Категорический Императив Абсурда

      Возвращение было медленным, тягучим, как всплытие из глубин океана, где давление в миллион атмосфер сжимало твою сущность в алмазную точку абстракции, выныриванием. Сначала вернулось ощущение тяжести — жалкая, знакомая тяжесть собственного тела, распластанного на холодном камне. Потом — боль, скучная, физиологичная, тупая ломота в каждом суставе, будто меня использовали в качестве наковальни для ковки метафизических гвоздей. И наконец — звук. Вернее, его отсутствие, нарушаемое лишь далеким, нервирующим тиканьем падающих где-то в темноте капель воды и… мерным, спокойным храпом.       Я открыл глаза. Вернее, мне пришлось разлепить веки — они слиплись, будто я проспал целую геологическую эпоху. Над головой, в свете всё того же упорного факела, торчавшего из расщелины, плясали тени. Я лежал там же, где и пал — на холодном, неровном полу пещеры перед Бездонным Колодцем. Рядом, свернувшись калачиком и положив голову на скрещенные лапы, спала Миккири. Храпела она с видом полного, почти что, добродушного удовлетворения. Этот звук, такой похабно-живой и простой после ледяных пустот кристаллического разума, был лучшим свидетельством, что я таки вернулся в мир, где следствия хоть как-то связаны с причинами.       Я попытался приподняться на локте, и по телу пробежала судорога, заставившая стиснуть зубы. Рядом раздался тихий, едва уловимый звук — прерывистый, глубокий вдох, будто кто-то на поверхности после долгого пребывания под водой.       Я повернул голову. Напротив, всё в той же позе, в какой я её оставил, сидела [Тихая Убийца]. Но что-то было не так. Не та неподвижность статуи, ожидающей своего часа. Тело её не было расслабленным — оно было… собранным. Напряженным, как тетива, но напряжение это было иного свойства. Не готовность к прыжку, а концентрация, сосредоточенность на чём-то внутри. Её пальцы, всё ещё впивавшиеся в колени, не были скрючены судорогой — они просто крепко сжимали ткань. И её лицо…       Лицо её было влажным. По бледным, словно выточенным из мрамора щекам, из-под сомкнутых ресниц, струились две тонкие, совершенно прозрачные, почти невероятные дорожки. Слёзы текли беззвучно, с почти механической регулярностью, но в них не было истерики, не было спазма. Это было… излияние. Выравнивание давления. Слив какого-то колоссального, накопленного за всю жизнь внутреннего напряжения, которое её система теперь, наконец, распознала и позволила себе ощутить.       Я замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это хрупкое, невозможное таинство. Философ во мне лихорадочно цеплялся за аналогии: Пигмалион, видящий, как теплеет мрамор под его руками? Франкенштейн в момент, когда в существо, собранное из мёртвой материи, ударяет молния не просто жизни, но и чувства? Все сравнения были похабно неадекватны. Это было чудо более высокого порядка — чудо возвращения. Возвращения души в заброшенный храм, где слишком долго царил лишь безупречный, леденящий порядок пустых залов.       Её глаза медленно, как тяжёлые шторы на рассвете, открылись. И в них не было ни прежней ледяной пустоты, ни последнего, увиденного мной в её внутреннем аду, безумного отчаяния. В них была… усталость. Глубочайшая, вселенская, костная усталость, перемешанная с щепоткой странной, болезненной ясности человека, только что пережившего смерть и заново учащегося дышать.       Её взгляд нашёл меня, сфокусировался, и в нём что-то дрогнуло. Не узнавание — мы и так знали друг друга как переменные в уравнении. Это было нечто иное. Осознание присутствия другого сознания не как объекта, а как… свидетеля, соучастника.       Она медленно разжала пальцы, оторвала ладони от коленей и посмотрела на них, будто впервые видя эти инструменты, способные не только резать и колоть, но и, гипотетически, дрожать. Потом подняла руку и кончиками пальцев, с почти церемонной осторожностью, коснулась мокрой щеки. Отдернула руку, рассмотрела влагу на коже. Её брови — я никогда не видел, чтобы они двигались с такой выразительностью — слегка сдвинулись в лёгком, искреннем недоумении.       — Это… — её голос. О боги, её голос. Он был тихим, хриплым от неиспользования в таком режиме, но в нём не было металлической бесцветности. В нём были обертона, тени, призвуки чего-то мягкого и уязвимого. — Это и есть… эмоциональный дренаж? Субъективное ощущение соответствует описанию «горечь», но без привязки к конкретному событию-триггеру. Это… системная реакция на… перезагрузку.       Она говорила о своих слезах как о научном феномене, но сам факт, что она их назвала, что попыталась описать ощущение — был революцией.       — Дренаж, катарсис, омовение — называйте как хотите, — выдохнул я, и мой собственный голос прозвучал как скрип ржавых ворот. — Это солевой раствор, вымывающий шлаки из души. Приветствуйте в клубе страдающих гидропатией чувств.       Она кивнула, всё ещё изучая влагу на пальцах, и этот кивок тоже был иным — не острым, отрывистым движением головы, подтверждающим данные, а медленным, вдумчивым жестом.       В этот момент храп рядом оборвался. Миккири приоткрыла один янтарный глаз, потом второй. Она лениво потянулась, её позвоночник хрустнул серией маленьких, устрашающих взрывов.       — О, проснулись, — проскрипела она, садясь и с интересом оглядывая нас обоих. Её взгляд скользнул по моему изможденному лицу, по влажным следам на лице дроу, по общей ауре вываленных наизнанку кишок. На её мордочке расплылась та самая, знакомая, хищная ухмылка. — Ну что, пылинка? Принесла свою утопленницу? Или вы там оба так хорошо провели время в её… кристальных чертогах, что решили поплакать вместе от умиления?       Старый, циничный Рене уже готов был выдать язвительную отповедь, но из меня вышел лишь усталый вздох. Не было сил на сарказм. Было только пустое, выжженное пространство и странное, щемящее чувство ответственности за хрупкое существо напротив.       — Мы провели время в аду чистых категорий, мадемуазель, — тихо сказал я. — И оттуда не возвращаются сухими. Даже если этот ад был выстроен по всем канонам логики.       Миккири фыркнула, вставая и потягиваясь за своей косой.       — Скучные вы. Ну, раз не умерли, давайте двигаться. Второй контракт, кажется, выполнен? Эти шелестящие твари больше не пахнут страхом. — Она ткнула когтем в сторону темноты Колодца. — Значит, пора на третий, на «Раздавленные Горы». Там, надеюсь, будет что-то большое и громкое.       Она уже собиралась шагнуть в туннель, как вдруг остановилась и обернулась. Её взгляд, на этот раз лишённый насмешки, был просто констатирующим.       — Кстати, пока вы в обнимку валялись, я ваши тела охраняла. Так, на всякий. А то мало ли, какая-нибудь гнида выползет. Теперь вы мне должны. — И, бросив это, она скрылась в тени, оставляя нас в кольце света факела.       «На всякий случай». От Миккири это прозвучало почти как признание в… нет, не в привязанности. В принятии. В том, что мы перестали быть для неё просто помехой или инструментом. Мы стали… активом, за который она, в рамках своей странной бухгалтерии, взяла ответственность.       Я с трудом поднялся на ноги, опираясь на стену. Моё тело протестовало, но держалось. Потом протянул руку сидящей ещё дроу.       — Коллега? Думаю, нам тоже пора. Мир подземных данжей ждёт, а его геология, как и геометрия, не терпит пустот.       Она посмотрела на мою протянутую руку, как на новую переменную в уравнении. Затем медленно, с той же осторожностью, подняла свою и положила ладонь в мою. Её пальцы были холодными, но в их хватке доверие к жесту.       Я помог ей подняться. Она стояла, чуть пошатываясь, будто ноги забыли свою функцию. Потом выпрямилась, отряхнула несуществующую пыль с коленей своего облегающего костюма — жест абсолютно человеческий, нервный, неуместный для бездушного орудия.       — Благодарю, — сказала она. И пауза после этого слова повисла в воздухе, наливаясь новым смыслом. Она не просто констатировала полезность действия, а благодарила. Потом она посмотрела на меня, и в её глазах, теперь таких живых, таких незнакомо-глубоких, мелькнула тень той самой, преодолённой боли и чего-то ещё. Смущения? Нет, скорее, решимости. Решимости быть последовательной в этом новом, страшном и прекрасном режиме существования.       — Раньше, — начала она, и каждое слово давалось ей, как будто она говорила на чужом, забытом языке, — идентификатор «имя» представлялся избыточным. Это была метка для социального взаимодействия низкого порядка, не влияющая на эффективность выполнения задач. Ты был «Странник» или «пылинка» — контекстная переменная. Я была «ассасин» или «[Тихая Убийца]» — определение функции.       Она сделала паузу, собираясь с мыслями. Я молчал, чувствуя, как по спине пробегает холодок предчувствия.       — Но теперь, — она выдохнула, и в этом выдохе был отзвук того самого «дренажа», — функция… расширилась. В неё были загружены… данные-воспоминания. И активация эмоциональных протоколов требует… рекалибровки идентификаторов. Для внутренней консистентности.       Она снова посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то похожее на вызов. Не боевой, а человеческий.       — Поэтому, — произнесла она четко, отчеканивая, как будто произнося кодовую фразу, отпирающую дверь в самое сердце крепости, — если это релевантно… моё имя. То, что было до… Жанна.       В воздухе, пахнущем сыростью и пеплом сожжённых нетопырей, это имя прозвучало как выстрел. Простое, земное, человеческое имя «Жанна». В нём не было ничего от холодной смертоносности «Тихой Убийцы». В нём была история, боль, сломанная жизнь, которая теперь, каким-то чудом, требовала признания.       Я стоял, оглушённый простотой этого жеста. Всё наше знакомство, все наши разговоры о переменной ξ, все совместные битвы — всё это было подготовкой к этому единственному, тихому акту доверия. Она не просто давала мне ключ от прошлого. Она возвращала себе право на личную историю, отдельную от функции.       И я понял, что должен ответить тем же. Циничная маска, философские ширмы — всё это было моей броней. Но в этом освещённом факелом подземелье, после совместного путешествия в цифровой ад, было нелепо и подло отсиживаться за ней.       — Консистентность… — повторил я, и мои губы сами собой растянулись в усталую, но настоящую улыбку. — Да, это важно. Для чистоты эксперимента, разумеется. — Я сделал небольшой, почти театральный поклон, на который ещё были способны мои ноющие мышцы. — Рене Нуар. Бывший бухгалтер, нынешний… проводник по катастрофам. К вашим услугам, мадемуазель Жанна.       «Жанна». Имя обрело плоть, вес. Оно связало призрак из её прошлой жизни с живой, дышащей, плачущей женщиной передо мной. А моё имя, вырванное из контекста лекционных залов и пыльных библиотек, наконец-то прозвучало здесь, в подземном мире, как нечто большее, чем кличка или ирония судьбы.       Она — Жанна — кивнула, и в уголках её глаз, ещё влажных, дрогнуло нечто, что через мгновение оформилось в… улыбку. Слабую, неуверенную, почти испуганную, как первый луч солнца после полярной ночи, но — улыбку. Это преображение было поразительнее любого чуда магии. Бесстрастная маска треснула, и из-под неё выглянуло живое, страдающее, любопытствующее лицо.       — Приятно… познакомиться, Рене, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучал оттенок теплоты, простого человеческого признания.       Дальнейший путь по туннелям обратно к Стигию и затем — к устью туннелей, ведущих в район Раздавленных Гор, прошёл в новом для нас режиме. Тишина больше не была гнетущей или насыщенной невысказанным. Она была… созерцательной. Мы шли, и Жанна — я мысленно уже не называл её иначе — наблюдала за миром.       Она комментировала не только тактически значимые детали, но и… эстетические.       — Эта формация слюдяного сланца, — говорила она, указывая на переливчатую стену, — имеет низкую оборонительную ценность, но коэффициент светоотражения создаёт паттерны, которые… визуально приятны.       