Гипнагогия

Утром все встало на свои места. Казалось, вся вода, все глупые видения были лишь фантазией больного мозга. Реальным оставался лишь Мэтт, что в правду оберегал сон Алекса. День шел своим чередом. Но в воздухе осела гнилистая вонь болота, а тело ломило и жгло, будто он и впрямь провел ночь в попытках не утонуть, а не в мягкой постели. Каждое движение отзывалось глухой болью в костях, пальцы покраснели и зудили, а глаза щипало, как от солёной воды. Они ехали на звуковую проверку. Алекс, уткнувшись лбом в прохладное стекло автобуса, пытался отвлечься, считая мелькавшие фонарные столбы. Первый, второй, третий... Самые обыкновенные, но четвертый был изогнут чуть внутрь, как смятая бумага. Затем пятый, со вскрытой дверцой электрической проводки, а после шестой, в который был впечатан человек. Он успел рассмотреть лишь поверхностно, кроваво-красная картина заставила поднять голову и вздрогнуть, дыхание сперло, в горле образовался ком, а очки сдвинулись на кончик носа. Больше столбов не было, а деревьев постепенно становилось всё меньше, как и воздуха в легких. При очередном сдавленном всхлипе при попытке вдохнуть, на плечо опустилась крупная голова мужчины. Тот мирно спал, развалившись в кресле и мягко опираясь на Алекса, от чего стало легче. Это всего-лишь недосып, просто переутомился. На саундчеке были только они. Вокруг никого, пустой зал, по которому еле разносилось эхо от их шагов. Подключенная аппаратура издавала приглушенный лязг, который можно было ассоциировать только с неисправными машинами, но он не техник, чтобы в это лезть. Он только прошелся по сцене в поисках микрофона, зашел за кулисы проверить подготовку и иногда оборачивался, проверяя, не ушел ли Мэтт? Оставаться сейчас в одиночку в громадном здании не хотелось, и потому мужчина с некой паникой старался не потерять единственную живую душу в этом месте. Само помещение ощущалось слишком знакомым, хотя исполнять на этой площадке они должны были впервые. Только он не особо понимает, где именно они находятся? Внешне никаких опознавательных знаков, просто какой-то город, где с возвышенности была видна обыкновенная американская субурбия. Это не походило на мегаполис, к выступлениям к которым он привык, да и в целом вид больше походил на родной Ванкувер. Пахло цветением и щебетали птицы, пока ветер обдувал лицо и заставлял щуриться даже в очках. Было спокойно. Возвращаясь в зал, Алекс, поднимая голову и осматривая помещение краем глаза заметил, как Мэтт сидел на краю сцены, свесив ноги и задумчиво всматриваясь в даль. Тишины в помещении не было, в ушах отдавалось только легкое завывание ветра с улицы и стук собственного сердца, что сливалось с окружением. Горячие щеки парня покрылись румянцем, когда тот перевел взгляд на Александра, что рассматривал друга. Он не говорил, только улыбался, переминая в руках край кофты, мягко оттягивая рукав и перебирая швы и резинку. Алекс улыбнулся в ответ, предлагая на время до концерта все-таки отойти в автобус. Вечером сгущались тучи, но сквозь окна на входе проникали последние лучи закатного солнца, а закрытый зал тем временем покрывался нежным светом, выделяя сцену, на которой не было никого, кроме Алекса. Он смотрел в толпу, оттягивая время начала концерта. Шум народа постепенно проходил к нему, будто сквозь толщу воды. Он не видел их лиц, не мог разглядеть силуэты. Может, просто устал? На напряженное плечо опустилась еле ощутимая рука. Рослый парень что-то проговорил, это, к сожалению, тоже не расслышали, но чувство спокойствия прошлось по телу приятным холодком, отдавая в ноги легкой усталостью и расслаблением. И концерт был, только слушателей видно не было. Ничего не было видно. Был только он, приглушенная музыка и рядом стоящий силуэт, что смотрел вдаль, на дома пониже холма, над которыми они возвышались. Он рассеивался в воздухе, рассыпаясь крошкой и легкой пылью. Теперь слышно было только частое дыхание и ропот чужого сердца. Алекс снова улыбнулся, смотря на еле заметные домики и деревца. Все силуэты смешались в одно, стягиваясь и распадаясь, а после исчезая вместе с ветром. Дальше был рассвет. Яркий, белый и такой близкий. Стало совсем тихо.

***

Ситцевый мрак реанимации разгоняло только тусклое марево мониторов. Запах резал нос, от него хотелось поскорее уйти, на языке ощущалась мерзкая сладковато-приторная вонь хлоргексидина, которая не может перебить въевшийся в матрас дух чужого пота и страха. Посреди комнаты стояла кровать, рядом с которой техника мигает легким бирюзовым свечением. Появился шум прибоя, разрывающий привычную тишину и отсчитывающий секунды уходящей жизни. Рядом вянущие розы в пластиковой вазе, вода в которых отдавала болотом, и какие-то игрушки, среди которых был плюшевый медведь с криво пришитыми глазами, безучастно смотрящими на койку, и перевязанный человек, что склонился над койкой. Он не смел прикасаться к чужому телу, только тяжело дышал и неразборчивым шепотом просил прощения. Одной, уцелевшей рукой он проходил по своим кудрявым волосам, зажимая их и отрезвляюще оттягивая, но ничего не помогало. Мэтт сидел на пластиковом стуле, который, казалось, был специально создан, чтобы причинять неудобство. Здоровая рука теперь сжимала край больничной простыни, и костяшки побелели. Гипс на другой руке казался чужеродным, тяжелым, тем, что тянуло его вниз и заставляло отвернуться, но он смотрел на Алекса и пытался увидеть в этом бледном, опутанном проводами и масками лице того, кто всего несколько часов назад улыбался ему по пути к новому городу. От тела к аппаратам тянулись тонкие прозрачные ленты: капельница, катетер, дыхательная трубка. Они делали его похожим на марионетку, которую дергают за ниточки в надежде на движение. Между ними было полметра липкого, густого больничного воздуха, и это расстояние казалось безграничным разрывом, темнотой, поглотившей весь свет. Стойка с капельницей с прозрачной жидкостью, что равнодушно капала в вену, больше не приносила надежды и начала сливаться со всем здесь находившимся. Писк растворился на фоне, оставляя его в полной тишине. Комната вокруг оживала, люди в халатах напрасно суетились, а ему, подавая костыль, помогали выйти из палаты. Но все вокруг заметно растягивалось, лишаясь звуков, будто он в глухой коробке. Сидя в коридоре, в его глубине показалась низкая, по сравнению с ним, светлая фигура с очками в руках, что неподвижно стояла, устремив свое внимание ему.

Между ними обычно около двух тысяч километров, но разве сейчас это важно?