Категорический Императив Абсурда

      Движение вниз под мерный гул каменного сердца мира постепенно обретало сюрреалистичную монотонность. Это был уже не спуск в ад Данте, с его четко расписанными кругами и изощренными карами. Нет, это напоминало скорее погружение в гигантский, спящий организм: своды туннеля пульсировали отдаленным эхом ударов, воздух сгущался, становясь тягучим и маслянистым на вкус, а слабый свет светящихся пород мерцал в такт, словно вены на веках закрытых глаз титана. Мы шли, и каждый наш шаг казался дерзким вторжением в чужую, непостижимо древнюю физиологию. Я ловил себя на мысли, что мы — не более чем раздражительные бактерии, пробравшиеся в кровоток левиафана, и наша суетливая активность вызовет в лучшем случае приступ геологического кашля, а в худшем — иммунный ответ в виде обвала.       Миккири, впрочем, очевидно, чувствовала себя как дома. Она шла впереди, и ее алая шкура казалась единственной по-настоящему живой субстанцией в этом царстве мертвого камня. Жанна двигалась рядом со мной, ее сенсоры, должно быть, непрерывно сканировали частоту и амплитуду гула, строя все более сложные модели угрозы. Я же просто плыл за ними, позволяя ногам переставляться автоматически, а сознанию — блуждать в дебрях предчувствий, которые всегда были моим главным, хоть и ненадежным, компасом.       Туннель внезапно расширился, выплюнув нас в пространство, от которого на мгновение перехватило дыхание даже у меня, видавшего эти подземные «чудеса». Грот был чудовищного размера, настоящий собор, высеченный слепой силой тектонических мук. Своды терялись в непроглядной темноте где-то на головокружительной высоте, и лишь редкие, фосфоресцирующие жилы, похожие на потрескавшуюся глазурь на исполинском пироге, обозначали его масштаб. А в центре, на пьедестале из естественной скальной породы, покоился Булыжник.       Он был настолько огромен, настолько идеально-округл и, парадоксальным образом, настолько очевидно чужд окружающему ландшафту, что смотрелся инсталляцией какого-то скучающего бога-абсурдиста. Он был воплощенным нелогичного вывода, камнем преткновения для самой логики. От него веяло тишиной, более плотной, чем окружающий гул, и необъяснимым, животным беспокойством.       Мы сделали несколько шагов по гладкому, как отполированный временем и падающей водой пол, и мир взорвался движением.       Они истекли из стен, как гной из нарыва. Десятки, если не сотни маленьких, скрюченных фигурок, высовывающихся из бесчисленных ниш, расщелин и отверстий на разной высоте. Гремлины… Это слово как-то само пришло на ум. Они были пародией на гоблинов — та же хищная угловатость, те же длинные, цепкие пальцы, но словно слепленные из глины, обожженной в ярости и страхе, а затем брошенной в мусорную кучу эволюции. Их крошечные, желтые бусинки, глаза сверкали чистым, неразбавленным мученическим злорадством.       И у них в руках были примитивные, выдолбленные из какого-то темного дерева или кости, трубки. Но поза, с которой они их держали, говорила о вымученной, болезненной практике. Они совершали некий садистский ритуал. Камень, подобранный с маниакальной тщательностью, погружался в пасть трубы, следовал резкий, отрывистый толчок всем телом — и крошечный снаряд с шипением, нарушающим все законы физики, вылетал со скоростью, превращавшей его в смертоносную пулю.       Воздух наполнился воем, словно каждый камень кричал от боли, которую ему причинили. Каменный дождь обрушился на нас.       Инстинкт, отточенный в туннелях Утариса и на полях сражений со слизнями, сработал раньше мысли. Мое тело извилось, рванулось в сторону, пригнулось. Камень размером с кулак просвистел в сантиметре от виска, ошметкивая мне в лицо ледяную крошку и запах раздробленного сланца. Я кувыркнулся за ближайший выступ, чувствуя, как еще один снаряд вминает в камень рельеф там, где только что была моя спина. Адреналин залил горечью рот. Это была какая-то травля, а не сражение.       Краем глаза я увидел Жанну. Ее движения были экономичными, прецизионными, как уклонение маятника в сложном механизме. Она смещалась, и каждый камень пролетал мимо, будто ее контуры были нечеткими для самой реальности в эти доли секунды. Ее лицо было сосредоточено, брови слегка сведены от раздражения на помеху. Как ученый, которого отвлекают от важного вычисления нашествием тараканов.       И тогда мой взгляд нашел Миккири.       