𝐖𝐈𝐃𝐎𝐖

"Мы уже приехали?" Вопрос прозвучал слабо и обнадеживающе, почти затерявшись под стоном деревянных колес и мокрым шлепком усталых копыт по грязи. Аннализа не ответила сразу, так как сама не знала, где они находятся. Карета резко дернулась, и Робби отбросило на бок. Он удержался одной рукой, а другой сжал деревянного рыцаря, краска на котором выцвела от многолетней игры маленьких пальчиков и воображаемых сражений. Сквозь стекло рядом с ним лился серый, холодный свет, а за окном простиралась дорога, усеянная обломками камней и вспаханной землей. «Скоро», — наконец сказала она. Это не ложь, но и не совсем правда. В отличие от всех остальных в тихой карете, он был одет в ярко-зеленую ткань цветов дома Роуэнмир, а Аннализа сидела в черном, с низко надвинутой вуалью, дыхание которой пропитывало тонкую ткань. Траур давил на неё, словно горе имело собственную тяжесть. Она ненадолго почувствовала то же самое, когда умерла её мать, но не понимала, почему на этот раз это было больнее, тяжелее. Девушка подошла к нему, пригладила его короткие растрепанные волосы и поправила плащ. На предыдущей остановке она уже дважды это делала. Он заметил это, но ничего не сказал — даже он чувствовал, что она нервничает. «Почему ты до сих пор так одета, мама?» — спросил он однажды несколько дней назад, когда они ненадолго остановились, чтобы справить нужду и расслабить затекшие от многочасового сидения мышцы ног. Она не решилась ответить на такой взрослый вопрос, который был бы так серьезен для мальчика, который даже не знал, что такое горе. Но разве мы не скорбим по-своему? — подумала она про себя. Теперь он снова прислонился к окну, выискивая в глазах башни, знамена, движение — всё, что обещало шум и действие. На его лице читалось рвение Джонатана, та же безрассудная жажда мира, который в конечном итоге будет побит или сокрушен. Это настолько сильно её задело, что она отвернулась, прежде чем сказать что-нибудь, о чём потом пожалеет. Лошади начали сопротивляться, их хриплое, пенистое дыхание было слышно даже в карете. Дорога покрылась камнями и грязью, такой, что тянуло колеса и натягивало упряжь. В воздухе низко стеллся густой, горький дым. Где-то впереди доносились возбужденные крики — звуки жизни, которых они не слышали уже несколько часов. Эшфорд. Её пальцы на коленях сжались, прежде чем она заметила, что они это делают. Она не хотела приходить сюда, не в это место, где повсюду флаги, шум и голодные взгляды. Не с сыном. В Вестеросе жалость была жестокой формой бесчеловечности, которую пришлось пережить слишком многим, и теперь она была одной из них. Напротив неё её отец поерзал. Свиток на его коленях выскользнул, забытый. Его взгляд остановился не на дороге, не на окне, а на её руках. «Дитя моё, — тихо сказал он. — Ты причиняешь себе боль». Она посмотрела вниз. Белые костяшки пальцев. Нестриженые ногти впивались в её бледную кожу. Постепенно она ослабила хватку, разжимая руки. К счастью, крови не пролилось. «Простите, я задумалась», — просто сказала она, не осмеливаясь больше говорить, зная, что отец знает её лучше, чем она сама себя. Он изучал её лицо — впалость под вуалью, горе истончилось и сжалось внутри. Он изучал её лицо — впалость под вуалью, горе истончилось и сжалось внутри. Отец рассказывал ей о женихах, достойных брака. В этом турнире будет много завидных холостяков, она это знала, и он это знал, и оба надеялись, что кто-нибудь из них сжалится над ней и женится на ней. Но эти слова все равно вызвали у неё тошноту. Ещё один муж — мужчина, который не был её Джонатаном. Ради Робби, — говорила она себе, — только ради Роберта. Карета замедлила ход. Сквозь густой туман показались каменные стены — старые, потрескавшиеся, потемневшие от дождя и времени. Эшфорд выглядел таким же усталым, как и всегда. Ворота были открыты, но улицы за ними были оживлёнными. Мужчины двигались с амбициями — именно на таком турнире можно было прославиться. Но только если ты был достоин. За стенами были установлены палатки — каждый дом был окрашен в свой цвет. На ветру развевались знамена, незнакомые гербы и яркие ткани. Где-то раздался тонкий, пронзительный звук трубы. Лицо Робби помрачнело при виде серого камня и тихих ворот. Она присела рядом с ним, достаточно близко, чтобы он чувствовал ее дыхание. «Рыцари приходят ночью», — пробормотала она. «Вот тогда и происходит волшебство». В его глазах вновь вспыхнула надежда. Ей было приятно осознавать, что его очень легко удовлетворить — Джонатан поддерживал любопытство в их сыне. Как и подобает Господу, её отец первым принял решение. Лорд Роуэнмир сошел с кареты с привычной непринужденностью человека, который большую часть своей жизни садился и спешивался с лошадей и повозок. Его сапоги слегка утонули во влажной земле, когда он поправил плащ и поднял подбородок; тяжесть его титула отразилась на его осанке. Возраст немного согнул его спину, но не смягчил его облик — в нем все еще было что-то властное, что-то, что заставляло мужчин выпрямляться, когда он входил