Категорический Императив Абсурда

      Тишина после музыки — особая порода тишины. Она вовсе не была пустой, как могло показаться на первый взгляд. Она была плотно набита эхом только что отзвучавших аккордов, призрачным отпечатком движения в неподвижном воздухе, теплом пятном там, где секунду назад была чья-то ладонь. Я стоял, опершись о прохладную, почти живую поверхность каменного стола, и позволял этому эху догорать в нервных окончаниях. Крылья за спиной, уставшие от непривычной работы — этого странного, плавного развертывания в такт мелодии, — мягко опустились, касаясь пола черными кончиками, будто две тени, решившие отдохнуть от своего хозяина.       Миккири устроилась на своем месте, откровенно и с видимым облегчением вернувшись к ковырянию в тарелке. Но теперь ее движения, даже эти простые и грубые, несли в себе отголосок недавнего ритма. Не плавность, нет — скорее, осознанность. Как если бы дикий зверь, разгрызая кость, вдруг задумался о геометрии своего укуса. Ее взгляд, скользнувший по мне, был лишен привычного раздражения. В нем витало вопросительное недоумение, почти что задумчивость. Она что-то пробовала на вкус — новое ощущение, и, кажется, оно ей не было противно и даже пришлось по вкусу.       Я выдохнул, сбрасывая с себя остатки того странного, почти театрального напряжения, что возникает между двумя телами, говорящими на языке, для которого нет слов. Тело помнило тепло ее ладони, упругость спины под моей рукой — не тупую, крепостную мощь, а именно живую упругость мышц, отзывающихся на намек, на давление. Ум, этот вечный мельник, уже молол это переживание в муку для будущих философем: о доверии как о прыжке в пропасть без страха падения, о красоте как о временном перемирии с хаосом.       Мой взгляд упал на третью фигуру за нашим столом. [Тихая Убийца] сидела в своей вечной, безупречной позе — спина прямая, руки сложены на коленях, взгляд, лишенный мимолетных огней, неподвижно устремлен в пространство, где, я подозреваю, проносились столбцы данных, диаграммы углов атаки и статистические модели нашего только что завершившегося «упражнения» в социальном взаимодействии. Она была островком абсолютного, нечеловеческого порядка в этом море мягких светов и переливчатых звуков. Монах в келье цифр и вероятностей.       И мне внезапно, с силой, стало ее жаль. Не в смысле снисхождения. Скорее, как жалеют одинокого гения, добровольно заточившего себя в лаборатории, где он разбирает на атомы радугу, так и не подняв головы, чтобы увидеть ее целиком.       Я опустился на свое место, и стул тихо вздохнул. Долил себе в кубок остатки темного нектара, но не для опьянения — для ритуала, для создания точки отсчета.       — Скажите, коллега, — начал я, и голос мой прозвучал чуть хриплее обычного после долгого молчания и танца. — Ваши алгоритмы, столь искусно просчитывающие траекторию лезвия и вероятность нашего коллективного разрыва на кусочки в следующей пещере… они когда-нибудь вводят в уравнение переменную «ξ»?       Она медленно повернула ко мне голову. Ее глаза, эти линзы из отполированного обсидиана, зафиксировали меня с нейтральной точностью камеры-обскуры.       — Переменная «кси» не является стандартным математическим обозначением в моих базовых протоколах. Уточните параметры.       — Параметры размыты, как контуры сновидения на утреннем солнце, — сказал я, вращая кубок в руках, наблюдая, как свет грибных ламп дробится в густой жидкости. — Давайте назовем ее «переменной бесполезного наслаждения». Или, если угодно, «коэффициентом иррациональной радости бытия». Шепот, который говорит: «Это движение, этот жест, этот глоток воздуха — самодостаточны. Они не ведут к цели. Они и есть цель».       Она слегка наклонила голову, и в этом движении была вся ее суть — механизм обработки нестандартного запроса.       — Вы описываете эндорфиновую или дофаминовую реакцию на успешное действие. Биохимический субстрат закрепления полезного опыта. В контексте танца — положительное подкрепление за успешную синхронизацию с ритмом и партнером, что снижает вероятность социального конфликта и…       — Нет-нет-нет, — перебил я, качая головой и чувствуя, как рождается одна из тех горьких, сложных улыбок, что являются моим фамильным гербом. — Вы сводите симфонию к вибрациям струн, закат — к длине волны. Я говорю вовсе не о биохимическом эхе, а о самой ноте, о том, что заставляет кота гоняться за солнечным зайчиком, зная, что не поймает. Что заставляло Архимеда бегать голым по Сиракузам не после открытия закона, а во время его озарения. Мгновенный, чистый, самозабвенный восторг от самого процесса. От щелчка, когда разрозненные фрагменты пазла вдруг, с тихим божественным звуком, складываются в картину.       Я сделал паузу, давая ей просеять мои слова через сито логики.       — Вы, насколько я понимаю, находите… удовлетворение в анализе. В том, чтобы вскрыть неведомое, как ту тварь в туннеле, и выложить его внутренности на стол логики, дав имена каждому мускулу и нервному узлу. Вам нравится понимать. Но скажите, в тот миг, когда последняя непонятность обретает объяснение, и система ваших вычислений обретает завершенность… что вы чувствуете? Только ли холодное удовлетворение от выполненной задачи? Или там, в самой сердцевине, есть крошечная, яркая вспышка чего-то иного? Непрактичного, бесполезного, просто… радости от того, что получилось.       [Тихая Убийца] замерла. Не так, как замирает перед прыжком. А так, как замирает сложный механизм, когда в него вводят новую, непроверенную команду. Ее взгляд, всегда такой целенаправленный, расфокусировался, устремившись вглубь себя.       — Радость — неэффективна, — наконец произнесла она, но в ее голосе не было прежней железной уверенности. Было что-то вроде… осторожного размышления вслух. — Она не повышает шансы на выживание. Она отвлекает ресурсы процессора.       — Смерть, в конечном счете, тоже эффективна и неизбежна, — парировал я. — Но мы, иррациональные твари, почему-то предпочитаем оттягивать ее наступление, украшая промежуток совершенно бесполезными вещами: музыкой, которая не кормит, танцами, которые не строят укреплений, разговорами о бессмысленных абстракциях. Почему? Потому что в этом промежутке, в этом движении — пусть даже по кругу, пусть даже в сторону от условного «прогресса» — мы иногда ловим тот самый щелчок. Мгновение, когда все тяжелое, нелепое, болезненное бытие вдруг кажется… оправданным. Не из-за великой цели в конце пути. А из-за качества самого шага. Из-за того, что в этот миг ты не хочешь быть нигде, кроме как здесь, делать ничего, кроме того, что делаешь.       Она смотрела на меня, и я впервые видел, как в ее глазах, этих зеркалах холодного разума, происходит настоящая, глубокая работа. Это было осмысление, а не тупой расчет переменных мироздания.       — Вы предлагаете ввести в алгоритм целеполагания эстетическую и гедонистическую составляющие, — сказала она. — Придать ценность не только результату, но и процессу, даже если процесс неоптимален с точки зрения конечной эффективности.       — Я предлагаю рассмотреть гипотезу, — мягко поправил я, — о том, что счастье — это и есть тот самый оптимальный процесс. Не состояние, к которому приходят. А способ идти. Да это дикий, нелогичный, и зачастую абсурдный способ. Кот, гоняющийся за солнечным зайчиком, счастлив. Архимед, выкрикивающий «Эврика!» — счастлив. Человек, танцующий с демоном в свете подземных грибов… — я бросил взгляд на Миккири, которая теперь, кажется, прислушивалась к нашему разговору, хоть и делала вид, что нет, — …возможно, тоже на краю какого-то своего, чудовищного счастья, потому что он движется, и в этом движении — жизнь. А в жизни, вопреки всем учебникам логики, иногда проскакивает эта дикая, ничем не обеспеченная радость.       