Малфой, похоже, мы в Широкой Щели

Малфой встал с пыльной дороги, потер затылок, где начинала образовываться шишка, и помог Гермионе подняться, подтянув коллегу за руку. — Что за черт? — начал Драко, морщась от боли и ощупывая разрастающуюся шишку. Его идеальная прическа, предмет гордости и многолетних усилий, превратилась в нечто растрепанное, с вплетенными травинками и мелкими веточками. Он попытался отряхнуть мантию, но глина была настырнее любого упрямства, на которое только был способен Малфой. Она въелась в дорогую ткань, оставляя рыжие разводы. — Где мы? И почему пахнет навозом? — Малфой, похоже, мы в Широкой Щели, — сказала Гермиона, как только увидела покосившуюся вывеску на столбе рядом с асфальтированной дорогой, уходящую куда-то в лес. Она была старой, с облупившейся краской, и держалась на честном слове да ржавых гвоздях. Драко проследил за ее взглядом и прищурился, пытаясь осознать увиденное. На вывеске значилось что-то, что его мозг отказывался интерпретировать как незнакомое. Он видел буквы, странные, с завитушками и хвостиками, но понимал их так же ясно, как родной язык. — Мерлин, это не английский. Но почему я тоже могу прочесть надпись? — Драко провел рукой по лицу, стирая дорожную пыль. — Что это вообще за язык такой? Это выглядит как... как зашифрованные руны, но я понимаю каждую букву. — Похож на русский, судя по характерной букве «Щ», — ответила Гермиона, и только когда фраза слетела с губ, поняла, что произнесла ее совершенно иначе. Не так, как говорила всю жизнь. Звуки лились сами собой, округлые, певучие, с непривычной для английского уха мягкостью. — И, кажется, мы не просто читаем на нем. — Грейнджер, ты только что… — Драко запнулся, прижав от шока ладонь ко рту. Серые глаза расширились, став почти прозрачными от изумления. — С каких пор мы оба говорим на русском? И что мы тут вообще делаем? Это какая-то шутка? Экспериментальные чары отдела лингвистической магии? — Должно быть во всем виноват тот артефакт. Эта странная фигурка, — Гермиона провела пальцами по подбородку, призадумавшись. — Нам срочно надо возвращаться. У меня мантия вся заляпана. Салазар, это просто отвратительно! — Драко брезгливо дернул полу мантии, но грязь размазалась еще больше, превращая дорогую шелковую ткань ручной работы в нечто, напоминающее абстрактную картину в коричневых тонах. Он сделал несколько шагов по дороге, но тут же споткнулся о предательскую деревянную доску, едва не рухнув лицом в придорожную лужу. Гермиона подавила смешок, но недостаточно быстро. Малфой обернулся и метнул в нее взгляд, полный ледяного презрения, которое, впрочем, не могло скрыть его собственного замешательства. — Откуда вообще взялась эта штука? Деревья должны расти вдоль дороги, а не лежать прямо на ней! — Может, попросим помощи у местных жителей? — предположила Гермиона, игнорируя его театральные страдания. — Наверное, они подскажут, где мы оказались, что за Широкая Щель и как из нее выбраться. Должны же здесь быть люди… Надеюсь… Они молча побрели по проселочной дороге, внимательно глядя под ноги, чтобы не свалиться в ухабы. Драко шел первым, высокомерно задрав подбородок, но каждые несколько шагов спотыкался, проклиная все на свете шепотом, в котором английские ругательства причудливо мешались с новообретенными русскими. Гермиона следовала за ним, с трудом сдерживая улыбку. Было в этом что-то невероятно абсурдное — блистательный Малфой, бредущий по проселку в грязной мантии и матерящийся на языке, которого еще час назад не знал. По пейзажу, состоящему из покосившихся заборов и домов с