Категорический Императив Абсурда

      Сознание вернулось ко мне, как медленное, мучительное всплытие со дна глубокого и илистого колодца, где вода была густой от боли. Я не открыл глаза — они открылись сами, будто веки были некими независимыми, предательски тяжёлыми заслонами, откинутыми неведомой силой. Первым пришло осознание тела. Вернее, его отсутствия. Была некая биомасса, распластанная на чём-то твёрдом, пронизанная тупой, всепроникающей ломотой. Каждая мышца, каждое сухожилие, каждый палец кричал отдельным, сдавленным голосом о перенапряжении, о неслыханной эксплуатации. Это был тихий, унизительный гул истощения. Как будто меня пропустили через жернова, а потом собрали по частям, не слишком заботясь о совпадении швов.       Я лежал на спине и смотрел в темноту грибного свода, слабо пульсирующую остаточным светом. Дыхание было тяжёлым, влажным. С трудом повернул голову — костяной скрежет в шее отозвался эхом в висках.       Она сидела на полу, прислонившись к стене, в трёх шагах от моего ложа. Сидела, поджав колени, обхватив их руками. Её алая шкурка в полумраке казалась тёмно-бордовой, почти чёрной. Силуэт её, обычно такой динамичный, готовый к взрывному движению, сейчас был собран, сосредоточен. Она смотрела в пространство перед собой, но не в пустоту. Её янтарные глаза, эти холодные диски, горели ровным, задумчивым светом. В них не было ни торжества, ни скуки, ни привычной ярости. Была странная, непривычная ясность. Она переваривала, осмысляла, как ребёнок, разглядывающий сложную игрушку после того, как разобрал её и кое-как собрал обратно, чувствуя и удовлетворение, и лёгкое недоумение.       И в этот миг, сквозь туман боли и унижения, меня пронзило.       Передо мной был настоящий, беспримесный дьявол. Не метафорический носитель зла, не падший ангел из трактатов. А именно дьявол во плоти. Сущность, чья природа настолько чужда, настолько подавляюще инакова, что даже акт, по идее, самый человечный, самый интимный, она превратила в… в упражнение. В экспериментальную проверку гипотезы. В бесконечный, изматывающий марафон по исследованию собственных, дремучих, как геологические пласты, ощущений. Для неё не существовало усталости партнёра, не существовало предела, за которым наслаждение превращается в пытку. Существовала только её жажда, её любопытство, её титаническая, чудовищная выносливость, позволявшая воспринимать мои жалкие попытки угнаться за ней как забавный, трогательный лепет младенца.       Я отвернулся, глядя в потолок, и горькая усмешка скривила мои пересохшие губы. О, ирония. Всю дорогу от Утариса, в тёмных углах сознания, когда страх притуплялся усталостью, у меня рождались глупые, сентиментальные фантазии. Не о великой миссии, не о спасении миров. О простом, пошлом человеческом жесте. Взять под крыло кого-то. Не этого ходячего армагеддона, не бездушный алгоритм в оболочке дроу. А кого-то… нового. Девчушку из свежего, неиспорченного призыва. Наивную, растерянную, с глазами, ещё не затянутыми плёнкой цинизма. Стать для неё Вергилием в этом аду, начав оберегать. Я бы мог объяснить ей суть мира, говоря о Прусте и Камю у костра под светом фосфоресцирующих грибов. И да, в этих фантазиях была и пошлая, банальная нота физического тепла. Одиночество, эта вечная спутница философа, грызла и меня. Мне тоже хотелось близости. Не как акта завоевания или обязанности. А как тихого пристанища, молчаливого понимания, простого человеческого касания в мире, состоящем из когтей и цифр.       И что же я получил вместо этого?       Две связи. Теперь у меня было две чудовищные, абсурдные связи.       Одна — с существом, для которого я — набор переменных, интересный кейс для изучения «переменной ξ», источник данных для её бесконечных, бесстрастных вычислений. Мы говорим на разных языках, но иногда, в редкие моменты, наши взгляды на мир — её цифровой и мой экзистенциальный — дают странную интерференцию, рождая нечто вроде понимания.       