«О капле мудрости в море нахлынувшего безумия»
28 февраля 2026 г., 00:00
В золоте пшеничных полей Элизии Эйдес, на полотне взирающего неба спелыми плодами яблоневых деревьев и звучным щебетом пёстрых ласточек аквилегиевыми лепестками, обласканных лучами солнца в первые минуты часа врат, поросли на марине сахарных нитей шелкопряда дикие цветы. Под трепет чистых сердец детей человеческих они сплетаются застывшими фигурами восковой свечи, размывая правду Весов Правосудия и ложь Коварства скрепляя медовой инклюзой. В сосуде янтарном застыли нимфы воркующей Романтики, что отбрасывают мглу шепчущей Десницы Тени у зыблемых вод Реки душ.
И мальчик белокурый вьётся плющом в ворохе облепиховой листвы высоких деревьев, улавливая меж тихого шороха трение повязанных верёвок раскачивающейся качели. Жалобно скрипящих усилиями милой подруги, смиряющей страницы книги аквамариновыми камнями и заливисто хохочущей от свалившегося юноши в объятия сухого, колючего сена, словно упавший по осени грецкий орех на голову. Смех его звенит россыпью стеклянных колокольчиков, лелеющих на ветру нежную кожу, ставшую по-детски бронзовой под знойностью взора Аквилы с небесного каструма Циркадного Ока.
В бархате мальчишеского смеха укрывается медовая нота благословения Оронис, где дети пчёлами полосатыми улавливают сладко пахнущую пыльцу из сотканного веселья бисеровой росы, сбегаясь к засушенной траве черепахами на вставшей коряге и тельце худощавое придавливая ближе к пыльной земле. Девчушка с волосами цвета персикового залива потискать белоснежного щенка возможности не упускает, запрыгивая в вихрь из опавшей листвы и застывшей зелени прошлого поверх остальной ребятни. В их маленькой сказке счастье щебечет пухлыми воробьями и мяучит лепетом фей непросветной чащи, скрывающей маленькие домишки пушистых созданий за проросшими травами с кустарниками.
Оно откликается на тяжёлый взмах отцовской косы, сделавшего работы на полях пшеничных побольше юношеских потуг приловчиться к жаре пытливой и к деревянной рукояти сельскохозяйственного инструмента привыкнуть. Да кукует лёгким порывом ветра материнского серпа, поддавшимся карозии раньше кухонного ножа, очерчивающего полумесяц небосвода в часе занавеса. Перемазывается брусничной мякотью на пухлых щеках и стекает по подбородку сладким нектаром камедевого янтаря, впитывшись в потрёпанный шёлк одежд как берёзовый сок в грубую древесину, капли которого придётся отмывать у морской глади при бушующем гоготе прибрежных чаек.
Но даже тихими молитвами Титану времени багряные узоры лишь расплываются на дальнем горизонте торговыми кораблями, и даже сожаление с невинной улыбкой на лице не спасают от безмолвного гнева мантикоры родной матери, смиряющей отпрысков бедствия взглядом глухого смирения. И всё же вихрь сахарный приглаживает нежными руками, с едва зажившими мазолями на тонких пальцах, не забывая приласкать подругу её изнеженного солнцем сына. Да за стол гонит, негоже бельчатам голодным по знойным улочкам их небольшой деревеньки скитаться, с ней и отец согласен, стрекочущей галкой следом поддакивая.
Кажется, на лбу у мальчишки мысли расписываются его именем, потому что подзатыльник прилетает с бодростью старика сапать грядки в первые секунды часа врат, и по лицу щетинистому познаётся простое слово «заслуженно». Всё брови хмурит под смех девичий, но примиряется со вкусом рыбного бульона на языке, никогда ведь не любил пререкаться с родителями, а собственную вину осознать стало не так и сложно. На сердце она плетёт паутину недомолвок с сомнениями, на нити тонкой трогательной росой застывая, всё манит патокой сладостной полевых бабочек голубянок, да на ухо шепчет призраками умерших в Реке душ. Бояться впору, только вот юноша в нежной улыбке скалит ровный ряд белоснежных зубов, сожалеть ведь ему не о чем.
И перед сотней мерцающих звёзд сокрытого теменью взора небесной птицы, с вкраплениями сложной костянки северного апельсина в сливе, детские сердца трепещут витражными крыльями стрекоз нефритовых, будто могут ладони с крыши из досок дубовых зачерпнуть сахарной пудры, звёздную пыль впустив в банку с горящими светлячками. Голос девичий сложенные осколки перламутровых раковин кличит заумными словами: всё щебечет что-то о нежности ранимой Андромеды, запятнанной по рукам мякотью беладонновых ягод гордыни собственной матери, ползущей змеёй тернии по равнине небесного каструма, кажется, Кассиопея; всё пальцем тычет на пузатого Пегаса, по смешному квадратного, и шепчет о самой яркой звёздочке из рисунка плакучей Лиры.
В бархатном сне из гагачьего пуха и пышной шерсти ласковой овцы блеют по милости Титана земли молочные козы, слышащих томные стоны родителя в каждом горном хребте далёких полисов, в реке журчащей мольбами сирен на Береге погребённых воспоминаний, да в дуновение хладного ветра дышащей драконом в утробе, одинокой Стиксии. И дети человеческие едва проросшие ростки лелеют по тёплой весне, при листьях опавших дождливой осени собирают урожаи вспаханных полей, да ластящихся у ног химер одаривают звоном доломитовых колокольчиков. В общем гомоне мальчишка белокурый смеётся и сам, перемазанный сырой землёй с дорожной пылью, поднявшейся от утекающей повозки в непросветные дали, для совсем крошечной Элизии Эйдес временем необъятным.
