Гипнагогия

Алекс устал от беготни. Казалось, время было искажено, сутки длились неделями, недели месяцами, а месяца… Да он даже не успел покинуть штат, недели не прошло. Прямо сейчас Алекс находился в очередном отеле, на этот раз по приятнее прошлого, грязного и пыльного с кляксой на потолке. Здесь было чисто, сухо и уютно. Завтра концерт, но вечер казался слишком светлым, чтобы ложиться прямо сейчас спать. Тело не ощущало привычной усталости, глаза не слипались, поэтому можно было какое-то время еще бодрствовать. И все бы ничего, но прямо сейчас, напротив его кровати сидит кудрявый мужчина, который так хорошо маскировался под Хаури. Но глаза его отливали иной зеленцой, вечно теплые, спокойные руки были холодными и нервными. Он переминал свою кофту, перекатывая в руке резинку рукава и без устали смотрел на старшего, изучая движения Алекса, будто бы стараясь влезть в мысли. Мэт никогда не был беспокойным, наоборот, это самый психически стабильный в его жизни человек. Ему можно всегда позвонить и рассказать о проблемах, попросить совет, рассказать тайну и он никогда не осудит. Но сейчас глаза на «него» не смели поднимать, ощущая странное присутствие, будто бы кого-то из них в этой комнате нет. «Он» был иным. Просто другой, без присущего его Мэтью обаяния, без расслабленной улыбки, без особенной нежности. Его Мэт был большим и пушистым, задиристым, но добрым. Этот «Мэт» странно тихий, спокойный, пустой. В нем не было гнева или цели вреда, наоборот, это было всепринятие. Его улыбки не было, она скорее походила на печальный осадок, а при его присутствии комната становилась стерильной. Но без него было еще хуже. Объяснить это явление Алекс не мог, но каждый раз, когда от «Мэтью» отдалялись, его начинало душить. И ладно, если метафорически, но это было самое настоящее ощущение сдавленности горла. Кислорода становилось катастрофически мало, перед глазами темнело, а силы покидали обычно бодрого музыканта. Из двух зол предпочитали первое. Алекс все время этого коматозного состояния помнит отрывками. И сейчас они почему-то лежат в одной постели. Не сказать, что для Гумучяна это было в новинку, наоборот, он более чем привык. Года идут, они взрослеют и набирают популярность, но не брезгуют спать рядом в одной кровати. Что в начале карьеры, когда из бюджета было три банки пива, чувство собственной важности и острое желание устраивать концерты, спать приходилось на одном диване, что сейчас, когда тур организует команда, и иногда могут случайно выдать номер в отеле с двуспальной кроватью. Проблем с этим нет, они уже семья. Семья с Мэтом, а не с «ним». — Почему не спишь? — в тишине потемневшей комнаты раздался хриплый бас, а с противоположной стороны шуршание. — Я умер? — без лишних слов выдает Алекс, переворачиваясь на бок и смотря прямо в чужие глаза. В сумраке ночи они казались теплыми. — Это чистилище? Или бэд трип, я не знаю. Я же всё понимаю, что здесь происходит? В ответ минуты тишины. Слишком громкой тишины, выразительно болезненной. «Мэтью» аналогично перевернулся, задумчиво нахмурив брови. В лунном свете мужчина был особенно красивым. Глаза горели и переливались орехово-зеленым, тонкие губы подрагивали, а копна блондинистых кудрей отливала жидким золотом. — Всё хорошо, Алекс. Скоро всё закончится. — но в его тоне сквозило сомнение. Голос дрожал, а тонкие, чуть обветренные губы поджимают, всматриваясь в лицо Александра. Повисла тишина. Старший протягивает свою руку к чужой, сам сплетая пальцы и легонько поглаживая костяшки чужой, крупной, по сравнению со своей, руки. Он нежно обводит пальцы второй рукой, сосредоточенно описывая ногти, вмятинку от постоянного кольца, разминая по привычке чужую кисть после старой травмы. Алекс привык отдавать заботу, зная, что к нему вернется то же самое. — Ты сильный, знаешь же это? Ты справишься. — Мэтт опустил глаза, тяжело выдыхая и усмехаясь. Он только аккуратно поднимает переплетенные ладони, прижимая чужую к своим губам. Держит долго, будто боясь потерять, ощущая призрачный холод. — Я же вижу, что что-то происходит. — голос Алекса дрогнул — Я будто все время не здесь. — и он ждал ответа. Но тот молчал, пока зеленые глаза с неописуемой