Другая — с самой природой неутолимой жажды, воплощённой в алой шкурке и янтарных глазах. С тем, кто может превратить акт интимной близости в испытание на выживание, в данж, по сравнению с которым все предыдущие пещеры кажутся уютными гостиными. И я был уверен, чертовски уверен, что даже в этом она сдерживалась. Что тысячи пунктов её выносливости были задействованы едва ли на десятую долю, иначе от меня осталось бы лишь влажное пятно философских сожалений на каменном полу.       И теперь я лежал, разбитый, и жалел. Жалел не о конкретных решениях, а о самой этой дорожке. О том первом шаге, когда я согласился быть пешкой в игре Зефиры. Лучше бы я сгнил в той камере в Утарисе. Лучше бы Валгор прикончил меня тогда, в первый же день. Любая быстрая, понятная смерть казалась теперь милосердным даром по сравнению с этой изощрённой, многослойной пыткой быть «проводником» и «смотрителем» при силах, перед которыми сам принцип человечности был смешон.       Затем холодная и ясная мысль прорезала этот самоедский туман: а был ли выбор?       Баронесса Бурь — страшное существо, что вплело свою волю в само полотно этого мира. Она продиктовала мне контакт с Миккири. Мне, жалкой пылинке, занесённой в её владения вихрем случая, не оставили выбора. «Веди её к Бардо» — это был приговор, озвученный с улыбкой. Ладно, она такого не говорила, однако явно предполагала. Теперь-то я понимаю ход её мыслей хоть чуточку… Мой путь был предопределён с момента, когда её взгляд упал на меня, а ложка на моей груди стала клеймом. Всё, что последовало — туннели, битвы, Стигий, этот ночной кошмар — было лишь развертыванием одной-единственной, изначальной данной: ты — привязь для урагана. И с этим я должен был смириться.       В этом осознании была странная, горькая свобода. Если выбора не было, то не было и моей вины. Я был не глупцом, согласившимся на сделку с дьяволом, а узником, прикованным к нему цепью. Это не облегчало боли в мышцах, но немного унимало боль в душе.       С другой стороны… циничный, вечно анализирующий червь в моем мозгу пошевелился. Разве не этого я хотел? Раскрыть её? Найти в ней не только разрушителя, но и… нечто иное? Ну что ж, поздравляю себя. Я добился откровения. Великое Алтарное Откровение Миккири де Сен-Жермен заключалось в том, что помимо косы, ярости и скуки, в её арсенале есть ещё один, невероятно энергозатратный для окружающих способ взаимодействия с миром. И этот способ её заинтересовал. Ура. Моя миссия по «очеловечиванию» ходячей катастрофы продвинулась ровно на один шаг в сторону, ведущую к моей неминуемой физической гибели.       Я застонал, пытаясь приподняться на локтях. Каждое движение было подобно восстанию раба под кнутом. В поле зрения, из тени у двери, возникла другая фигура. [Тихая Убийца] стояла, как статуя, её лицо было бесстрастным, но я поймал на себе её взгляд. В нём не было ни сочувствия, ни насмешки. Был лишь… интерес. Всепоглощающий, научный интерес. Она смотрела на меня как на уникальный биологический образец после сложнейшего стресс-теста. Я почти физически ощущал, как её внутренние процессоры анализируют мою позу, частоту дыхания, микротрещины в ауре отчаяния, составляя подробный отчёт: «Влияние контакта с Вознесённым Берсерком 1-го уровня на морфологию и психосоматику дроу без класса. Заключение: деградация с высокой вероятностью летального исхода при повторении эксперимента».       — Поздравляю, — хрипло выдавил я, адресуя это и ей, и сидящей у стены алой тени. — Гипотеза подтверждена. Переменная «кси» существует и имеет ярко выраженный экстернализирующий эффект, заключающийся в полном уничтожении экспериментатора. Надеюсь, данные были сочными.       Миккири повернула голову. Её взгляд встретился с моим. Я ждал усмешки, плоского замечания. Но её лицо оставалось серьёзным.       — Ты жив, — констатировала она, как наблюдение, слегка удивлённое.       — Временное и, уверен, досадное для статистики недоразумение, — пробормотал я, опускаясь обратно. — Надеюсь, следующий испытуемый окажется выносливее. Или, что более вероятно, у вас появится новый, неиссякаемый источник… эмпирического материала среди местной фауны.       Мысль, родившаяся от отчаяния, вдруг обрела чёткие, блестящие очертания.       