Как же вышло так, что грёзы размыться успели терпким мраком ягод черноплодной аронии, увязнувшей в грязи эфемерности нефилового кокона бабочки-белянки, как акварель на листах смешаться в непроходимое болото? Скрипящие клыки Служанок морской пены, что вторят душой и телом грехам разрушения в глубинах переполненного кубка хозяина Чёрного солнца, обугленного злобой. На зубах хрустящего мелом природным старинного хрусталя, обтачить успевшего края поющих раковин осколков, украшенных цветами, запятнаных вином и мёдом. Там, на костях лазурного кита, жемчужной моросью сирены воют, в руках слагая крови образ рубиновых граната зёрен и возводящих гнётом злого рока усыпальницы умершим по волнам «чёрного течения».
Разве дорос он до стального меча в руках знающих, едва примирившихся к жёсткой деревесине рукояти топора и серпа матери, оставляющих взамен раскроенной ткани трепетного сердца поцелуи на коже терпкой зазубренных малины листьев, разливающих в тюльпановы бокалы золотистые всполохи колосьев сада воспоминаний? Всё тянется к солнечной колеснице сомкнутого физалиса, созерцая сложенных карамельными коконами в ладонях Десницы Тени, тонким полотном романтики устеленных душ нимф созидания. Шепчущих по гармонии лозьями вьющих виноградников сквозь раздор с концом времени, и мудрость черпающих лапками трогательных жужелиц. Вторят создания пролитым слезам Мнестии из чувств посеянных семенами клубники, соткали за трелью ткачи серенад сынов человеческих ласковые перезвоны соцветий ландышевых лир, чьи мелодии пыльцевой сладостью ластятся в колючих змеях тернии на теле, взрощенном хлебом с зёрен молотой ржи и ароматом плодов яблоневых деревьев обвеянном.
Что же нити судьбы, ускользающие в хмельном море Фагусы россыпи сливовой взора, впитываются шипами расколотых дочерей пышных волн, будто на потемневшем крае неба выращенный плод с писанием на тонкой кожуре Таланта, Копьём Ярости выколот оказался? И трели тихие осевших у земли птиц способны оказались утаить в каплях мутной росы, на ветвях отсеянных разумом по забаве, жемчужные отражения облачных агниц, что с белков глазниц вороных вырезанны услужливыми созданиями. Полудрёму испивших медовым нектаром с глубин уцелевшего океана, заглушить не способных горестных воплей от листьев колющих болью и клубящейся в гранатовой крови дурманящей злобы. Под кожей их въелись округлыми ягодами чёрной бузины мерзости Изобилия, божественным подношением снедающих хрипы умерших с россыпи созревших орехов и бархатных персиков.
И звёзды в закрытом небе слагают песни смерти со временем, словно спадёт клубком шёлковых нитей плод сложенной вдвое судьбы, ознаменовавшего окончание златого века: там львы вгрызались в глотки коз, кинжалы сильных змеями вонзались в павшие тела и горы трупов вытесняли берега. Опрокиньте свои ласковые головы к Покрову Вечной Ночи, словно кубки терпкого вина, узрите глубокую тьму небосвода в мире погрязшем в крови бушующего Раздора и увядающей красоты изящных одеяний, нельзя ждать откровений от померкших созвездий. Янус, люди подносят тебе душистые цветы с кувшинами козьего молока, чтобы отблагодарить за процветание и искупить грехи проступков, созревших абрикосовыми плодами в пустынных залежах сколотого янтаря, верёвку самой судьбы ослабляя.
Проложенные дороги Титаном врат ускользают сквозь пальцы песчаными залежами тростникового сахара, и там, где кончается западный ветер со смолкнувшим жужжанием полосатой пчелы, встречают плачущую Десницу Тени у переполненных вод одинокого Города дракона Стиксии. «Потому, все цветы возложенные разумом на сырой земле разглаживаются в перегной, и все сухие ветви деревьев обламываются хворостом от гордой поступи лучистых оленей. Вся россыпь полевых соцветий необъятных полисов благогвеет перед Танатос, дарующую им смерть через гниение». Морские волны лелеют мелодиями сердца стоптанную отпрысками чёрного течения почву – беспокойный океан всё зовёт землю присоединиться к веселью хмельного раздора, познали только солёными водами сколотую крепость Горного Хребта.
И в танцах пустые оболочки сирен слагают о заражении песнь: «Верная волна, и ты всё пьёшь из переполненного кубка, на кладбище пролитой крови и липового мёда несчастья шепчущего с закромок сердца, купающаяся в грязи на честь восхода Чёрного солнца, всё позабыла тяжести тонкое нутро снедающих грехов. Безумная бойня опьяняет тебя, Дочерь моря, что дрейфует между всполохами жизни и смерти безмолвной, не отыскав спасения. Не испытав ни минуты покоя в хрустале разбитого жемчуга, и песнь та оплакивает тебя». На поверхности изуродованной пряностью мари воронца и всполохами брусничного огня с пшеницей тлеющей сизым дымом, лишь тела детей человеческих орошают израненные холмы вечностью спящего глубоким сном Титана земли. И даже звезда Оронис не в силах увидеть чудо в темени ниспосланного бедствия, в бездонной ненависти клубящегося безумия Копьё Ярости не прекратит охоту, разбив даже всё небесное полотно, в гордыне его железные подковы войны истопчут пустоши и затопят кровью смолкнувшие полисы.
Кроваво-красное солнце, насмешливый взор твой холоден печальным вздохом Десницы Тени из тёплого трепета древности, и не ласкает больше западный ветер иссохшие поля лучистой ржи, отвергнувших свет и тень небесной птицы. Элизия Эйдес, плодом искушения ты изолированная деревня на краю сгорающего мира, что выжжет клеймом преследующего пламени слова для сахарного полотна. И строки золотого эпоса запомнят ослабевшие крылья мотылька у облепихового света уличного фонаря, услышится им вином терпким каштановых цикад заливистый стрекот и в тление усыпальниц физалиса ягод отзовутся крики умерших. Кому въелась усладой под кожу дурманящая гарь, и кого поглотило на дне Коварства тюльпанового хрусталя течение смольного бедствия: «Ложь Его подменяет истину, как земные ветра отталкивают океан, удача же – разлагает людские сердца. Но разве кто-то доверится непостоянному, словно море, плуту?».