потрескавшейся краской, они смогли определить несколько довольно важных вещей: на дворе — лето; эта самая Широкая Щель — не название мегаполиса, а скорее маленькое местечко далеко за городом, судя по редким избам и полному отсутствию какой-либо инфраструктуры; и самое главное — магия здесь не работала. Гермиона битый час пробовала обратить одуванчик в почтовую сову — или хотя бы в клочок пергамента! — но все было тщетно. Волшебная палочка превратилась из магического атрибута в обычную полированную ветку, бесполезную деревяшку, которую теперь можно было использовать разве что для того, чтобы ковырять в зубах или чесать спину. Абсурд! Полнейший абсурд! Она чувствовала себя магглом — впервые за многие годы — и это ощущение было до тошноты неуютным. Но Гермиона просто так не сдавалась. После отчаянных попыток она попыталась, на худой конец, призвать свое древко, — оно не поддавалось и осталось лежать ровно на том же месте. — Малфой, — позвала она тихо, — попробуй что-нибудь сделать. Любое заклинание. Драко остановился и поднял палочку. Он выглядел нелепо — в грязной мантии, с травинкой в растрепанных волосах, но попытался принять величественную позу. — Люмос, — произнес он с максимальной уверенностью, на которую был способен. Ничего. — ЛЮМОС! — повторил он громче, тряся палочкой так, будто та была сломанным фонариком. Тишина. Даже искры не вылетело. — Вингардиум Левиоса! — рявкнул Драко, направляя палочку на придорожный булыжник. Камень даже не пошевелился. — Это... это просто смешно, — пробормотал Драко, разглядывая свою палочку так, будто та его предала. — Драко Малфой не может быть обычным магглом. Это противоречит законам природы. — Похоже, здесь свои законы, — Гермиона обвела рукой окрестности. — И магии в них нет. Она попыталась сконцентрироваться, найти внутри себя хоть искру — ту самую, которая всегда была с ней с одиннадцати лет, которая делала ее особенной, не такой, как родители-стоматологи. Пустота. Абсолютная, звенящая пустота. Гермиона вдруг поняла, что не помнит, как это — быть обычной. Она так долго была волшебницей, что забыла ощущение собственной беспомощности перед миром. И сейчас это чувство возвращалось — липкое, холодное, унизительное. — Грейнджер, — уверенно начал Драко, когда увидел ее потухшие глаза, — мы с тобой в этом дерьме… или лучше сказать навозе… вдвоем. И выберемся тоже вместе. Во чтобы то ни стало. Ты знаешь маггловский мир гораздо лучше меня. Потеря магии — не смертный приговор. — Ого, я и не знала, что ты умеешь быть таким, — протянула Гермиона, немного улыбнувшись. — Каким еще? — Поддерживающим. — Я просто так себя самого успокаиваю, — усмехнулся он, пнув желтый цветочек. — Это... это невероятно! — Драко решил сменить тему разговора. — Я не могу застрять в русской деревне. У меня встреча с поставщиком зелий в пятницу. У меня абонемент в фитнес-клуб, между прочим, пропадает. У меня, в конце концов, дома кошка! — С каких пор у тебя кошка? — С прошлого вторника! И ее некому кормить, кроме домового эльфа! Гермиона не выдержала и рассмеялась. Истерически, на грани срыва. Драко уставился на нее, как на сумасшедшую. — Ты чего? — Мы тут застряли в неизвестном мире, без магии, без денег, без связи, а ты переживаешь о кошке, которую завел три дня назад! — Ее зовут Снежинка! — возмутился Драко. — И она привыкла к корму премиум-класса! Это было настолько абсурдно, что Гермиона расхохоталась еще громче. Драко сначала смотрел на нее с недоумением, потом губы его дрогнули, и через минуту они уже смеялись оба — громко, истерично, до слез, стоя посреди пыльной