Она снова замолчала, но в этот раз надолго. Ее пальцы, лежавшие на коленях, слегка пошевелились, будто проигрывая невидимую клавиатуру.       — Для меня, — начала она медленно, подбирая слова как археолог — хрупкие артефакты, — самым близким аналогом вашей переменной «ξ»… является момент преодоления информационного парадокса. Когда данные противоречат друг другу, и никакая существующая модель не может их вместить. Из-за этого формируется напряжение, которую позволяет рассеять какой-то — инсайт, что дает возможность для создания новой, более элегантной модели. — Она подняла на меня взгляд, и в нем, в этих бездонных черных глазах, мелькнула искра. Та самая, о которой я говорил. — Этот момент… он не имеет тактической ценности. Но его качество… отличается. Это… чистый акт понимания, тот самый щелчок.       Я почувствовал, как во мне распускается тихая, горькая победа. Нет, это был не триумф, а скорее облегчение. Все же передо мной находится личность, а не высокоразвитый интеллект с огромной вычислительной мощностью.       — Вот видите, — прошептал я. — Вы только что описали счастье ученого. Бесполезное, самодовлеющее, иррациональное счастье от того, что мир, даже ненадолго, уложился в красивую формулу в вашей голове. Вы испытываете его. Просто никогда не называли его именем. Вы боитесь, что имя разрушит суть.       — Возможно, — согласилась она, и это было почти чудом. — Но если счастье — это процесс… то его нельзя достичь. Только мгновенно испытывать, и оно ничего не гарантирует на следующем шаге.       — Ровным счетом ничего, — кивнул я. — Ведь оно не является вашей наградой, а лишь побочный эффект. Как свет, испускаемый химической реакцией. Вы не можете есть свет. Но без него все погружается во тьму. Ваша «элегантная модель» — это ваш свет. Танец — мой. Ее… — я едва заметно мотнул головой в сторону алой фигуры, — ее ярость и есть ее адское, исковерканное пламя. Но пламя все равно греет и светит. Даже если оно освещает лишь очередную груду трупов.       Мы сидели в молчании, которое теперь было наполнено тихим гулом открывшихся дверей в самых неожиданных чертогах разума. [Тихая Убийца] смотрела на свои руки, как будто впервые видя в них не только инструмент смерти, но и орган, способный, гипотетически, ощутить тот самый «щелчок».       — Интересная гипотеза, — произнесла она наконец. — Она требует дальнейшего изучения эмпирическим путем.       — Все лучшее в нашей жалкой, прекрасной жизни требует эмпирического изучения, — сказал я, поднимая кубок в немом тосте. — За бесполезные щелчки. За элегантные модели. За движение, которое само себе награда.       Я отпил. Нектар был все тем же, но казался чуть слаще. Возможно, оттого, что пил я его теперь, осознавая: даже в самом расчетливом, самом холодном разуме тлеет уголек того самого, необъяснимого, человеческого огня. И этот огонь, возможно, куда важнее всех уровней и характеристик. Потому что он — единственное, что отличает существование от бытия. И, черт возьми, это стоило того, чтобы зажечь сигарету от этого огня, даже если мир вокруг состоит из одного сплошного порохового погреба.       — А я получаю свой щелчок не только в бою, — раздался голос, перерубающий тишину как коса — грубый, прямой и лишенный всяких философских полутонов.       Мы оба повернулись к Миккири. Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди, и смотрела на нас с выражением, в котором читалось презрение ко всей этой возне с абстракциями. Но в глубине ее янтарных глаз светилась та самая, только что открытая для нее самой искра — интерес.       — От хорошего вина, — продолжила она, ткнув когтем в свой пустой кубок. — От удачного удара, который рассекает броню, воздух и надежды врага пополам. От… этого вашего танца, и от секса, конечно. Это тоже движение. И там свой… щелчок есть.       Воздух в нашей нише сгустился, став внезапно очень тесным. [Тихая Убийца] замерла, ее процессор, без сомнения, столкнулся с задачей, не предусмотренной протоколами вежливости. Я же почувствовал, как по моему лицу расползается медленная, неизбежная улыбка, но на сей раз не горькая, а удивленно-циничная.       — Позвольте поинтересоваться, мадемуазель де Сен-Жермен, — произнес я с преувеличенной учтивостью, — когда в последний раз ваш… щелчок… сопровождался этим конкретным видом движения?       Она посмотрела на меня. Просто посмотрела. В ее взгляде не было ни смущения, ни злобы. Был лишь плоский, невероятно плотный слой такого ледяного, такого абсолютного «очень-очень-давно», что его можно было бы резать на плиты и строить из них крепостные стены. Взгляд, говорящий, что последний раз это было, возможно, когда на поверхности Земли еще не начали строить готические соборы, а ее личный ад был лишь в проекте.       Я искренне и громко рассмеялся, чувствуя, как этот смех вырывается из какой-то глубины, где клубится абсурд всего нашего положения. Я смеялся над ходячим апокалипсисом, внезапно заговорившим о телесных утехах. Над собой — философе, которого только что настигла столь приземленная интерпретация его высоких материй.       — Не смейся, пылинка, — ее голос не повысился, но в нем зазвучала сталь, знакомая по туннелям. — Ты тут толкуешь о процессе, о движении, о качестве шага. Отлично. Мой следующий шаг будет таким.       Она властно и неспешно, как госпожа, принимающая решение, встала. Ее тень, отброшенная светом грибов, накрыла меня целиком.       — Ты только что был неплохим партнером в одном виде движения, — заявила она, и в ее тоне прозвучала непоколебимая, детская логика. — Значит, будешь партнером и в другом для эксперимента, чтобы проверить гипотезу.       Ледяная волна хлынула от пяток к макушке, мгновенно смывая остатки смеха и философского удовлетворения. Мой мозг, этот верный апологет саморазрушения, мгновенно и с пугающей четкостью вывел на внутренний экран циферблат: 1134. Тысяча сто тридцать четыре пункта Выносливости. Это целая геологическая эпоха. Это вечность, обернутая в алый мех и мышечную ткань. Если в бою она могла рубить сутки напролет, то в… другом деле… Рене, подумал я с леденящим ужасом, ты не продержешься и пяти минут. Ты будешь как травинка перед оползнем. Как свеча перед извержением вулкана. Ты умрешь ло счастья. От щелчка, который окажется слишком громким для твоего смертного нутра.       — Мадемуазель, позвольте возразить! — выдавил я, отодвигаясь и чувствуя, как спинка стула упирается мне в лопатки. — Здесь есть нюанс! Грандиозный, он же фатальный, нюанс! Разница в… в метаболических и, скажем так, силовых потенциалах! Это все равно что пригласить Сизифа не катить камень, а… танцевать с самим Титаном, его породившим! Результат предсказуем и печален! Я ценный, хоть и циничный, ресурс! Мой мозг еще может пригодиться для навигации!       — Твой мозг сейчас мне не нужен, — отрезала она, и в ее голосе прозвучала та самая, знакомая, не терпящая возражений нота. Но теперь в ней была решимость. Азарт первооткрывателя. Она шагнула вперед, и ее рука — та самая, что только что лежала в моей с такой осторожной, почти невесомой силой — протянулась ко мне для захвата.       — Миккири, подумай о последствиях! Это же… это нерационально!       — Ты сам сказал — счастье иррационально. Просто молчи и иди.       Она не стала слушать дальнейших доводов. Ее пальцы обхватили мое запястье с такой же легкостью, с какой я брал в руки кубок. Но в этой легкости таилась мощь, способная переломить стальную балку. Я вскочил, инстинктивно попытался вырваться — тщетно. Это было как пытаться сдвинуть с места горный хребет легким толчком плеча.       — [Тихая Убийца]! — бросил я последний, отчаянный взгляд на нашего молчаливого компаньона. — Протоколы! Анализ рисков! Помогите!       Ассасин повернула голову, ее взгляд скользнул с моей панической физиономии на решительное лицо Миккири, затем на ее руку, сжимающую мое запястье. В ее глазах мелькнули холодные искры — тот самый «щелчок» сбора данных.       — Ситуация выходит за рамки стандартных боевых или социальных протоколов, — констатировала она бесстрастно. — Однако представляет уникальный исследовательский интерес. Наблюдение за взаимодействием двух разноуровневых биологических систем в контексте неигровой, репродуктивно-гедонистической активности может дать данные, недостижимые в лабораторных условиях. Рекомендую соблюдать осторожность, Рене. И… собирать эмпирический материал.       Это было предательство. Предательство, облеченное в безупречную логику науки. Я открыл рот, чтобы излить поток сарказма, но Миккири уже тащила меня за собой, как ребенка, уставшего от прогулки. Я семенил рядом, мои крылья волочились по полу в беспомощном замешательстве.       — Подожди! Мы можем обсудить! Есть же теория! Поэзия! Возвышенные чувства!       — Чувства будут потом. Сначала движение.       Мы миновали террасу, вышли на спиралевидную улицу, залитую мягким светом. Прохожие — дроу, морлоки, теневичи — расступались, смотря на нас с вежливым, ничуть не удивленным интересом. Видимо, в Стигии видели и не такое. Я ловил их взгляды, пытаясь излучить немой крик о помощи, но встречал лишь одобрительные кивки и улыбки.       «Молодцы, — словно говорили их лица. — Жизнь продолжается. Радуйтесь».       И вот она, наша временная обитель — дверь, вырезанная в теле светящегося гриба. Миккири, не выпуская моей руки, толкнула ее плечом. Дверь поддалась с тихим скрипом.       Темнота внутри была мягкой, пахнущей древесной пылью и сладковатым ароматом грибницы. И только когда дверь захлопнулась, отсекая последние огни города, до меня наконец дошла вся глубина, весь ужас и весь несусветный комизм ситуации.       Я, Рене, философ-попаданец с крыльями метафизической скорби, стоял в темной комнате с живым оружием массового уничтожения, которое только что открыло для себя концепцию счастья и решило испытать ее на мне в самом что ни на есть примитивном, телесном ключе. Моя роль «смотрителя при спящем вулкане» внезапно обрела новое, кошмарно-буквальное измерение.       Она отпустила мое запястье. В темноте я слышал лишь ее ровное дыхание и видел смутные очертания ее фигуры, чуть более темные, чем окружающий мрак.       — Ну? — раздался ее голос, низкий и без тени сомнения. — Ты же хотел, чтобы я нашла свой щелчок в чем-то, кроме рубки. Вот я и нашла. Показывай, как дальше двигаться.       Я глубоко вздохнул, чувствуя, как смесь паники, абсурда и какого-то дикого, запретного любопытства бурлит у меня внутри. Бог мой, подумал я. Я действительно попал в трактат по экзистенциальной физике. И следующая глава, судя по всему, будет посвящена практическому применению теории катастроф в крайне сжатые временные промежутки.       — «Ну что ж, Вергилий, — едко заметил я сам себе. — Вел ты Данте через ад, чтобы узреть муки грешников. А тебе выпало вести его через… это. Надеюсь, Зефира оценит твой подвиг. Или, на худой конец, выдаст посмертную индульгенцию за смерть при исполнении циничного долга».       В темноте, под пристальным взглядом янтарных глаз, в которых уже разгорался огонь нового, неутолимого любопытства, мне оставалось только одно: постараться не забыть все теории Аристотеля, Овидия и Казановы разом. И молиться, чтобы моя выносливости, жалкие тридцать с чем-то пунктов, выдержали хотя бы первый акт этого безумного эксперимента.