«Его жизнь полна разрушения в разломах холодного времени и скорби лелеянной в глазах сахарных созвездий незабудки, так что же есть уродство?», воркующий ветер проносит шёпот наивности древней песни, и среди руин оливковой ветви деревце проросшее из семечка персика застилается пеленой омрачающей ненависти, как луна скрывает палящее солнце в смольном коконе потускневшего золота, не видящая в руках белокурого мальца отблеска окровавленной стали. В клочья разорванная земля принять не способна новую жизнь, цветущую амариллисами, и во снах им слышится шёпот ласковой Танатос: где будущее протекает рекой к далёкой земле цветов и сливается с берёзовым соком прошлого, там буквы сложились тонкими чернилами на меловых листах, а музыка опьяняет щебечущих птиц, ведома коим только собственная глотка. Мнестия Золотой Кокон, хитрая судьба всегда соединяет предначертанных, и ты – самая чистая красота и самые грязные желания.
И с томной гордостью Оронис, в усыпальнице канифоли драгоценного янтаря и смолкнувшем жужжание нимф созидания, заключила взора небесной птицы сияние на ткани покрова смолкнувшей ночи. О Яркая Морозная луна, робкие «звёзды» Титан вплела в расколотом свете, танцуйте же, отпрыски Времени, следы их – разрывы из древности, и те бреши подобны тлеющим уголькам утихающего костра Айдонии. Едва различимые в вечной ночи, заполонили они просторы темени и навлекли приливы вздымающегося моря, разгневанная Фагуса, гребешки волн вторят разлитой по кубками медового нектара, цветущей ярости. И Время испило сладкой амброзии, как жрица прильнула к бархатной коже колосьями золотистой пшеницы, или сжалось сердце плетением шёлковых нитей Романтики, будто мог он залечить ненависть искажения. Их рай горит вихрем пьянящей облепихи с медовыми нотами охладевшей черёмухи, там разбивается солнце мелкими осколками витража и льётся чужая кровь по рукам терпким соком раздавленного граната.
И на горизонте появляется первый отблеск апельсиновой зари, что же ты разгладил празднество долгой ночи? О мерзостный Аквила, не пристало хмурым теням виться змеями на напряжённом теле и въедаться под кожу бархата пролеском берёзовой коры старых шрамов, словно увязли безрогими телятами в россыпи крапивы с ветвями терновника. Перед глазами аквамариновых соцветий прошлое восковой свечой расползлось по бокалам уныния и робким огнём замерло на сердце истлевшем пеплом, отвечает нам лишь молчаливая тьма, словно в мире шёлковых нитей не существует больше сладких шептаний Титанов. Даже на картине сказочной деревушки Элизии Эйдес, с полотна колосьев золотистой пшеницы и милостью Времени опавших листьев, укрыть от всех следы лёгкой поступи сумела. И памятью хрупкого хрусталя с гроздьями рябины, один только юноша, выживший на пиру Раздора ненавистью одурманенного к необъятному небу, где амфоры наполненные нектаром выливаются в море опьяневшего разума, заставляя Бедствие соперничать с простыми рыбами.
«Не забывайте, чему учит нас Оронис: земля не предаст земледельца подобно тому, как время не обманет ждущего. Потому мёртвых предают земле, а живым предлагают утешение». Теперь все они погребены в чёрной земле, и безмолвие его обрамляется снедающими груз ответственности мотыльками, способных улавливать ноты любви на шёлковых нитях. «Дитя моё, накинь на плечи дрожащие поврежденную златую оболочку, и кокон разрушив обратись прекрасной бабочкой по утру, чтобы вернуть красоту, утраченную падшими богами». И даже Десница Тени не может сдержать слёз от созерцания фиалковый глади смертных цветов, и тогда Покров Вечной Ночи встряхивала юбку, зажигая на полотне смольного небосвода звёзды. Под их отблеском река следует за последним издыханием, затапливая поля смолкнувшей брани с песком из ладоней рассыпающейся пустоши, и только собрав все души, возвращается в царство Реки Душ одинокой Стиксии.
И он поднимет меч с высоко поднятой головой, чтобы первые лучи рассвета облепихи озарили родившийся из пепла мир: «Но если рассвет никогда не настанет, пусть ярость сожжёт моё тело костром истлевшей Айдонии и переплавит из витражных осколков в солнце завтрашнего дня».
