жука, внезапно обнаружил у себя под ногами спящего дракона, причём дракона, чьи размеры переопределяют само понятие «дракон». Это переворачивает все мои скромные представления о балансе мироздания с ног на голову, завязывает их бантиком и топит в ледяной воде метафизического абсурда.       Она нахмурилась, не понимая половины слов, но уловив суть.       – Я же говорила, это ересь. Бесполезные цифры.       – Бесполезные? – я засмеялся. Звук вышел сухим, как треск сломанной кости. – Дорогая мадемуазель де Сен-Жермен, это не цифры. Это приговор всему. Видишь эту тысячу? – Я ткнул пальцем в «1134». – Это не твоя выносливость. Это памятник твоему упрямству. Это каменная скрижаль, на которой высечено: «Я не упаду». И ты не упала. Ты вбила это в себя и стала не падающим телом, а самой силой тяжести, прикованной к одной идее.       Я начал медленно ходить по площадке, крылья за спиной нервно вздрагивали, будто чувствуя исходящую от цифр угрозу.       – Игроки, те, что качают уровни, убивают монстров, выполняют квесты… они копят очки, как скупые рыцари. Они вкладывают их, становятся сильнее, быстрее, выносливее. Это экономика. Это рынок. А ты… – я остановился перед ней. – Ты не участвовала в рынке. Ты объявила ему бойкот. Ты просто была. И твоё «бытие» в той норе, в том чистилище, которое ты себе выдумала, было настолько концентрированным, настолько насыщенным чистым, неразбавленным актом воли, что Система — эта великая бухгалтерша — просто сдалась. Она не стала начислять тебе уровни. Она просто записывала твоё существование в столбик, день за днём, век за веком. И в итоге этот столбик… пробил дно таблицы и ушёл в бесконечность.       Она смотрела на меня, и в её глазах впервые за всё наше знакомство промелькнуло не недоумение, а что-то вроде… интереса. Глубинного, не связанного с жаждой крови. Интереса к тому, как устроен мир, частью которого она стала, сама того не ведая.       – Значит, я сильная? – спросила она просто.       Это был вопрос ребёнка. Вопрос, от которого стало ещё страшнее.       – Сильная? – я повторил. – Нет. Сила — это свойство, которое можно измерить, сравнить. Ты… ты явление. Ты — живое доказательство теоремы о том, что если субъективный ад длится достаточно долго, он начинает искривлять объективную реальность вокруг себя. Ты не сильная. Ты — непреложный факт, как земное притяжение или скорость света. Только в твоём случае этот факт имеет алую шкурку, косу и вечную обиду на мироздание.       Я опустился на корточки перед цифрами, как перед кратером от падения метеорита.       – Но есть один нюанс, – сказал я тихо, почти шёпотом, будто боялся, что цифры услышат. – Всё это… это потенциал. Спящий вулкан. Твой крест. – Я поднял на неё взгляд. – Ты помнишь, что он делает? Он накапливает твой опыт, воплощая банк первозданной мощи. В нем лежит двести сорок пять невостребованных уровней. Двести сорок пять, Миккири. Если ты… если ты захочешь, если ты просто прикоснёшься к нему с мыслью… они станут твоими.       Я сделал паузу, давая ей и самому себе осознать вес этих слов.       – Представь. Всё, что ты есть сейчас, умноженное… нет, возведённое в степень. Каждая твоя характеристика, каждая твоя «цифра», взлетит до небес, которые ты, кстати, никогда не видела. Ты станешь не просто фактом. Ты станешь… катастрофой, которая переписывает карты. Тысяча выносливости? Она может стать двумя, тремя тысячами. Сила, способная разорвать мир как гнилую ткань. Скорость, при которой время будет за тобой плестись, как хромой старик. И всё это — подчинённое одной простой, детской идее: «Если я не могу жить, то всё вокруг должно чувствовать эту боль».       В пещере стало тихо. Даже шум подземной реки внизу казался приглушённым, подавленным тяжестью открывшейся истины.       – Я не хочу твоих уровней, – отрезала она, но без прежней злобы. Скорее, с оттенком суеверного страха. – Это… неправильно. Это не путь искупления. Это было бы… как украсть у Бога.       – У Бога? – я горько усмехнулся. – Или у той силы, что подсунула тебе эту игрушку? Неважно. Важно то, что эта возможность есть. Она висит на твоей шее, холодным железным грузом. И теперь я знаю это. И от этого знания в моей душе, и без того не самом солнечном уголке мироздания, поселился новый, ледяной жилец — страх.       Я встал.       – Страх не перед тобой. Ты, в своей нынешней ипостаси, предсказуема. Ты — буря, но буря с одним вектором. Я боюсь момента, когда в этой буре проснётся любопытство. Или скука. Или… простая необходимость. И палец, сжимающий рукоять креста, дрогнет. Что тогда, мадемуазель де Сен-Жермен? Куда тогда повернёт твой крестовый поход? И останется ли от этого мира что-то, кроме эха твоей жажды?       Она ничего не ответила. Она смотрела на свои лапы, потом на косу, лежащую рядом. Её собственная природа, облечённая в холодные цифры, предстала перед ней в новом, чудовищно-абстрактном свете. Она была оружием, которое не знало своей убойной силы. И теперь это знание появилось — не у неё, а у того, кто был назначен её спутником.       – Ты говоришь, как проповедник на похоронах, – наконец сказала она, и в её голосе прозвучала знакомая, сварливая нота. – Всё «страх», «катастрофа», «конец». Я не хочу концов. Я хочу… – она запнулась, искажая слово. – Движения. Ты сам сказал.       – Движения, – кивнул я, чувствуя, как чёрный, циничный оптимизм по капле возвращается в меня, отступая перед ледяным ужасом. – Да. Так давай двигаться. Пока ты не передумала. Пока мои нервы, и без того напоминающие расстроенные струны на гитаре декадента, окончательно не лопнули от осознания того, что я таскаю за собой карманный апокалипсис в образе обиженной средневековой дворянки.       Я развернулся и сделал шаг в темноту ведущего дальше туннеля. За спиной услышал мягкий звук — она подняла косу. И шорох шагов [Тихой Убийцы], которая, я не сомневался, уже занесла эти цифры в свой внутренний архив с пометкой «Фактор Риска: Абсолютный. План действий: Наблюдение. Рекомендация: Молиться (эффективность не гарантирована)».       Мы шли. Цифры, оставшиеся на камне, медленно поглощала пыль и мрак. Но они уже были высечены не только там. Они горели теперь в моём сознании. 572. 489. 1134.       Это был ключ к пониманию всего. Её сила была не наградой. Она была побочным продуктом. Отходами от бесконечного процесса производства одного-единственного товара — её существования в аду. Её уровни не были потрачены. Они были заморожены, законсервированы в железе креста.       И я, Рене, бывший житель мира, где самым страшным оружием была скука, а самой большой тайной — квантовая запутанность, теперь вёл под руку ходячий парадокс. Существо, чья мощь была рождена не амбицией, а отчаянием, не жаждой власти, а жаждой просто быть.       Философы моего прошлого мира спорили, может ли боль быть субстанцией. Может ли страдание иметь массу. Теперь у меня был ответ. Да. Может. Идёт прямо за мной, похрустывает суставами и время от времени бросает на мою спину задумчивый, янтарный взгляд.       — "Бог мой", — подумал я, цепляясь взглядом за слабый свет биолюминесцентного гриба впереди. Я попал не в фэнтези. Я попал в трактат по экзистенциальной физике, где главной элементарной частицей была Обида, а силой, скрепляющей мироздание, — Вечная Недовольная Кротость.       Осталось только не споткнуться. И надеяться, что этот тихий ужас, поселившийся у меня в груди, так и останется тихим. Потому что если он когда-нибудь решит обрести голос, то этим голосом будет тихий, хриплый шёпот: “Если я не могу жить...”       И тогда, боюсь, даже мои новые крылья не спасут меня. От самого себя. От осознания того, что я, возможно, стал смотрителем при спящем боге, который даже не знает, что он — бог. А смотрители, как известно из истории, всегда кончают плохо. Их либо съедает их же подопечный, либо они сходят с ума от одиночества и величия открывшейся им бездны.       Мы шли, и в такт шагам во мне выкристаллизовывалось новое, негласное табу. Заклятие, начертанное прямо на стенах души. Оно родилось из цифр, из этого леденящего откровения, и звучало с пугающей простотой.       