в помещение. Аннализа спускалась медленнее, одной рукой упираясь в каркас кареты; подол её черной юбки потемнел от грязи, как только она коснулась земли. Робби с того момента, как они сошли, крепко держался за неё, широко раскрыв глаза; его волнение вновь разгорелось от красок и движения за воротами, от шума и шелеста флагов и голосов, наполнявших воздух. Запах Эшфорда окутал их: дым от костра, мокрая шерсть, конский пот, жареное мясо — густой и невыносимый после тишины и покоя в карете. Где-то неподалеку мужчины смеялись и ругались, играя в карты. Город словно проснулся, чего никогда не случалось на дороге, он был полон подготовки и амбиций. Они не успели сделать и десятка шагов, как изнутри ворот к ним приблизилась небольшая процессия. Лорд Эшфорд шел во главе колонны — широкоплечий мужчина с густой бородой, местами седой, в изысканном плаще, расшитом гербом его дома, и начищенных до блеска сапогах, несмотря на грязь, которая их покрывала. В нем чувствовалась непринужденная уверенность человека, принимающего нечто большее, чем он сам, уверенность, которая исходила от знания того, что вскоре в его чертогах окажутся члены королевской семьи. Рядом с ним шла его дочь. Она была молода, возможно, ей было семь-десять лет или даже меньше, с темными волосами, густо заплетенными в косу, и платьем насыщенного золотистого цвета, которое подчеркивало бледность её кожи. Ее глаза постоянно двигались, полные любопытства и наблюдательности, впитывая все вокруг и всех с открытым интересом. На её лице не было никакой наигранной придворной маски, только молодость, волнение и легкое покалывание от ощущения важности. «Лорд Роуэнмир», — окликнул лорд Эшфорд, раскинув руки в знак приветствия и приближаясь. — «Вы оказываете честь моему дому своим приездом. Дороги в это время года ужасные — надеюсь, ваше путешествие не было слишком мучительным?» «Насколько добрая может быть зима», — ответил отец, его голос был теплым, но размеренным, и старинный язык лордов легко вписался в его речь. «Благодарим вас за теплый прием». Взгляд лорда Эшфорда переместился на Аннализу, задержавшись на ней с нежностью, которая казалась скорее ласковой, чем навязчивой. Его голос смягчился, когда он обратился к ней: «Леди Аннализа. Эшфорд снова польщен вашим присутствием». Она склонила голову, вуаль скрывала её лицо. «Вы очень добры, милорд». Затем его внимание переключилось на Робби, который крепче сжал её руку; робость взяла верх над его растущим любопытством. Лорд Эшфорд широко улыбнулся, вспомнив отца маленького мальчика. «А это, должно быть, ваш юный рыцарь», — сказал он, слегка присев. «Здесь вы увидите больше стали и знамен, чем когда-либо могли себе представить, я вам это обещаю». Глаза Робби расширились от волнения. «Это моя дочь, Гвин», — продолжил лорд Эшфорд, нежно положив руку на плечо юной девушки. Гвин сделала небольшой, не совсем идеальный, но искренний реверанс, её улыбка сияла. «Мы весь день наблюдали, как устанавливаются шатры», — сказала она маленькому Робби, и в её голосе чувствовалось волнение. «Списки почти готовы, и рыцари уже спорят, кто с кем первым сразится». Робби смотрел на неё так, словно она говорила о могучих драконах. Аннализа молча наблюдала за происходящим, и при виде этого в её груди возникло странное, отстраненное чувство боли — причину которого она сама не понимала. «Если вы последуете за мной, — сказал лорд Эшфорд, выпрямляясь, — ваши покои подготовлены в восточном крыле. Вы будете недалеко от внутреннего двора и достаточно далеко от кильватерных решеток, чтобы наслаждаться тишиной, по крайней мере, когда турнир это позволит, что, к сожалению, будет редкостью, милорд». Они прошли через ворота и вошли в Эшфорд, город окутал их многослойными звуками и красками: крики торговцев, слуги, спешащих с корзинами и ящиками, оруженосцы, сбивчиво выполняющие поручения, развевающиеся и хлопающие знамена над головой. За стенами простирались шатры, образуя поле красок и гербов, каждый знатный дом заявлял о своем присутствии на земле. Робби кружился на месте, пытаясь всё охватить взглядом, его маленькая рука крепко сжимала пальцы Аннализы, словно он пытался удержаться в этом подавляющем пространстве. Их приветствовал сам замок, древний и обветшалый, его камни потемнели от многовековых дождей и дыма, а башни были испещрены следами времени и войн. Они прошли под каменной аркой во внутренний двор, где их ждали слуги, чтобы принять плащи и сумки, а стражники стояли в своих флагах, с копьями, поднятыми вверх, и бесстрастными лицами. Аннализа почувствовала знакомое сжатие в груди — то старое давление, которое возникало, когда она оказывалась в местах, где её имя что-то значило. Лорд Эшфорд как раз говорил, указывая на восточный коридор, когда резкий, отдаленный крик прорезал шум двора. Голос, в котором одновременно читались паника и волнение. «На севере замечены знамена Таргариенов!» Аннализа почувствовала, как хватка Робби усилилась, и где-то глубоко в её груди зашевелилось что-то старое и тревожное.