***
«Ты хочешь поглотить ягодой пьянящего винограда чёрное течение, чтобы спасти их пир в глубинах отринутого землёй океана. Пусть же вернутся в нежные объятия морской соли, пролитые слёзы». Фагуса Кубок Изобилия, медовый нектар обернулся для тебя безбрежным океаном с россыпью отражающихся звёзд и волны его наполняет гомон весельчаков, что в безумии обретут пробуждение у морских рифов не смолкающего пира. Корабль увлекает за собой косяки звончатых рыб, и морские отпрыски взбираются на борт под песнь в приглашении, принося с собой сокровища перламутровых жемчужин, только на просторах проклятых небес ожидая разделки облачных баранов Изобилием. Медовый нектар стекает по бледным рукам золотой кровью и выливается в море ласковых цветов, заставляя Титана вздымать рябью волнующую дрожь на теле. Катятся волны, их шум доносится до Небесного каструма Циркадного Ока и разливается в воды Реки Душ стонущей болью, в пустоте для её дочерей кипит древняя пена потрёпанных одеяний, эхом же отдаётся нежная мелодия. «Мои нежные дети, то ласковое море благоволит ваш путь сквозь извилистые нити души, потому...И раз мир из трепетных чувств тает при смоли течения, пусть боги пали в оковы томящегося безумия, не забывайте пировать на земле взрощенной нами». Взгляни, одурманенная Фагуса по-прежнему воркует ласковые мелодии в гладких ушках песчаных раковин, и гребешки вздымающихся волн – её хмельной смех на цветущем пиру непросветного завтра, как озорные воронки на глади вьющихся волос царицы – изящный танец. И всё бьются они о скалы отвергнутой суши, обранивая в пучины морских глубин камни сколотые стонущей Земли, и там же шелкопрядами в коконе клубятся собранные Её нежными ладонями в полудрёме, отпрыски морских чудовищ. Проявляются из рифов береговых тела обласканные сиянием сахарных звёзд при омуте, красочные кораллы обрамляют оболочку шероховатую игольными костями и украшают цветочными шипами, сминая водоросли проплывающими стайками рыб. О подводные псы, осколки перламутровых ракушек заменили вам зубы, способных перекусить сталь Горцами выкованного меча и взмахами массивных хвостов расколоть горные хребты. Спросишь о них Титана одурманенного нектаром, а она уже и не вспомнит среди отрезков времени заострённой чешуи, что плескаясь в бреду возложенной истины Кубком Изобилия, была не в силах отпустить на солнце таящий мираж: «Когда небо потемнеет в напасти сладко шепчущего Разрушения, кто же объяснит моим ласковым дочерям, как жить надо без слов родной матери?». Отвечая на зов морской темени стонущей упрёком Времени, и тогда танцует Океан с чёрным течением на рандеву со Смертью дышащей, пока не останется сломленный разум последним. Дети человеческие, что же в поэмах вы гневаетесь на мелководье бесчисленных вопросов, горюете на пристанях перед бризом и окунаетесь в отчаяние штормов накатывающих? Трагедии причина по рукам израненным разливается одичалым маревом существ безжалостных и всё под гнётом буйства искажённой мемории неразличима, её ни обезглавить головою Грифона Затмения, ни повесить плодами яблоневых деревьев, как не может моряк покончить с морем навсегда. На дне хрустального бокала таится мальку с чешуёю дымчатого кварца, пьянящий сон, где тёмные волны захлёстывают море и царство ласковое на грани исчезновения. «Когда-то я верила, что смогу испить досуха смольных приливов непрекращающееся течение, как с привкусом медовых фиников сладостный нектар на кончике языка, но даже самая большая чаша переполнится однажды...и я больше не в силах терпеть эту грязь. Мои маленькие рыбки, как радостно вы плывёте в просторах бескрайних вод, и вьёте всё мелодии восхвалению Океаном неоконченного пира. Как же невыносимо говорить о несчастьях нашего царства, словно каждый шаг на земле отзывается моей болью». Прошу, не бойся невзгод, наша ласковая матерь. Мы дети необъятного океана, что с тобою разделят одну судьбу, как смежные звёзды сплетутся в созвездия новой ночи. Ноша твоя легла бременем мотылька совладать с беспристрастием, пока горе на сердце Титана не заставило смолкнуть последней, и всё скована прибрежными цепями треснувших ракушек лезвий, что кроят строки гогочущего проклятья на запястьях изнеженных бархатными волнами. Мои маленькие рыбки, дочери воркующей по любви к Покрову Вечной Ночи и ласковым Её звёздам, с той милостью, что может воздать в россыпи гниющих цветов концом за шагом. «Коль падёт Копьё Ярости в разрозненные воды, сможете вы уйти с миром отражающегося света на глади мутной реки. Я обещаю вам: на поверхности сладко пахнущих соцветий, с щебечущими птицами в зелени пышных деревьев и с картин красочных тёплых ветров лелеянных полисов, будут устраивать пиры в вашу честь». И ты, Фагуса, изголодавшаяся по искушению сладко шепчущей бездны, всё погрязла абрикосовой косточкой в сырой земле, не отличая объятий вздора со своими, и кубок разбился вдребезги – где опьянение Её разлилось по чёрному течению, породив первое безумие. И со дна израненной души стайки переливчатых рыб слетаются хищными птицами, охотясь свирепыми морскими псами за останками Титана канувшего безвременьем. Пока плоть не истлела листьями тополей душистых, а кости не рассыпались звёздами сахарного тростника на береге Поющем Стиксии, ради последнего пира, обещанного ряской на водной глади в бокале со сладким ароматом фиников медового нектара. Дочерям запятнанного Океана злые духи отгрызали хвосты, не дозволяя цепями на нежных шеях к далёким морям плыть со всеми, как смольность въедалась в жабры и заострённые плавники, с родными сёстрами не позволяя танцевать во сладких снах. Прошу, под гнётом одурманиных созданий с рифов коралловых обломков, и под натиском проклятых