Она стояла посреди града камней, прямо перед тем самым чудовищным Булыжником, и широко зевала с чувством, обнажая ряды острых, как бритвы, зубов. Камни, долетавшие до нее, прекращали существование. За сантиметр до ее алой шкуры они встречали невидимую, абсолютно непроницаемую стену — ее ауру, ту самую, что чувствовалась кожей, как давление перед грозой. Раздавался негромкий, сухой хлопок, будто лопающийся мыльный пузырь, наполненный пылью, и от снаряда не оставалось ничего. Ни щебня, ни звука. Лишь легкая рябь в воздухе, как от жаркого марева.       Поймав мой взгляд, она раздраженно махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху.       — Не мой уровень, — прокричала она сквозь вой камней, и в ее голосе сквозила неподдельная, почти обидная скука. — Скукотища. Разбирайтесь сами.       И она, с самым искренним видом на свете, опустилась на невысокий, плоский камень у подножия великого Булыжника, устроилась поудобнее, подперев щеку ладонью. Ее поза говорила: «Я здесь исключительно как зритель на второсортном спектакле. Постарайтесь не затягивать».       Великолепно! Просто божественно! Наш Алый Барон, наше тайное оружие массового поражения, объявила в этом конкретном апокалипсисе антракт. В душе закипела знакомая, едкая смесь ярости и восхищения перед этой чудовищной простотой. Она не предала, не отказалась — она просто не участвовала. Как ураган не участвует в жизни травинки, которую вырывает с корнем.       Оставаться на милость каменного ливня было безумием. Я рванул вперед, к ближайшему ярусу пещер, из которых сыпались эти твари. Мое тело работало на чистом автоматизме, на той самой грани, где мысль уже отстает от действия, но действие все еще осознанно. Я видел траектории, вычислял их по едва уловимым движениям гремлинов, по дрожанию их жалких трубок. Я петлял, прыгал, приседал, чувствуя, как свинцовая тяжесть усталости от недавних ментальных баталий отступает перед необходимостью чисто физического выживания. Концентрация, та самая, что позволяла редактировать реальность в микромоменты боя, сжалась во мне в холодный, острый алмаз. Мир сузился до свиста камней, скрежета моих подошв по полу и желтых, горящих ненавистью точек в темноте.       Я уже почти достиг первого яруса, готовый вскарабкаться и начать свою кровавую жатву, когда из нижних, самых широких отверстий в стене грота вывалилось нечто новое.       Это были големы, или то, что на них походило. Приземистые, громоздкие фигуры, слепленные, казалось, из того же камня, что и сам грот, но лишенные его природной гармонии. Это были статуи, изваянные землетрясением. Их движения были тягучими, невероятно медленными, но в этой медлительности таилась нечеловеческая, сокрушительная мощь. Они двинулись на нас — вернее, на то пространство, которое мы занимали, — как оползень, обретающий форму.       Один из них оказался на моем пути. Я, не сбавляя скорости, вложил в удар всю силу отчаяния и ярости, всю накопленную за эти дни подземного ада энергию. Моя рука, сжатая в кулак, обернутый тканью, со свистом рассекла воздух и врезалась в каменную груду, служившую ему грудью.       Боль отозвалась в запястье, плече, зубах. Раздался глухой, негромкий звук, будто ударили по пустой бочке. На месте удара осталась лишь белесая царапина да тонкая, едва заметная трещина. Голем даже не пошатнулся. Его каменная «голова» медленно повернулась ко мне, и в прорезях, похожих на глаза, прослеживалась только непробиваемая, тотальная тупость.       В мозгу, поверх боли, вспыхнула холодная, кристальная мысль: «Бесполезно». Это не враг, которого можно победить силой в моем текущем состоянии. Это — препятствие, как стена, а со стенами не борются — их обходят.       Я рванул в сторону, проскочив мимо протянутой, меланхолично медлительной каменной лапы. Его задача была блокировать, сковывать, заставить тратить время и силы. А время было на стороне гремлинов, которые, ободренные появлением своих тяжелых «старших братьев», усилили ливень.       — Жанна! — крикнул я, не оборачиваясь, продолжая зигзагами метаться по гроту, уворачиваясь и от камней, и от новых големов, выползающих из ниш. — Тяжелая пехота — твоя! Мелкую рыбешку я почищу сам!       Ответа не последовало, но из угла зрения я увидел, как ее темная фигура исчезла с того места, где была, и появилась рядом с первым големом. Не было красивого разбега, эффектного прыжка. Было мгновенное, почти телепортационное смещение. Ее клинки, всегда скрытые в складках одежды, блеснули в тусклом свете — быстрыми, точными искрами. Она искала слабость. Ее движения напоминали работу хирурга или, точнее, сапера — быстрые, отточенные удары в едва заметные щели, в места соединения «сгустков» камня. И там, куда вонзались ее клинки, камень рассыпался в груду безжизненных, мелких обломков, будто невидимая структура, скреплявшая его, была мгновенно и безжалостно дезинтегрирована. «Смертельный удар» — прицельная аннигиляция жизненной (или псевдожизненной) формы. Голем осел, как подкошенный, превратившись в обычную, ничем не примечательную груду булыжников. Она уже переместилась к следующему.       