нежностью осматривали его под аккомпанемент тишины, обволакивающей, словно густой туман. Казалось, будто бы пространство менялось, вид за легким тюлем превращался в опустошающее «ничего». Монотонно качающиеся деревья с густой листвой осыпались и скрывались за пустотой ночной улицы, а свет фонарей постепенно тускнел, распадаясь на спектр и выпархивая радужными линиями, мягко заполняя все пространство нежными цветами от голубого до фиолетового с переливом в розовый. Левый бок начал мокнуть, футболка превращалась в холодную тряпку, а на лице Мэтью расплылась заботливая улыбка. Он завел прядь каштановых волос за ухо и прижался ближе, вытягивая руки и обнимая Алекса, прижимая того к своей груди, будто бы защищая от всего мира. Вода подступала все сильнее, доходя влагой до груди и выше. Вдох, удушающую панику постарались прервать, но Мэтт чувствовал, как тело в его объятиях нервно дергалось. Выдох уже не могли сделать. Комнату затапливало стремительно, переплетенные тела только крепче жались друг к другу, стремясь сохранить остатки тепла, что рассеивались на глубине. Алекс поднял голову к чужому лицу, раскрывая под толщей воды глаза. Ни один мускул на лице Хаури не дрогнул, он только легко улыбался, отстраненно глядя на него сверху вниз. На светлых, выцветших ресницах и бровях мелькали пузырьки воздуха, которые походили на маленьких светлячков за счет розовых лучей из затопленного окна, а кудри, что обычно были уложены с пробором, сейчас мягко расплывались, реагируя на малейшие движения. Чужое лицо постепенно рассеивалось в свету, а ощущения тела переставало быть значимым. «Красиво», — пронеслось в голове Алекса, пока кислород стремительно кончался. Наконец, он выдохнул. Голова начинала плыть, фокус на окружении сменялся расслаблением, а потому выпущенные пузыри были словно тысячи огней, что распадались под тяжестью давления. Конечности в последнем порыве прижали к чужому телу, цепляясь за него, как за последнюю надежду. Были только он, Мэтт и тонны воды. Он не подозревал, насколько сейчас был прекрасен в своем смирении и тишине. Мэтью прижался своими губами к чужим, успокаивая Алекса, делясь своим воздухом. Это не было похоже на обычный поцелуй, не подразумевало в себе никакой романтики, но от чего-то нежные чувства переполняли грудь Александра, заставляя запустить пальцы в чужие, невесомые волосы и прижаться ближе, желая слиться в единое целое, ощутить убывающий вес на глубине. Голову заполнили только мысли о спасении, желая остаться здесь на подольше, лишь бы не прекращая существовать. Алекс и не заметил, как их тела поднялись со дна на водную гладь. Держась за плечи, они вместе жадно вдыхали драгоценный воздух. Потолок исчез, как и дома вокруг, оставались лишь две фигуры в бескрайнем океане. Снова поцелуй, теперь уже по инициативе Алекса и Мэтт не сопротивлялся, наоборот, двигался навстречу. Они оба ритмично гребут ногами, оставаясь наплаву. Вода стекала с мокрых волос парней, затекая в глаза, рот и они на пару мгновение отстранились, смотря друг на друга. Гумучян окинул взглядом окружающее ничего. Нежно фиолетовое звездное небо, напоминающее молочный коктейль, такой далёкий малиновый закат, наступающие сумерки и зеркальная вода, в которой красота ночи смешивалась, как краски на палитре художника. Разнесся смех. То ли облегчение, то ли истерика, сейчас не разобрать. — Где я? — с улыбкой спросил Алекс. Естественно, ответа не последовало, они лишь снова соприкоснулись губами, стараясь удержать равновесие. Руки обводили тела друг друга, изучая и без того все то, что они знали наизусть. Алекс — за девять лет бок о бок, «Мэтт»… А точно ли он не тот? Он ловко проводил кончиками пальцев по чувствительным ребрам, приятно обжигая, заставляя тепло разлиться по мерзлой тушке, подпитывая силами. Поцелуй давно перешел от простого касания губ к чему-то незнакомому, интимному в своей неизведанности. Горячее дыхание между ними было как единственный источник тепла, не позволяющий их телам окоченеть. Они столкнулись лбами, позволяя друг другу отдышаться. Их взгляд, их совместное тепло, их тихое смирение раздавалось гулким эхом в этой глуши. Снова поцелуй. Завтра будет новый день.