чёрных ручьёв Изобилия, только не сдавайтесь, ведь обещан царицей великий пир арфами ласковых звучаний. Совсем крошечные города, где пронзали огни глубокий мрак затихнувшего океана, как дети человеческие цветочными гирляндами украшают их костяные рога. И рапсодами воспеваются благие деяния запятнаных сирен Разрушением, помнящих лишь запах гранатовых рек под павшими телами, со вкусом мякоти брусники на языках. И что же ты молчишь, морская мечница с блеском жемчужных глаз водной ряби, почему же поёшь за куполом морских вод Океана со стайками глупых рыб? Каждый шаг на земле отзывается твоей болью и только кровавый клинок воспевает крик отчаяния умирающей жизни, исполнив мечтания царицы Стиксия повторила ошибки предыдущих циклов. В одиночестве всё блуждая по бескрайним морям, среди темноты царства Ночи пробираясь на ощупь плавников, где камни возложены надгробиями в честь любимых сестёр. Последняя сирена, сосуд с осколков глубинных раковин, рождённый сдерживать приливы под тяжестью света луны, теперь надежды и обещания для тебя – не что иное, как пена мечтаний. И ты возвращаешься на опустевшее дно от разлива морских вод Кубка Изобилия, когда рушится ласковый шёпот времени в Разрушении остывших колонн с арками терпких виноградников, обрамлённых на поверхности гладкого мрамора россыпью сколотых рифов, что напоминают эхом древней мелодии о событиях истлевших бедствием. «Спой же, Гелектра...спой им о легенде морских глубин, когда-то смеявшихся гребешками вздымающихся волн». Почему же не размыкаешь глаз, полубогиня смолкнувшего Океана, боишься ли увидеть холод чужого лица, как мелодия твоего нежного голоса хранит печаль? Веришь ли глупым сердцем ветвистой сирени, что тлела надежда ласковым шёпотом косточки персика и шипами тернии на бледной шее выцарапывала имена умерших, когда пробираясь вдоль заросшего тиной мёртвого болота он тихо наблюдал за цветами гниения, сознанием поддаваясь чёрному течению? Каждый – лишь очередная потерянная рыба, и руки твои истерзанны грубостью коралловых рифов, всё сложенны на груди кожурой лопнувшего инжира, страшась лишь зияющей пустоты одиночества в мурексовой ракушке журчащей сиротливыми волнами. Под светом Морозной луны ты всё тоскуешь по малькам затихшего Океана, каких спасти сумела опьянённая грёзами отблеска жемчужных звёзд, перебирая струны тонких нитей кифара голоса их в душе отзывались эхом печальной песни. Будто рассеялся мираж с хрупкими пузырьками в бокале тюльпанового цветка, но музыка лилась из пальцев сирены бесцветным ручейком, что колышется при звоне кубков. «Гиселенса Кубок Изобилия, медовый нектар обернулся для тебя безбрежным океаном шёпота пены мечтаний, волны агонии, приливы лжи и бурные потоки судьбы обрушиваются на пустую душу царицы. Данные сиренам обещания утихают словно согревающая морская мелодия – самая яркая, при солнце переливчатая и пытливая волна. Океан вернётся в тёмные воды моря и снова будет петь в одиночестве, прорезая волны». Давным-давно, когда духовные воды в её объятиях не иссякли, пока не охрип ласковый голос матери, с морских раковин цикореус и перламутровых жемчужин изготовила рыба прекрасную скрипку. И глотает она сияние зари из чаши медового нектара, как хмель струится с кончиков пальцев мелкой рябью, перетекая в мелодию тонкого смычка над нитями шёлкового волокна. Даже самая мутная пена, погрязнувшая в смольном течении, и глухой шум прибоя с завыванием холодного ветра, прерывающих пир дочерей Океана, не могли помешать цвести эдельвейсам под луной сахарных грёз, дарованных опьянением. Пусть заточился инструмент в сотнях окровавленных битв и стал для сирены незаменимым клинком в сражениях, пусть нет на ней прежних струн ласкающих нежный слух детей человеческих, утробного рычания утонувших в пучинах бедствия мерзостей оказалось достаточно, чтобы зазвучала трогательная песнь. Из далёких воспоминаний, лишь тень измученной сирены бредёт к стонущим берегам, где щедрый океан с банкетами давно минувших дней иссяк амброзией на дне треснувшего бокала, и ты высматриваешь во мгле уснувшего неба сахарных звёзд осознание, что в чаше наполненной до краёв была лишь мутная вода. «Напои меня, Гелектра, будь то чистый медовый нектар или же постигшее мир бедствие. Пусть завтрашний день – лишь мираж на опустевшем дне сознания, он всё так же пьянит». Ожидания томят коровьим молоком на сердце пучины въевшегося недоверия, и всё же, ветвистыми лозьями виноградников проложила цезарь новые дороги для героев Преследующих пламя, пусть обливала оливковым маслом царский штандарт и знала щенком в утробе привкус гранатовой крови, что не будет им конца у Смерти. И с меча играющего траурные мелодии стекали капли выдержанного вина, как всегда настигал жар со светом наследницы Таланта пылающего знамения на конце морской бездны. Посмотри же, последняя сирена и царица нового Океана, чьей кровью запятнала свои нежные ладони? Ты знамя ледяного клинка, что некогда танцевало во славу обжигающих устремлений, почему же теперь в глазах чистого жемчуга застыла горьких слёз пелена, и во взгляде бесшумном плывёт тоскующее презрение по свободе? Рассвет для Амфореуса наступит по ту сторону Реки Душ, на полянах с цветами полосатых гвоздик и нежным ветром унесётся весть для Смерти: «О рыбке дымчатого кварца, у пристани Стиксии мнущей края оборванной ткани». И водный купол её ласковых песен разливается морским бризом над сине-золотой солнечной рыбой, надеясь, что станет ему когда-то в прозрачных морях между небом и землёй плыться легче. Перед тем, как лопнет пузырь последней дочери Океана, она улыбнётся с теплотой солнца над стихнувшими речными водами, словно уже спела...всё то, что было в сердце ласковом и никогда не нуждалось в робких словах морской пены. «Дитя океана, есть ли у тебя желание, которое хочешь исполнить однажды?». Иллюзия пира на глубине двухстворчатой ракушки разбилась вдребезги и рассеялись последнии ноты одинокой мелодии. В опьянении, дарованном матерью по нежной любви, ты уснёшь вечностью Времени под шум приливов и завершишь победу в океане на границе этого мира.***