Вот же решение. Простое, элегантное, в духе стоиков. Если её жажда движения, её потребность в «щелчке» столь всепоглощающи, нужно направить этот поток в естественное, подготовленное русло. В данжи, в бесконечные, кишащие тварями пещеры. Пусть удовлетворяет свои животные позывы при помощи крови, стали и ломающихся хитиновых панцирей. Это экологично. Это этично (по меркам данного ада). Это безопасно для меня. Она получит свой катарсис, мир избавится от пары-тройки лишних ужасов, а я сохраню остатки своего скелета и рассудка для более подходящих задач, вроде чтения нравоучений и саркастических комментариев.       Я почти ощутил вкус этого плана на губах. Горьковатый, но спасительный.       — Знаешь, мадемуазель, — сказал я, глядя в потолок. — Твоя энергия поражает. И, как всякий дар, она требует применения. Я думаю, мы незаслуженно обделяем вниманием местные подземные биомы. Их фауна явно страдает от избыточной популяции. И твоя коса… она явно скучает по осмысленной работе. Не думаешь ли ты, что наше следующее «упражнение» могло бы быть более… масштабным? Целенаправленным? Своего рода санитарным рейдом во славу баланса экосистемы?       Она прищурилась, ещё не понимая, но уже чувствуя подвох. Подвох, который был для неё обещанием нового действия.       — Говори прямее, пылинка.       — Говорю: вместо того чтобы… исследовать ограничения одного конкретного, хрупкого организма, — я кивнул на себя, — давай обратим твоё внимание на организмы менее ценные, но более многочисленные. Гильдия здесь, карты есть. Мы найдём самую глубокую, самую кишмя кишащую пещеру, и ты… разрядишься. Вполне себе по-берсеркски. А я буду наблюдать и делать пометки, как натуралист. — Я позволил голосу обрести лёгкий, язвительный оттенок. — Это же твой изначальный, чистый «щелчок», не так ли?       Она молчала, обдумывая. Её взгляд загорелся знакомым холодным огнём, но теперь в нём был интерес. Охота. Перспектива действия без сложных философских подтекстов и хрупких партнёров.       — Это… логично, — прозвучало из темноты, и в этих двух словах заключалось больше, чем просто согласие. Это было признание стратегии, одобрение плана, почти благодарность за то, что я указал направление для её неукротимой, бродящей в потемках энергии. В её голосе не было прежней плоской скуки — вибрировала оживлённая, хищная заинтересованность. Я почувствовал слабый, едва уловимый прилив чего-то вроде удовлетворения. План сработал. Катастрофу удалось, пусть и ценой моего почти полного физического уничтожения, канализировать. Перенаправить бурлящую лаву её сущности в предусмотренное природой (или архитекторами этой песочницы) русло.       — Рад, что ты видишь в этом резон, — пробормотал я, не открывая глаз. Голос всё ещё звучал как скрип ржавых петель. — Однако, дабы наблюдение было качественным, а пометки — разборчивыми, прошу предоставить наблюдателю… временную передышку. Некое мораторий на экзистенциальные и физические нагрузки. Иначе мои записи будут напоминать автограф утопающего на поверхности волны.       Рядом, у двери, послышалось почти неслышное движение. [Тихая Убийца] сместилась с места, её силуэт заслонил слабый свет из щели. Она наблюдала за Миккири, её взгляд, всегда такой аналитичный, теперь, казалось, сканировал не физические параметры, а нечто иное. Микроизменения в мимике, едва уловимый наклон головы, новый блеск в янтарных глазах — всё это фиксировалось и заносилось в невидимый протокол под названием «Влияние социального маневрирования на эмоциональный профиль Вознесённого Берсерка». Затем её внимание переключилось на меня. Она оценила степень моей деградации — дрожащие руки, прерывистое дыхание, общую ауру страдальца, выброшенного на берег после кораблекрушения. В её мире царила причинно-следственная связь, и сейчас перед ней был наглядный «эффект».       Без лишних слов, с той же бесстрастной эффективностью, с какой она вскрывала тварей в туннелях, она извлекла из складок своего облегающего костюма небольшой флакон. Стекло было тёмным, почти чёрным, но внутри поблёскивало густой, багровой субстанцией. Она протянула его мне.       — Стандартный регенеративный эликсир, концентрация повышенная, — её голос был сухим отчётом. — Компенсирует физическое истощение, ускоряет клеточный метаболизм, частично нивелирует последствия нервного перенапряжения. Побочные эффекты: кратковременная тахикардия, металлический привкус, возможны яркие, бессвязные образы в течение первых трёх минут после приёма. Рекомендуется к применению.       Я с трудом приподнял руку — она дрожала, как осиновый лист. Взять флакон оказалось подвигом, сравнимым с поднятием валуна. Я уставился на багровую жидкость. «Частично нивелирует последствия нервного перенапряжения». О, наивность науки. Какое зелье способно нивелировать осознание того, что ты был ландшафтом, полем боя для исследования демоном собственной пробудившейся чувственности? Это как пытаться вылечить ожог от плазменной горелки бальзамом из ромашки.       Но боль была конкретна, и тело требовало пощады. Поднеся флакон к губам, я почувствовал запах — сладковато-терпкий, с железной нотой, как будто пахло горячим песком и медью. Я осушил его одним глотком.       Эффект был не мгновенным, но ошеломляющим. Сначала — волна тошнотворного тепла, разлившегося от желудка к конечностям. Потом — резкий, болезненный толчок где-то в груди, та самая обещанная тахикардия, заставившая мир на секунду поплыть. Затем тело пронзили тысячи иголок — будто заснувшие конечности вдруг взбунтовались, заявив о своих правах на существование. Я застонал, чувствуя, как мышцы непроизвольно сокращаются, сухожилия натягиваются, а кости будто вправляются обратно в суставы со щелчками, которых на самом деле не было слышно. По венам побежал не огонь, а ледяная энергия, парадоксальным образом снимающая ломоту.       И пришли чёткие, как гравированные гравюры, образы. Я увидел поле, усыпанное осколками разноцветного стекла, которые звякали на ветру. Увидел себя самого, но с лицом, составленным из цитат Сартра и Камю, выбитых клинописью. Увидел Миккири — но не алую мышь, а гигантскую, пульсирующую тень, от которой расходились круги по поверхности чёрного озера, и каждый круг был падающей башней. «Частично нивелирует» — да, именно. Оно лечило тело, но обнажало душу, выставляя на показ весь её испуганный, измятый абсурд.       Через несколько минут буря внутри утихла. Металлический привкус на языке остался, но дрожь в руках прекратилась. Боль отступила до терпимого, знакомого фона, того самого, что сопровождал меня с первых дней в этом мире. Я сделал глубокий, на этот раз уже не хриплый, а почти ровный вдох. И медленно, с осторожностью человека, не уверенного в прочности только что склеенной вазы, поднялся на ноги.       Мир не закачался. Ноги держали. Это былая маленькая, но значимая победа.       Я посмотрел на своих спутниц. Миккири уже стояла, её коса была закинута на плечо, а во взгляде горело то самое «ожидание нового зрелища», знакомое по туннелям. [Тихая Убийца] наблюдала за моей реакцией на зелье с видом учёного, фиксирующего успешный эксперимент.       — Благодарю, — сказал я, и голос звучал уже почти нормально, лишь с лёгкой хрипотцой на последних тонах. — Теперь, когда инструмент наблюдения более-менее исправен, можем приступать к процедуре. В гильдию, мадемуазель. Поищем для тебя достойное… развлечение.       Дорога до гильдейского зала прошла в почти полном молчании, но молчание это было разным. Миккири шла впереди, её походка была той самой уверенной поступью хозяина, возвращающегося в свои владения. Стигий с его текучей красотой теперь вызывал у неё плохо скрытое презрение — это была не её стихия. Её стихия ждала внизу, в тёмных провалах, куда вели карты.       [Тихая Убийца] двигалась рядом со мной, её сенсоры, должно быть, продолжали собирать данные: о скорости восстановления, о координации движений, о микротреморе в пальцах, который всё ещё выдавал пережитый шок. А я шёл между ними, чувствуя себя скорее дипломатом при военном совете двух держав, готовящихся к завоевательному походу. Моя задача была направлять, смазывать трения, переводить их чудовищные потенциалы в приемлемое для моего выживания русло.       