дороги в богом забытой деревне. — О Мерлин, — выдохнул Драко, вытирая слезы. — Если бы кто-нибудь сказал мне год назад, что я буду стоять в русском поле и смеяться над тем, что моя кошка осталась без корма, я бы проклял этого человека на месте. — Если бы кто-нибудь сказал мне год назад, что я застряну с тобой в альтернативной реальности, я бы отправила его в Мунго, — парировала Гермиона. Они посмотрели друг на друга. Драко — растрепанный, с травинкой в волосах и разводами грязи на щеке. Гермиона — с выбившимися прядями, и раскрасневшимися щеками. — Мы похожи на пугала, — констатировал Драко. — Мы похожи на двух идиотов, которых угораздило раскрыть непонятный артефакт, — поправила Гермиона. — Идем, — вздохнул Драко, поправляя мантию (бесполезно, она все равно висела мешком). — Раз магии нет, будем действовать по-маггловски. — Да. Найдем людей, попросим помощи. В конце концов, даже в самой глухой деревне должны быть телефоны. Интернета, наверное, нет, но хоть как-то связаться с внешним миром мож... — Салазар нас услышал, — радостно вскрикнул Драко, даже не дослушав Гермиону до конца, когда на горизонте показалась скамейка, до отвала набитая старушками в пестрых платках. Гермиона ускорила шаг, обгоняя своего спутника и не забывая балансировать на деревянных досках, которые должны защищать от ям и луж, но, наверное, не всех. Хоть где-то удача отвернулась от аристократа-наглеца. «Бабушки, — думала Гермиона, пока бежала к заветной скамейке, — это идеальная находка! Милые на вид, разговорчивые, судя по доносящимся хриплым смешкам и тоненьким голоскам. Они точно в беде не оставят». Она почти поверила в это. Почти убедила себя, что хрипотца в смехе — от возраста и папирос, а тоненькие голоса — просто такая особенность. Почти не заметила, что старушки сидят слишком неподвижно для тех, кто только что смеялся. И что тени от них падают не в ту сторону. Дорогой мой читатель не знает самого грязного секретика, который скрывает деревня Широкая щель. Ладно, зачем мне, автору, вам рассказывать все наперед? Давайте лучше вместе увидим, что же ждет наших новых героев совсем не из мира русских реалий. — Добрый день, — как можно мягче начала Гермиона, улыбнувшись самой искренней улыбкой. — Простите, вы не подскажите, где мы с моим другом оказались? Тишина. Четыре пары глаз — совершенно черных, без белков — уставились на нее. Гермиона моргнула, и глаза стали обычными, старческими, с бельмами и лучиками морщин вокруг. Наверное, показалось. Должно быть, показалось. — Ишь какая, — Анжелика Васильевна Барановская выплюнула черную кожуру от семечек, — кто такие будете? Мы вас, эт само, не видели никогда. А мы с Борисовнами каждого в Щели в глаза знаем. — Уважаемые дамы, — Драко своей вальяжной походкой подошел к беседующим. Он попытался изобразить галантный поклон, но вовремя вспомнил, что в грязной мантии это выглядело бы нелепо. — Вы верно заметили. Мы не из этих мест. — Да по вашей одежке оно и видно. А шо за ветки в руках держите, а? — задала вопрос Зинаида Михайловна Сушнякова, внимательно рассматривая странников. Ее взгляд задержался на палочках слишком долго, и в глубине ее зрачков мелькнуло что-то голодное. Нечеловеческое. — Это волшебные палочки, а не ветки, — гордо ответил Драко, поднимая подбородок. — Агась, — Ирина Борисовна хмыкнула, покосившись на подруг. — И с кудава вы такие будете? — Правильно говорить «откуда», — влезла Гермиона, чем разозлила престарелых особ на лавочке. Четыре старухи одновременно повернули головы в ее сторону. Шеи хрустнули с треском, как сухой хворост. Улыбки на их