О измученный Разум обители Сияющего шрама Рощи муз, прикрой же свой ласковый взор в полудрёме опустевшего кубка грушевого настоя - и в сладких снах разольётся нега карамелью финиковых деревьев, где нежный шёпот Десницы Тени сможет соткать тёплым золотом абрикосовые ветви с цветочной россыпью перламутровых жемчужин. Что теперь увядают в лепете смолкнувшего бессмертия, словно обезумевшие Титаны маревом погрязших в приливах мерзостей Изобилия, и всё нежатся в плодородных почвах костьями сгнивших плодов. Когда-то и здесь играли журчания колыбели трогательных светлячков, как вились жасминовые лозы на мраморных колоннах с тихой трелью соловьев и звоном трогательным доломитовых колокольчиков. Пусть замолкли теперь просторы исхудалой рощи опавшими на земь бабочками Романтики, что щебетали с трепетом слова признания смущённому древу и скрывались в листве пожухлой облепихи сколотым янтарём. Безразличны тебе подношения детей человеческих, корзинки ли это сладких ягод клубники с тяжёлыми гроздьями белого винограда или же фрукты редкие из далёких полисов, даже графины изысканного нектара не будили на сердце огрубевшем чувств. «Что же вы нежите Титана дарами с культур произрастающих на плодородных почвах, будто сможет терпкость гранатовых зёрен соткать из недовольства милость, как сладостью инжира затуманить божественное сознание. У вас же оно – не больше тыквенного семечка, так ответьте: Почему подношением считаете потребность свою, когда желает создание с ветви тонкой оливы утолить голод по разуму?». У подножия дивной земли больше никто не прошепчет о чёрствости сердца, потрескавшегося скорлупой грецкого ореха в обмен на мудрость за пределами неба, как же пьянят золотые нити Ткача с обозлением Весов Правосудия, что сковали по рукам с лебединой шеей ради спокойствия на какое-то время. От чего же теперь не смеёшься трелью надоедливых птиц и не властвуешь над другими глупыми сказками, Правосудие этого шаткого мира, что же перед острым клинком Океана на сердце не вымолвила слов прощения? Гордыню сложно излечить и с корнями выкорчевать из глупой головы, словно осы в плодах спелого инжира - способствуют естественному симбиозу, что вкушаете вы с медовой сладостью дурманящего нектара. И сахарными полотнами нежного шёлка струятся твои одеяния ядовитыми змеями по бледности истерзанного тела, что нежатся щенками новорожденными под тёплым боком милостивого родителя и скалят заострённые клыки на тленность чужих намерений, словно разгневанные гиппокампы смолкнувшего Океана. «В чём же смысл тоски по другим?», вопрошает Ветвь с бархатными грёзами сковавшего опьянения и с кубком опустевшего вина на хрупких руках, пусть вьётся разум сушёными финиками на языке с нотами древесной камеди, да перед алчностью поросшей цветами полевой мышью пресмыкается. Коль тает восковой свечой взор Циркадного Ока над головой и пожухлой листвой Сияющего шрама Рощи муз, как желала того опечаленная Десница Тени, вступившая на чистые земли в преддверии бедствия, почему же теперь перед эрой воскрешающей земли не предаться забвению? Заливаться птичьим смехом совсем не стыдно отвергнутому Титану, когда засыпало остальных песками Берегов погребённых воспоминаний, да поглотило в бездне буйных растений. И тело его на ветви священного древа изгибается в спине, всё трясётся от накатывающих эмоций больного удовольствия с растекающейся по древу мыслью. О глупые боги, дикости смольных приливов только стоило разлиться с разбитого Кубка Изобилия - так вы пали самоотверженными нимфами созидания, словно засохшая грязь под ногами. Всё нежитесь изумрудными жужелицами у влажной травы с цветами черёмухи душистой и ягодами крупной облепихи, подле мутных болот раскинутых сенью пышной листвы серебристых ив. От чего же на ваших лицах застыли сломленные улыбки, когда в ладонях инеевых листьев малины, изувеченных знаменем разгорающегося Раздора и на пшеничных полях раздавленных горькой бранью, последними затихли надрывные мольбы детей человеческих? Что обливались гранатовой кровью и ломили гордость от сломанных рёбер, коих посчитать посмели не больше надоедливых муравьёв. Почему же теперь охрипшие голоса на душе вызывают трепет звончатых колокольчиков, и пеленой больного удовольствия застилается взор, где опьянение не смолкает, всё вторит сладким шёпотом: «О капле мудрости в море нахлынувшего безумия, и в стонах томящей боли щебечет наивности безрассудство»? Всё пытались унять зачатки колосистого воронца с корней напыщенного Разума, что ряской на водной глади косточки сливовой бузины рассыпал и увядать заставлял ненавистные Золотые ростки. В воздушной галерее камедью цветов янтарных приковав проклятых бабочек Ткача, капающих на нервы изнеженного тишиной сада Титана заливистым стрекотанием медовой инклюзы, будто смогут удержать гниющую поросль на поводке Весами рассыпавшихся писаний. И ветви священного древа покачиваются порознь собственного веселья бисеровой росы, что ветер усиливающийся волею Циркадного Ока смывает с пожухлых листьев. От чего же ты сердишься глупым дитём на сердце Покрова Вечной Ночи, как прячешься за материнской длинной юбкой из шёлкового полотна? Оспорить ли желаешь забаву помутневшего Разума, или же пропеть со скал Горного Хребта ласковую колыбель стеклянных