В гильдии нас встретили тем же заученно-вежливым, но внутренне напряжённым молчанием. Гном Горн, завидев нашу троицу, лишь кивнул с того конца зала, явно желая сохранить дистанцию. Клерк-дроу, та самая, чьи глаза расширялись от ужаса при виде статистики Миккири, теперь обслуживала нас с предельной, почти механической аккуратностью, избегая встречи взглядом.       Мы подошли к доске заданий. Теперь я смотрел на неё иначе. Это был не просто сборник клише, а каталог, меню. Карта отдушин для пара, который вот-вот готов был разорвать котёл.       — Давай-ка посмотрим, что у них тут для истинных ценителей, — пробормотал я, пробегая глазами по пергаментам. «Очистить пещеры Плача от скрежетунов» — слишком мелко. «Разведать туннели к востоку от Озера Теней» — разведка предполагает скрытность, а нам нужно прямо противоположное. Мой взгляд зацепился за несколько листков, пришпиленных в самом низу, в зоне, отмеченной тёмно-красной окантовкой.       [Уничтожить колонию каменных червей-матриархов в Разломах Глубинного Рыка.       Предполагаемая численность: 40-60 особей.       Уровень угрозы: 18-20.       Особые отметки: подтверждено наличие альфа-особи, мутировавшей под влиянием аномальной геомагии.       Награда: 5 золотых, право на выбор из кладовой гильдии (магическое оружие/артефакты).]       [Прекратить миграцию стаи теневых нетопырей, пожирающих разум, из Бездонного Колодца в населённые туннели.       Угроза психологическому благополучию Стигия.       Уровень угрозы: 17-19.       Особые отметки: существа аморфны, уязвимы только к чистому свету и ментальным атакам.       Награда: 7 золотых, титул «Защитник Глубин», доступ к архивам гильдии.]       [Расследовать источник сейсмической активности в районе Раздавленных Гор.       Предполагается пробуждение/активизация древнего каменного элементаля или иного мега-существа.       Уровень угрозы: 20+.       Награда: 10 золотых, пожизненная пенсия от Совета Стигия, земельный надел в грибных садах.]       Я сорвал все три пергамента и положил их на прилавок перед клерком.       — Мы берём эти.       Дроу снова взглянула на нас, потом на контракты, потом снова на нас. Её пальцы слегка задрожали.       — Сэр… эти контракты… они для групп высокого ранга, не менее пяти человек, с подтверждённым опытом… Уровень угрозы…       — Всё учтено, — сухо перебил я, бросая взгляд на Миккири.       Она стояла, скрестив руки, и смотрела на листки с таким выражением, с каким гурман изучает меню изысканного ресторана. В её глазах читалась лёгкая оценка: «Неплохо. Но хватит ли?»       — Просто оформите, — добавил я, и в моём голосе прозвучала та самая нота усталой неизбежности, которая, видимо, и убедила клерка больше, чем любые аргументы. Она молча поставила печати, вписала в реестр наш гильдейский номер (состоящий, я уверен, из специального пометочного кода, означающего «Опасность! Не трогать! Не обсуждать!»), и протянула нам копии.       Мы вышли из гильдии на светящиеся улицы Стигия. Воздух, напоённый запахом влажного мха и сладкой грибницы, казался теперь чужим, слишком нежным. Мы прошли по ажурным мостам, мимо фонтанов, в которых застыли светящиеся скульптуры. Жизнь города текла вокруг, но мы уже не были её частью. Мы были инъекцией чистого, концентрированного насилия, которую этот организм, сам того не ведая, отправил обратно в свою же больную плоть — в глубины.       У самых ворот, ведущих в тёмный, нисходящий туннель, я остановился и обернулся. Стигий сиял за спиной, как забытый сон. Может быть, последний красивый сон перед долгим, кровавым кошмаром.       — Ну что ж, — сказал я, не столько им, сколько самому себе, глядя в зев уходящей вниз тьмы. — Вергилий вёл Данте вниз, круг за кругом, и нам туда же. Только наш спуск будет не для созерцания мук, а для их активного… причинения. — Я взглянул на Миккири, чьи глаза уже горели знакомым багровым отсветом предвкушения. — Веди, о наш Алый Барон. Веди нас в твой личный, идеально подогнанный ад. А мы… мы будем следовать за тобой, попутно собирая эмпирический материал и бормоча цитаты про Сизифа. Ибо что ещё остаётся пылинке, прикованной к урагану?       И мы шагнули из света в тень, оставив позади иллюзию покоя. Впереди был только гул глубины и обещание крови — лекарства для демона и щита для философа.