Никогда не пытаться управлять ею. Никогда не дергать поводок. Никогда не указывать ей, куда и зачем двигаться, как дрессировщик – цирковому зверю. Потому что она – не зверь. Она – стихия, заключённая в причудливую, обидчивую форму. И любая попытка надавить, сманипулировать, использовать её как простой инструмент будет актом самоубийства, растянутым на несколько мгновений – ровно столько, сколько понадобится её сознанию, чтобы осознать покушение на свою единственную святыню: свободу действия, дарованную ей новой легендой.       Моя роль отныне была иной. Не поводырь, ведущий слепого гиганта. И не командир, отдающий приказы живой катастрофе. Моя роль – смотритель при спящем вулкане. Философ, нашептывающий лаве старые истории о долге и искуплении. Напоминатель.       Я буду осторожно направлять её жажду, подсовывая ей цели, достойные её ярости. Я буду бережно поливать те чахлые ростки любопытства, что пробились в её сознании после столетий мрака. Я буду, как тот самый дьявол-искуситель, но искушающий не грехом, а… движением. Опытом. Новыми красками в её кровавой палитре. Я буду говорить о «контракте», о «пути», о «Великом Бардо» – о любых абстракциях, которые заставят её смотреть вперед, а не вглубь себя, в ту черную дыру голода.       Потому что если она когда-нибудь взглянет туда всерьез – и увидит там не боль, а возможность… Если она соединит свою детскую, вселенскую обиду с осознанием абсолютной, божественной мощи, дремавшей в железном кресте на её груди… Тогда игра закончится для всех.       Она стерла бы меня с лица этого и без того нелепого мироздания быстрее, чем я успел бы понять, что совершил ошибку. Быстрее, чем нервный импульс успел бы добежать от мозга до губ, чтобы выкрикнуть покаяние. Она стала бы той самой силой, что переписывает реальность, и первым кляксой на новой карте стал бы я – ничтожная пылинка, дерзнувшая подумать, что может управлять геологическим процессом.       Нет. Никогда.       Я буду Эпикуром при тиране, стараясь отвлечь его гнев на внешних врагов вином бесконечной борьбы и яствами новых земель. Я буду Зеноном, доказывающим разгневанному Ахиллу, что догнать черепаху – скучно, а вот проложить новый путь – достойно героя. Я буду тем, кто подбрасывает в топку её вечного двигателя уголь осмысленного выбора. Пусть иллюзорного. Пусть навязанного мной же. Лишь бы пламя горело ровно и направленно.       И если для этого мне придется стать придворным шутом при дворе Вечной Недовольной Кротки, живым громоотводом для её капризов и интерпретатором её смутных порывов – что ж. Это все еще лучше, чем быть первой строчкой в некрологе целой реальности. Шут, как известно из истории, часто переживает короля. Особенно если король – это ходячее воплощение детской истерики, наделенной силой разрывать материю.       Я посмотрел на её спину, чуть впереди меня. На лёгкие, почти танцующие движения, за которыми скрывалась мощь, способная, наверное, одним неловким движением обрушить свод этой пещеры. На острый конец косы, чертивший в воздухе невидимые, жаждущие узоры.       – "Хорошо, – подумал я, и мысль эта была тихой, твёрдой и окончательной. – Буду твоим Вергилием в этом самодельном аду, мадемуазель де Сен-Жермен. Но учти: я веду тебя не к свету. Я веду тебя от тьмы внутри тебя самой. И это, пожалуй, самый сложный квест из всех, что могла придумать эта издевательская Баронесса Бурь. Надеюсь, Зефира оценит мои труды по достоинству. Или, на худой конец, просто не сотрёт меня за недостаточную почтительность к её самому чудовищному и самому хрупкому творению”.       И с этой горькой и ясной, как последний глоток абсента перед падением в пропасть, мыслью я шагнул за ней в темноту, уже зная своё место в новом, абсурдном порядке вещей. Место советчика при боге, который не ведает, что он — бог. Место, опасное, унизительное и единственно возможное для того, кто хочет выжить, ведя за руку само олицетворение Конца.