колокольчиков, оплакать сожжёнными глазами павших? Бедная Гиацинтия, над пограничным сводом Небесного каструма погодные зеркала измучили тебя, и мелодия на краю радужного моста начала трескаться прибрежными витражами Океана, не в силах больше противиться грязи. Всё боишься отринуть гордость абрикосовой костью в глотке, раздирая лоскуты нежной кожи до гранатовой крови и воплей охрипшим голосом, молясь не причинить вреда земле под сгнившими телами, с небесами рассыпающимися лазурными птицами. В ласковой твоей голове сладким шёпотом роется марево цветущего поля, что плетётся по стенкам изнеженной утробы жасмина пышного лозами, как изнывают дочери моря от волчьего голода. Сенью широких перьев всё надеешься песками Берега воспоминаний смахнуть сумрака сгущающегося пелену, ветвями оливы истязая крылья о каменные плиты и с бесплодностью попыток реки пролитые болью обуздать, к увядшим цветкам сирени подставляя ладони потерянным детям неба. Какое же выражение лица тогда преследует тебя, когда в лоскуты тёплой ткани вгрызаются пастью с хищным рычанием, разрывая в исступлении мякоть с бархатной кожицей снежноягодников, словно выплёвывая мелкие костья не слышат горестных воплей? Жажда крови – всё, что осталось в тлеющем гневе на сердце гнойного семени, отравляющего корешками душистого ландыша то немногое, что ещё осталось среди прожорливой тьмы с треснувшего Кубка Изобилия. А Разум над разливами греховной земли всё мутнеет костянками поспевшей оливы, словно хищными рыбами затаился в глубинах болот изуродованных смолью приливов и у протянутой ряби ослепших птиц дыхание притаив, щёлкая заострённой пастью ореховые скорлупы, как прибрежными ракушками под ногами трескаются сахарные кости. И лапы когтистые кору изнеженную священного древа ранят, пронизанную нитями камеди с обгоревшими угольками ласковых жужелиц, оставив в пламени запятнанной золотой крови лишь сухими листьями тлеющие оболочки. До чего же всё хочешь добраться, Копьё Ярости при останках, цветами плачущей Смерти у стихнувшего бедствия, и сливовым терновником оставляющий полосы инеевых узоров, да упирающийся о поверхность ребристую львиным брюхом, с таким рвением к кому приластиться желаешь сердцем? Разве могут ладони шероховатые от стали древкового оружия, со шрамами вьющимися по рукам лозьями виноградников и окровавленными мечами вырезанными рубцами в тяжёлых схватках, с такой нежностью прикасаться? Только образы пьянящие Разум расплываются у речной глади вишнёвыми цветами, в слезах созданий умирающих на терпком сознании, и Ветвь отмирает от ветра холодного воображения, пока скорбью лелеющей морозного ветра раскроенной коры Разрушением, может ещё понимать. О ласковый зверь, воинская доблесть теперь безразлична тебе последними вздохами детей расколотой короны, ведь на поле кровавой брани угаснувшего пламени некому больше вздымать багряное знамя, и Кремнос скалит клыки у бездыханных тел своих. «Не смотри же на меня с тоскующей жалостью на дне хризолитовых глаз песчаных усыпальниц, и придыханием утробно рычащей горечи гранатовых зёрен в иссохшем бокале, словно способны наполниться души одной тревожащей злобой, устланной пеленой змеиного яда в жилах клокочущих с кровью камедьевого нефрита». И жажда утомляет тебя, безмолвием своего народа отринутый царь, разлившимся вином по когтям заострённым ненасытных инстинктов, что кроят на радость Ткача вторую кожу сталью заточенных ножниц. Почему же гордость жадную унял перед Разумом опьянённым морской амброзией и дымом клубящимся на пепелище, где груды костей сминались под тяжестью львиных лап перламутровыми лепестками, средь упокойных юдолей источая отчаяние с позором? Неужели разницу позабыл меж грубым хищником и жертвенной добычей? Всё нежишь гладь белоснежного лица, будто сможет растаять от тепла сахарными звёздами на вороном покрове и тонкой коркой инея потрескаться, пока свет этот с холодной землёй погружается в мертвые воды чёрного течения, да терзается поневоле пламенем бушующего Раздора. Смолчи же глупостью, да при отблеске золотых ручьёв похорони инжировым плодом тёплых чувств шёлковый кокон, что юркой птицей на сердце ютится сродни опьянённой нимфы, и вьёт гнездо из ломких сучьев недостойного чувства. Утаившего перед Ветвью трепетание аквамариновых жужелиц у грозди виноградовых лозьев, в темнице тлеющих крыльев сознания сада воспоминаний, и недовольство жёстких нитей сдерживающего смущением. Ничего не говори, отпрыск клыками огранённого бедствия, не стихающего при шёпоте пророчеств с полотнами россыпи витражной пыли, где в сердце твоём гниение сотни надрывных воплей разрастается пеленой из злобы, не значащей больше ничего». И ладонь его по лицу словно хлещет дубовыми листьями, нитью на конце стеблей завязанных в веник и смоченных кипятком, ощущая тонкой кожей дышащее тепло раскалённых камней купален Охемы. Прикрывая рот чужой от гиблых мыслей на запотевшем стекле, да действий увенчанных узорной скатертью соблазна с пыльным оттиском сургуча, теперь стёртого безвременьем. Ты дикий зверь, изнеженный во славу Кремноса пролитой кровью близких воинов, и по оружию клочья их кожи пятнают гордость, зримую для Кубка Изобилия мелкими водами под ногами, не способных в вороной ряби металлического лязга лап отливать Покрова растёкшуюся зарю. А ты, рождённое дитя под ясностью взора Циркадного Ока, всё мечешься обугленной птицей в тенях отбрасываемых добычей, со стёртой позолотой на поверхности прожёрливого воронца, и дно это - без отблеска аквамариновой чешуи терзает под солнцем парным угли, лоскуты нежной кожи скрывающей от песка бисеревого и обвязанных дёгтем паразитов, да не глянец нутра перламутровых ракушек в лёгком шёпоте ловит