Или:       — Акустика в этом зале… вызывает ощущение, которое в базе данных обозначено как «благоговение».       Она заново открывала для себя чувственный мир, и это было одновременно трогательно и немного жутковато. Как если бы слепой от рождения внезапно прозрел и начал описывать цвет неба, опираясь лишь на сухие научные определения из книг.       Мы завершили второй контракт молча, почти буднично. Сдача доказательств истребления нетопырей в гильдии прошла под взглядами всё тех же напуганных клерков, для которых мы оставались непостижимой и опасной аномалией. Но теперь между нами тремя уже висела незримая, но прочная нить. Мы были экипажем, пережившим кораблекрушение в море безумия и подобравшим друг друга.       И вот мы стояли на пороге нового испытания. Туннель, отмеченный на гильдейской карте как ведущий к Раздавленным Горам, был зевом. Широкая, низкая расщелина, из которой веяло запахом, от которого стыла кровь даже у меня, уже повидавшего виды. Запахом пыли, но не простой — пыли размолотых горных пород, озона, и чего-то ещё… металлического, древнего, спящего. И из глубины, через равные, растянутые промежутки времени, доносился глухой, мощный, как удар гигантского сердца, стук.       Тук.       Пауза.       Тук.       Пауза.       Тук.       Каждый удар отдавался мелкой дрожью в камне под ногами и где-то глубоко в грудной клетке. Это было физическое воздействие, призыв или предупреждение — точно я не знал.       Миккири стояла впереди, её силуэт вырисовывался на фоне чёрного зева. Её коса была уже на плече, а уши настороженно подрагивали, ловя каждый отзвук.       — Ну вот, — произнесла она без особых эмоций, но в её позе читалась та самая, хищная собранность. — Похоже на большую работу.       Жанна стояла рядом со мной, её сенсоры, без сомнения, фиксировали частоту, амплитуду, спектральный анализ этих ударов. Но теперь её лицо было сосредоточенным, с лёгкой тенью того, что можно было принять за тревогу или волнение.       — Вероятность пробуждения каменного элементаля или сходного мега-существа — 87%, — сказала она тихо. — Но характер акустических волн… содержит гармоники, нехарактерные для простой тектонической активности. Есть признаки… структуры, демонстрирующей намерение.       Я взглянул на них обеих — на алого барона, жаждущего действия, и на воскресшую из машины женщину, заново открывающую мир. Потом на тёмный зев туннеля, откуда бился этот каменный пульс.       — «Намерение», — повторил я, чувствуя, как в душе воскресает старый, знакомый червь метафизического трепета. — Самое пугающее слово в любом языке. Значит, нас ждёт собеседник. Пусть и говорящий на языке обвалов и землетрясений.       Я расправил плечи, чувствуя, как за спиной, почти непроизвольно, напрягаются и слегка расправляются чёрные крылья — этот дар-проклятие, этот символ моей инаковости.       — Что ж, господа… и леди. Похоже, наша работа гидов по личным апокалипсисам приобретает новый, масштабный оборот. Давайте познакомимся с местным божеством геологии. Только, прошу, без лишнего пафоса. У меня на сегодняшний вечер исчерпан лимит на откровения и слёзы. Осталось лишь место для здорового цинизма и, возможно, панического бегства.       И, бросив последний взгляд на мерцающие вдали огни Стигия — этого вавилонского сна, этой песочницы, которую мы покидали, — я шагнул первым в тёмный зев, навстречу мерному, вселяющему трепет биению каменного сердца мира.       — Да хватит языком трепаться! Впереееед! — Миккири не выдержала всей этой броскости и, игнорируя все высказывания, закинула нас на плечи невероятно быстрым движением, ринувшись вглубь зева. Ох, как же этой леди не хватает банального терпения… Но и её понять можно — для неё все местные монстры были лишь на один зубок, так что нет ничего удивительного в том, что она сорвалась с цепи, как только почувствовала достойного противника.