Это был холодный, безэмоциональный, смертоносный танец логического уничтожения. Пока я, как заяц, метался под градом, отскакивая от невозмутимых каменных стен, она методично, без суеты, разбирала на части самую суть угрозы.       Ободренный ее действиями, я вновь ринулся к стенам. Гремлины, видя, как падают их каменные стражи, завизжали с новой силой, но в их визге уже пробивались нотки паники. Я вскарабкался на первый уступ. Здесь, в тесных пещерах-норах, их преимущество в численности обернулось против них, ведь не было места для их трубок, хотя у меня не было простора для уворотов, но это были мелочи. Здесь царил закон тесного контакта, где моя ярость, моя скорость и мое отчаяние нашли, наконец, точку приложения.       Я просто бил, ломал, толкал в пропасть. Их хрупкие кости хрустели под моими ударами с сухим, противным звуком, напоминающим ломающиеся сухие ветки. Они пытались кусаться, царапаться, брызгать в лицо какой-то едкой слизью, но я был быстрее, злее и, что главное, уже перестал бояться. Страх остался внизу, на арене под градом камней. Здесь, в их логове, была только грязная, кровавая, необходимая работа по зачистке.       Я пробивался от пещеры к пещере, от яруса к ярусу. Иногда на пути попадались одиночные големы, оставленные в качестве стражей. Я не тратил на них силы. Я оббегал, перепрыгивал, пролезал под медленно смыкающимися каменными руками. Моей целью были сами стрелки, источник этого адского шума.       Спустя время — минуты? часы? — я понял, что свист камней стал реже. Визги стихли, сменившись предсмертным хрипом и звуками падающих тел. Я стоял, опершись о липкую от неизвестной грязи стену, переводя дыхание. Руки до локтей были в чем-то темном и вязком. Тело ныло от десятков мелких ушибов, сотрясений и адреналинового отката.       Спустившись вниз, я застал следующую картину: грот был усеян грудами щебня — остатками големов. Жанна, стоя в центре этого каменного кладбища, спокойно вытирала клинки о лоскут ткани. Она даже не запыхалась. Миккири, с нашего камешка, наблюдала за этим с выражением легкой скуки, перемешанной с одобрением, с каким смотрят на хорошо выполненную, но рутинную работу дворника.       Она встретила мой взгляд и пожала плечами.       — Ну, хоть не совсем бесполезны. Можно двигаться дальше. — Она встала, потянулась. — Но если дальше будет такая же мелочевка, я просто пойду спать. Будите, когда появится что-то стоящее.       Я уже собрался сформулировать очередную язвительную реплику в духе «прекрасная работа, теперь можно и чаю с каменной крошкой попить», как пространство вздохнуло.       Это было физическое ощущение, будто сам тяжелый и маслянистый воздух сжался в гигантскую пружину, а затем резко распрямился. Толчок прошелся по полу, заставив мелкие камешки подпрыгнуть и звякнуть, как костяшки домино. Жанна мгновенно присела в боевую стойку, клинки появились в ее руках сами собой. Я едва удержал равновесие, чувствуя, как вибрация отзывается в самых корнях зубов.       А потом оно начало трещать.       Великий Булыжник — тот самый, нелепый, идеально круглый инородный объект в центре грота — содрогнулся. По его поверхности, с сухим, оглушительным скрежетом, будто рвалась ткань самой планеты, поползли трещины. Они расходились в странном, симметричном узоре, напоминающем грани гигантского кристалла или… или скорлупы. Свет фосфоресцирующих жил на стенах вспыхнул ярче, окрашивая трещины в зловещий, бирюзовый цвет, и в этой мистической подсветке меня озарило.       Никакой это был не булыжник. Перед нами находился самый настоящий камень преткновения в виде яйца.       Все сомнения испарились в следующее мгновение. Миккири, еще секунду назад лениво потягивавшаяся, замерла. Все ее тело, от кончиков ушей до острия хвоста, напряглось, как стальная пружина. Она будто выросла, ее силуэт наполнился такой концентрацией хищной мощи, что воздух вокруг нее, казалось, загустел и заискрился. Алая шкура потемнела до цвета запекшейся крови. Она молча, без всякого театрального жеста, шагнула вперед, оказываясь между нами, Жанной и мной, и тем, что трещало в центре зала. Ее коса, которую она до сих пор таскала почти как аксессуар, была теперь в ее лапе — продолжение воли, жаждущее движения. Она обнажила ее, как хирург — скальпель перед сложнейшей операцией.       