журчания отзвуков с хлопаньем крыльев бабочек. Ведь не тлеет на сердце обрамленная бессилием скорбь по земле тёплой и расколотой бедствием, и тело твоё ободрано воем павших дочерей Океана с человеческими детьми, не знающих покоя оковами чёрного течения. Боишься ли за стеной плотной горных пород скрыться узником собственных чувств, с которыми породнилось создание подле лоскутов молочной ткани бедра смыкая пасть и щенком притираясь о подставленную ладонь на милость, так скажи, от чего мысли сплетённые золотым клубком пятнаются мерзостями Изобилия, и в жажде глухой шипы ветви терновника напоминают нежность первого рассвета по тихому шелесту пшеницы? И в твёрдой поступи мешается удушливая знойность солнца с робостью новорожденного ягнёнка, стоять не способного твёрдо со всполохами огня факела перед мордой, и отпрыск в отражении хрипит вороньим отголоском. На душе ведь робость сгнила первым цветком рождения с утробы Горного Хребта плодородной земли, и под взором солнечным Небесной Птицы разлилась по бокалам выжитого сока диких яблонь пытливая ненасытность, что терзается по уму пчелой припыленной медовой пыльцой. В янтаре медной инклюзы всё проглядываешь нутро сморщенное сухофруктами - на языке вяжет оно не о милости к теплу, и сердце своё отстукивает приговор Весов в симфонии звона стеклянных колокольчиков меж цикад вечернего зарева стрекотанием, будто не было возложено на чашу одну. Беспристрастие под взглядом нефритовой глади рябинового зрачка терпкостью айвы тянет в глотке и щёлкает ореховой скорлупой, словно под боком сознаётся с тем же пристыженным лицом, огретый матерью-агницей облачный баран, и в груди собственной нет того же - что с телом породнилось, да при тёплом свете рек отлитых золотом померкло. С губ надломленных в улыбке кроткий смех слетает хриплым гоготом вороны, и плечи чужие, болезненных шипов коррозии цветы, вздымаются под томностью ласковых касаний оперением нахохлившейся птицы. Ветви бледные окольцованы по запястьям украшениями, и в тканях молочно-кобальтовых затерялось гранатово зерно осознанности с раскроенной кожурой самообладания, быть может в обмен они возложенны тому же. И в первые минуты часа врат больше птицы не пропоют над склонившимися головами, словно восковыми свечами растаяли в лучах зарыдавшего солнца, истлели их крылья пожухлыми листьями, да растёрлись в пепел на обветренных ладонях. Какая глупость, что подобно речной амброзии пьянит вас жимолости червивость, и чрево её в разорванной груди всё вторит ряби на водной глади от барахтанья бабочек шелкопряда, больше растения водной нептунии напоминающих. В болоте том увязло всё и больше, что никогда уже не взрастёт бутонами нежных лотосов, для которых взор окутан тьмой Покрова, перечить не смеющей устоям. Почему в глазах того извечный холод, Вестник бедствия для мира одинокий столько же, в когтях твоих полумесяцем цветёт покой и кличит солнцем за пламенем охота, чей скрежет о землю вторит томному шёпоту Разрушения. Это начинает надоедать златыми нитями Ткачихи, на манер изумрудной листвы разбросанных по древу с телом, будто могут укрыться в действительности, а не цвести избытком. Идите прочь, и с Разума территории сойдите на дно запятнанной душой, пока ветвями тернии не вспорото брюхо куколок шёлковой кожурой, боль снедающих сладко-горьким паслёном. С каждой новой открытой раной, ты же чувствуешь гнетущую поросль под огрубевшей тканью кожи, как заплывают муравьями в желудок хищных рыб все те, кого с тяжестью в груди похоронил в земле - что обглодали брошенные кости войны и на чьих телах проросли полевых цветов корешки. Теперь ведь их лица в гранатовом зареве искажаются с лошадиной прытью, и не вспомнить глаз приветливых теплоту среди полей пшеничных, что из раза в раз были тобою выжжены. Всё желаешь укрыть в ладонях застлавшую маревом пелену мечтаний, ту приморскую деревушку сложить чистым листом бумаги в образ говорливой чайки, которой оперенье омывает бриз лазурный и солнцем нежится журчащая волна. От чего же тогда земля отравленная гладью стонет под телами растерзанными стальными когтями, и подле стоп боссых лункой полного серба луны расступаются болота мутные ручьи, будто есть что-то общее меж смертью бутонов в грязевой пучине с выжевшим тобой в конце их жизни. И кровь золотая обрамляет древа раскроееного поверхность Престола просвещения, а Разуму наперекор безумию, снедающего червями в гнилом плоду, до хриплого воя смешно и глупо, да лестно чуточку, ведь те уже не дышат и не живут. Ухмылка разрывается в клочья клыками Дочерей океана, и кажется на периферии затуманенного сознания Купола вечности, сам же оказался в оковах упокоенной Смерти.***
Во тьме той глубокой зреет звёзд расколотых порода, и с нитей тонких бабочек шелкопряда больше не стекает звонкой росой застывшие образы стеклянных колокольчиков, тех слов цветущих нежностью пионовидных роз с истоком, где милостью благословений очарованных фей ты жрица Времени, минувшая зарю брусники ускользнувшим светлячком при полном солнце, да на обугленных ладонях один лишь отблеск звёздной пыли обрамляет шрамов зажившие рубцы. И в окружении ушедших мотыльков сродни сахарной сирени лепестков, твоими слезами омывается холодная плоть из поделённого множества, тем птицам израненным завядшим семенем воспоминаний остаётся чахнуть подле медового нектара золотом опыленной крови, будто служит скулёжь надрывный со стороны покрова тьмы ласковому журчанию реки. «Ты кошмар всего Амфореуса, Фаенон из забытой Элизии Эйдес, и в зареве том был рождён не только тёмный цветок», шепчет Демиург за оковами прутьев птичьей клетки, будто за плотным полотном бархатной злобы есть чему слушать и кому внушать.