лицах стали шире. Намного шире. — Мы из Англии, — продолжал гнуть свою линию Драко. — Девки, мне кажется, владыке Киру понравятся эти пряники, — злорадно хихикнула Агриппина Борисовна, потирая руки. Как по команде подруги в самом соку и расцвете сил мгновенно вскочили, поднимая пыль с дороги, и окружили подозрительных странников. Ирина Борисовна на распев произнесла: Во имя Сатаны, Князя Тишины, Сном низвергнитеся, плоть ослабни, Век прикройся, мысль угасни. Ее бубнеж был подхвачен другими старушками, которые двигались на перепуганных английских волшебников. — Салазар, Грейнджер, что за бабки на нас напали? — голос Драко сорвался на фальцет. Он пятился, выставив перед собой бесполезную палочку, как крест. — Надо срочно бежать, — взвизгнула Гермиона, пытаясь увернуться от костистых пальцев одной дамы в веселом голубом платочке в белый горошек. Но они не успели. Зинаида Михайловна оказалась проворней. Она ударила кирпичом по голове сначала Драко, а потом прихлопнула, как назойливую навозную муху и Грейнджер. — Молодчина, Зинка! Теперь Владыка Кир будет нами доволен, — рассмеялась Анжелика Васильевна, пнув ногой Малфоя под ребро. — Ишь, брыкается еще, паразит. — На раз-два потащили, — скомандовала Сушнякова. Четыре фигуры в пестрых платках наклонились над телами. Их тени на дороге не соответствовали движениям — они росли, ветвились, превращались в нечто, напоминающее переплетенные корни огромного дерева. Старухи кряхтели, но тащили удивительно легко, словно тела ничего не весили, словно под платками скрывалась не дряхлая плоть. Благо волочь странников было не долго — изба Зинаиды Михайловны располагалась через три дома от лавочки. Обычный с виду деревенский дом — резные наличники, герань на подоконниках, занавесочки с петушками. Если бы не одно «но»: петушки на занавесках были вышиты вниз головами, а герань цвела черными бутонами. — Главное, шоб Никитка раньше положенного не вернулся. А то и так ругался за, эт само, сатанинство. — Дура старая, это сатаничеством называется, — запыхаясь ответила одна из Борисовных. — Сатанизм, — поправила сестру Агриппина, натягивая съехавший платок на место. — А ложить их куды? Сюды, — Старушка показала на обеденный стол, застеленный чистой скатертью с вышитыми васильками (васильки тоже были вниз головой и почему-то с мелкими зубастыми ртами), — или туды? Борисовна сверкнула черными глазами в сторону маленького, уютного сатанинского уголка. На черной ткани с изображением рогатого черта и пентаграммами стояли большие свечи, в середине — крест, а на стенах — иконостас с перевернутыми иконами. — На стол ложим, — решила хозяйка. — Владыка Кир велел, шоб на стол ложили. Гостевой прием, ёкарный-бабай, а не хухры-мухры, эт само. А то нехорошо — сразу в угол сатанинский. Вдруг не верующие, — Зинаида Михайловна хихикнула, и смех ее прозвучал как шелест сухих листьев по стеклу. — А мы вежливые. И гостеприимные. Тела Гермионы и Драко уложили на широкий деревянный стол. — Свечи зажгите, — скомандовала Сушнякова, связывая пленников (или лучше сказать будущий ужин) по рукам и ногам. — А то темень, хоть глаз выколи. — Пока рано выкалывать, — рассмеялась Барановская, облизывая сухие старческие губки. — Анжелик, котелок поставь. Для жертвенного приношения. — А шо варить-то? — кашлянула Анжелика Васильевна, самая старшая на вид, с лицом, похожим на печеное яблоко, только с лишними складками. — Известно. Свекольный отвар. — Тьфу, Зинка! Владыка Кир же запретил называть «Суп Ночи» свекольником. Он сказал, шо это неуважение к традициям. Свекольник — для деревенщины, а