И тогда скорлупа — да, именно скорлупа! — не выдержала и взорвалась.       Каменные обломки, каждый размером с мою голову, разлетелись во все стороны с силой артиллерийского снаряда. Они неслись на нас, и мир замедлился. Я увидел, как Жанна инстинктивно прикрывает лицо локтем, хотя это было бесполезно против такой массы. Увидел, как на нас надвигается стена щебня и пыли, несущая верную смерть.       И увидел спину Миккири.       Она просто встала. Ее аура, та самая невидимая стена, что беззвучно испаряла камни гремлинов, сгустилась перед нами в нечто осязаемое. Воздух задрожал, засветился алым туманом. Когда первый, самый крупный осколок врезался в этот барьер, раздался оглушительный, низкочастотный гул, как удар колокола, отлитого из тьмы и ярости. Осколок рассыпался на миллионы безвредных песчинок, которые брызнули веером, осыпая пол вокруг нас мелкой, теплой пылью. Второй, третий, десятки осколков — все они наталкивались на эту непоколебимую волю и обращались в ничто. Она стояла, как скала против цунами, и цунами разбивалось о нее.       Пыль медленно осела, открывая то, что появилось на свет.       Грот вдруг стал казаться тесным. Существо, выпрямившееся на пьедестале, заполняло собой пространство так, будто всегда было его центром и смыслом. Это был дракон, но не из сказок о рыцарях и золоте. Это был земляной дракон. Сущность самой геологии, пробудившаяся и обретшая форму. Его чешуя была матовой, цвета потрескавшейся глины, базальта и старого гранита. Каждый пластинчатый щиток казался отдельной тектонической плитой. Крыльев не было — вместо них со спины свисали массивные, сталактитообразные наросты. Длинная, змеевидная шея увенчивалась головой, лишенной изящества, но полной древней, бездумной мощи. Пасть, усеянная клыками, похожими на обломки скал, приоткрылась, и оттуда вырвался долгий, скрежещущий визг — звук ломающихся континентальных платформ, скрежет камня о камень в самых недрах мира.       И прямо перед моим мысленным взором, как и всегда ранее, всплыла табличка, начертанная самим миром-системой, безучастным регистратором всего сущего:       [Земляной Дракон. Уровень 100]       Сто — простое, круглое, абсолютное число. Мы стояли перед живым воплощением катастрофы, ходячим апокалипсисом, чей уровень был настолько за гранью нашего понимания, что даже страх перед ним казался чем-то мелким и неуместным. Это была сила природы, и природа эта была глухой, слепой и бесконечно жестокой.       Тварь медленно повернула свою каменную голову. Ее глаза, похожие на два расплавленных осколка обсидиана, скользнули по Жанне, по мне, и остановились на алой фигуре, заслонявшей нас. В них были только голод и ярость на потревоживших ее вечный сон.       И тогда Миккири засмеялась.       Это был низкий, вибрирующий, радостный гул, исходивший из самой глубины ее существа. Звук чистого, неразбавленного предвкушения.       — Вот это да, — произнесла она, и ее голос гремел в внезапно наступившей тишине, заглушая даже отдаленный гул сердца гор. — Вот это уже интересно.       Она перехватила косу двумя руками, сделала шаг вперед, и ее аура, до этого собранная в щит, рванулась от нее волной. Давление в гроте резко возросло. Пыль на полу закружилась мини-вихрем. Она смотрела на дракона, как на долгожданный, сложный пазл. Как на вызов, который, наконец, стоил того, чтобы размять кости.       — Ты сильный, — проворчала она себе под нос, и в этом было слышно почти профессиональное уважение. — Ну что ж… Покажи, на что способна местная фауна. Развей мою скуку.       Дракон, словно поняв вызов, издал новый визг, уже полный ярости. Его массивный хвост, похожий на кнут, сплетенный из горных хребтов, дернулся, снося ближайшую груду обломков от големов в пыль. Он приготовился к прыжку или к удару — его каменные мускулы напряглись с гулом перемалываемого щебня.       Я отступил на шаг, нащупывая спиной стену. Жанна оказалась рядом, ее тело было готово к молниеносному движению, но в ее глазах, впервые с момента «пробуждения», я увидел чистую, трезвую оценку непреодолимой силы. Мы были зрителями. Нет, даже не зрителями. Мы были мушками на стене амфитеатра, где должны были сойтись два титана.       Миккири не ждала атаки. Она начала сама.       Ее фигура исчезла с места, оставив после себя алую смазанность в воздухе и звук разрывающейся атмосферы. Она пронзила пространство, и ее коса, описывая короткую, смертоносную дугу, со звоном, похожим на падение колокола в пропасть, обрушилась на бронированную шею дракона.