у нас — высокое сатанинское искусство. — Так мы ж, эт само, с мясом сделаем. Как борщ выйдет. Мяско в погребе есть. Васька Петухов притащил, царствие ему подземное. — А сам Васька где? — полюбопытствовала Ирина Борисовна, разжигая свечи дрожащими руками. Тени заплясали по стенам, и стало видно, что икон в доме куда больше, чем казалось сначала — они висели в каждом углу, даже на потолке, вниз ликами. — Да где ж ему быть, Ваське? В супе он, — Зинаида Михайловна хлопнула себя по тощим бедрам и зашлась крякающим зловещим смехом. — Шутка! — добавила она, заметив неодобрительные взгляды подруг. — В погребе Васька, в мешке. Маринуется вместе с огурцами. Владыка Кир велел для особого случая приберечь. Гермиона застонала во сне. Веки ее дрогнули, но не открылись. Слишком тяжелым был кирпич, слишком старательной оказалась Зинаида Михайловна. Драко всхрапнул и перевернулся на бок, свесив руку со стола. Палочка выпала из его пальцев и покатилась по полу, остановившись прямо у ног Агриппины. Та наклонилась, подняла ее, понюхала, погрызла и сморщилась. — На вкус как дерево. Обычное. Никакой силы. — А ты шо хотела? — фыркнула Ирина. — Тута нашенская сила, широко-щельская. А ихняя не работает. Как попали в деревню — так и обнулилися. — Очухаются скоро, — заметила Анжелика Васильевна, присаживаясь на корточки возле лица Гермионы. — Крепкие. Молодчики. Владыке Киру такие нравятся. Кровь горячая, души нежные. — Души, — мечтательно протянула Ирина Борисовна. — Давненько мы душ не кушали. Все тела этих алкашей, ёшкин кот, подзаборных. Вот бы младенца отведать. — Ох, я как-то в восьмидесятых на сессии в Краснодаре пробовала. Ни с чем не сравнятся! — раззадорилась Анжелика Васильевна, причмокивая. — Деликатес! Получше колбаски докторской. Помню, тамошний Темный Князь Игорь нам оливье из младенцев забабахал. Пальчики оближешь! — Анжелик, ты опять за своёйное? — одернула ее Зинаида. — Владыка Кир же сказал: никакой самодеятельности. Все души — только по расписанию. А то развели тута, понимаешь, кулинарный кружок. — А шо я? Я нишо, просто вспомнила, — обиделась Анжелика. — Между прочим, в восьмидесятых вообще другие порядки были. Демократия. — Какая, ёк макарёк, демократия? Сатанизм — он строгости требует. Дисциплина, субординация, — Зинаида погрозила подруге корявым пальцем, на котором ноготь рос не наружу, а внутрь, сворачиваясь спиралью. Драко снова всхрапнул и что-то пробормотал на смеси английского и русского: «...my father will hear about this... голова раскалывается...». Старухи переглянулись. — Забавные, — хихикнула Ирина. — Говорят смешно. Англичане, надо же. Никогда английских не пробовали. — Всех пробовали, — философски заметила Агриппина. — И французов, и немцев. Вон, в 1812-м, когда Наполеон шел, у нас тута... — она мечтательно закатила глаза. — Хорошее было время. Много мяска свеженького. — А я итальянцев люблю. Хотя немцы тоже ничего такие, правда жестковатые, — поделилась Анжелика. — Хорошенькие, — ласково сказала Ирина Борисовна, убирая с лица Гермионы выбившуюся прядь. — Особенно блондинчик. Такой аппетитный, хоть и худоват маленечко. Я б такого и сырым съела. А лучше пальчики с лучком на сливочном масле поджарила. Зинаида подошла к окну и выглянула на улицу. Закат уже почти погас, и сумерки опускались на Широкую Щель стремительно, как обух топора на шею цыпленка. Тени удлинились, заползая в окна, и в комнате стало еще темнее, хотя свечи горели ярко. — Скоро полночь, — сказала она задумчиво. — Владыка Кир придет. Надо приготовиться. — А шо готовиться? — Агриппина снова поправила платок. — Все готово. Гости на столе. Свечи горят. Иконы перевернуты. — Крест перевернуть забыли, — заметила Ирина, кивая на распятие, которое висело почему-то правильно. — Ах ты ж! — Зинаида метнулась к стене и ловко перевернула крест вверх ногами. — Не серчай, Владыка, не серчай, старая стала, забываю. В этот момент Гермиона открыла глаза. Она не закричала. Она вообще не издала ни звука. Просто смотрела в потолок, на перевернутые иконы, и пыталась понять, то ли это сон, то ли галлюцинация, то ли она все-таки умерла и попала в ад, который почему-то оформлен в стиле русской деревенской избы с сатанинским уклоном. Потом она повернула голову и увидела старух. Четыре пары глаз — теперь уже точно черных, без белков, светящихся в полумраке красным — уставились на нее в ответ. — Очухалася, — констатировала Зинаида с непередаваемой интонацией, в которой смешались радость бабушки, увидевшей проснувшегося внука, и голод акулы, учуявшей кровь. Гермиона открыла рот, чтобы закричать, но крик застрял в горле. Потому что в этот момент свечи погасли все разом. Не сами собой, конечно. А из-за хлопка входной двери. Или потому что Зинаида Михайловна щелкнула ее по лбу, вновь погружая в глубокий сон. В хату вплыл человекоподобный образ в черном капюшоне. На рукавах блестели три белые полоски, а грудину украшал такой же белоснежный треугольник (наверное, личная сатанинская печать, а не эмблема знакомой марки). — Доблый вечел, плислужники дьявола, — произнес образ голосом, в котором клокотала тьма. По крайней мере, ему самому так казалось. От него разило перегаром, сигаретами и дешевым одеколоном. — Кровавой Ночи, Владыка Кир, — на распев произнесли бабульки в один голос, синхронно склонив головы. — Та бля, я ж плосил меня Кощеем называть, а вы все с Килом своёйным. Кил — давно в прошлом! — Капюшон откинулся, и взору предстало лицо... ну, скажем так, характерное. Щеки с нездоровым румянцем, глаза краснющие, трехдневная щетина и губы, сложенные в выражении бесконечной обиды на весь мир. Кирилл Обездолин собственной персоной. В спортивном костюме «абибас», который он явно считал сатанинским облачением высшего порядка. — Простите, Темный Господин. Зинаида Михайловна упала на колени перед своим хозяином. Остальные неловко замешкались, но потом тоже бухнулись на пол, кто где стоял. — Будет, будет, Зиночка, — Кощей похлопал старушку по плечу. — Давайте все вместе произнесем молитву для очищения. Он откашлялся и начал читать обращение к Сатане, с тем же выражением, как когда-то читал рэп собственного сочинения: Князь падших звезд, Плими мое блемя, как ночь плинимает закат. Пусть кловь памяти станет лекой, Шо унесет глехи и слабость. Пусть сталое имя умлет во мне, И да лодится новое — Закаленное, очищенное, свободное. Пока деревенский кружок по сатанизму практикует хоровое пение, раскрою секрет Владыки Кира ака Кощея. Внимательный читатель должен был запомнить Кирилла Обездолина. Того, кто украл сердечко у нашей Гертруды Бляденко. Того, кто забрал у нее все — счастливые годы техникума, мечту на семью и доверие к противоположному полу. Кирилл Обездолин решил активизироваться. Да, да. Снова. Подумал как-то, что коли уж рэпом сердце Бляденко не заполучить, попробует себя, значит, в сатанизме. Делов-то: пару петухов прирезать, буренку соседскую, а потом и до алкашей местных добрался. Кириллу повезло, что в Широкой Щели ему ведьмы попались. Рассказали сатанисту-новичку про обряды разные, про жертвоприношения правильные. Таким макаром стал Кирюша новым исповедником широко-щельской сектантской организации. Русские — народ интересный. Всему аббревиатуру дают. И тут не поскупились. Веселые старушки, — которые в данный момент снимали свои пестрые платочки и меняли их на черные с перевернутой пентаграммой и надписью «Сатана тебя любит», — назвали еженедельный кружок по интересам — СОШ. Что означало «Сатанинское общество Широкой Щели». Вот, вроде бы бабульки закончили прихорашиваться и сели на лакированный диван напротив сатанинского уголка. Кирилл, размеренной походкой, дошел до черной скатерти и взглянул на огоньки свечей, встав к своим поданным спиной. — Желтва готова? — Да, Темный Господин, — покорно ответила Анжелика Васильевна, склонив голову. — Видите! Агриппина и Ирина Борисовны проскользнули в сени и вернулись уже через секунду с только что родившимся козленком, подводя его к Владыке Киру. — Упитанный, — одобрительно кивнул он, погладив козленка по мягкой шерсти. Тот доверчиво лизнул его в руку. — То, шо надо. Обездолин принял нож от Анжелики Васильевны — острый, армейский, с черным лезвием и рунами на рукоятке. Поднес к морде козленка, который начал жалобно блеять и смотреть на него огромными влажными глазами, не понимая, что сейчас произойдет. — Во имя Люцифела, — начал Кощей, и его голос зазвучал торжественно и жутко. — Во имя Князя Тьмы, Повелителя Ада, Хозяина Кловавых Земель. Плими эту желтву, чистую и невинную. Плими еёйную кловь как знак нашей пледанности. Плими еёйную жизнь как символ нашей любви и благодалности за Твои далы. Он занес нож и улыбнулся недоброй улыбкой. Козленок хотел вырваться, но сестры держали крепко. Ритуальный нож полоснул по горлу одним четким, выверенным движением. Кровь хлынула потоком — густая, темная, парная. Она забрызгала белые полоски на костюме Кощея, но тот не обратил внимания. Анжелика Васильевна положила в руку Кирилла металлическую чашу, и та сразу переполнилась, обрамляя деревянный пол алыми каплями. Козленок дернулся раз, другой и затих навсегда, глядя в потолок остановившимися глазами. — Пейте, — скомандовал Кирилл, протягивая чашу старухам. — Пейте, пока теплая. Насыщайтеся силой. Старухи, трясясь, приложились к чаше по очереди. Кровь текла по их подбородкам, капала на черные платки, на пол, на перевернутые иконы. Анжелика Васильевна от удовольствия даже зажмурилась и причмокнула. Кирилл пил последним — большими глотками, захлебываясь, не вытирая лица. — Холошо, — выдохнул он, отрываясь от чаши. — Холошо пошла. Сила чувствуется. Наш господин доволен. — Кирилл вытер подбородок рукавом, оставив на «абибасе» багровый развод, и уставился на обеденный стол. — А это еще кто у нас тута такие? — Он только сейчас заметил два распластанных тела. — Это подарок тебе, Кощей, — гордо сказала Зинаида Михайловна. — Сами к нам пришли. Заявили, эт само, шо волшебники. Мы подумали, они как раз в самую пору для любовного ритуала на Гертруду. Так она никуды больше не денется. — Вот с чего и надо было начинать! Кирилл отшвырнул безжизненное тело козленка в сторону — тот глухо стукнулся об пол, — подошел к столу и прищурился, вглядываясь в лица. — Баба ниче такая, — оценил Владыка Кир, проводя окровавленным лезвием ножа по щеке Гермионы. — Симпатишная. А этот… — он покосился на Драко. — Блондинчик. Неплохо в коллекции отлубленных голов будет смотлеться. — Шо прикажите делать, Кощей? — подала голос Ирина Борисовна. — Начнем с блондинчика, — пробормотал Обездолин, проводя ножом по воздуху над горлом Драко. — Таких лезать — одно удовольствие. А класотка пусть смотлит, — усмехнулся Кирилл. — Пусть видит, шо ждет еёйного длужка. А потом и до нее очеледь дойдет.