Ты не справился…

Поезд прибыл на станцию в три часа ночи. Уилл не спал уже более двух суток — с того самого момента, как сел в этот состав на вокзале Индианаполиса. Сон не шел. Он сидел на жесткой деревянной скамье, прижимая к груди потрепанный вещмешок, и смотрел, как за окном мелькают черные силуэты сосен, редкие огоньки полустанков и бесконечная, давящая тьма. Изначально вагон был товарным, просто его переоборудовали для перевозки людей. Вдоль стен тянулись двухъярусные нары, но мест на всех не хватило, и многие сидели на полу, привалившись к своим рюкзакам. В углу кто-то пытался курить, хотя это было запрещено, и сизый дым смешивался с пыльным воздухом. Уилл продрог до костей. Отопление в поезде не работало, по-видимому, уже больше недели. Разбитое окно закрыли чьей-то курткой, но ледяной пронизывающий ноябрьский ветер все равно находил щели. Он забирался под шинель, пробирал до позвоночника, выстуживал легкие при каждом вдохе. Уилл дышал в кулак, пытаясь хоть как-то согреть пальцы, но это не сильно помогало. Напротив него сидел парнишка лет восемнадцати — совсем молодой. Узкие острые плечи, серые глаза, наполненные животным страхом, трясущиеся руки, которые он то и дело прятал в карманы, но дрожь все равно была заметна. Он что-то шептал — то ли молитву, то ли заклинание. Его губы двигались беззвучно, и Уилл поймал себя на том, что считывает эти движения, пытаясь угадать едва различимые слова. — Эй, — позвал тихо Уилл, чтобы не напугать еще больше. —Ты как? Парень вздрогнул всем телом. Поднял глаза — в них плескался такой первобытный ужас, что Уиллу стало не по себе. Так смотрит тот, кто уже не верит, что спасется. — Я…я не знаю, — ответил юноша. Голос срывался, ломался, как у подростка. — Меня зовут Томми. Я из Огайо. Из маленького городка, вы наверняка не слышали. Я… Я никогда не стрелял. Даже из ружья. Отец не разрешал. Говорил, что оружие — это для военных, а я буду учиться, стану инженером, как он. А теперь… Он замолчал, снова начиная шептать. До Уилла долетали лишь обрывки незнакомых ему молитв. —Томми, — Уилл подался вперед, стараясь говорить ровно и спокойно, хотя все внутри дрожало от холода и напряжения. —Послушай. Я Уилл. Мы в одной лодке. Держись рядом, хорошо? Будем вместе. Томми посмотрел на него с такой благодарностью, словно тот подарил ему последнюю надежду на спасение. — Правда? Можно? Я не буду обузой, я честно, я буду стараться… — Правда, — кивнул Уилл. — А теперь попробуй уснуть. До утра еще далеко. Томми кивнул, закрыл глаза и прям сразу погрузился в тревожную дрему, переодически вздрагивая во сне. А Уилл остался сидеть, всматриваясь в темноту за окном. Он думал о Майке. Где он сейчас? В Калифорнии, в теплой комнате общежития, спит в нормальной кровати? Или тоже сидит в таком же вагоне, в такой же темноте, сжимая в кармане фотографию? Уилл не знал. Письма не доходили, связь оборвалась в первые же недели после призыва. Оставалось только гадать и надеяться. «Только бы ты был в безопасности, Майк, — думал Уилл. —Только бы ты не попал в это. Я выберусь. Я вернусь. Мы встретимся после войны. как и обещали». Он сунул руку в карман куртки, нащупав край фотографии — той самой, где вся их компания стоит у школьного автобуса, щурятся на солнце, смеются над чем-то своим. Уилл не вынимал ее, не смотрел — боялся, что не выдержит, разрыдается, как Томми. Просто прикасался пальцами к бумаге, и это немного успокаивало. Поезд дернулся. Заскрипел тормозами. Колеса завыли на стыках рельсов, состав начал замедляться. —Приехали? Где мы? —Заткнитесь, ничего не слышно. Уилл взглянул в мутное, заиндевевшее окно. За стеклом была только тьма и несколько тусклых огней, плывущих во мгле. Станция. Поезд остановился с лязгом, от которого заложило уши. Двери вагона с грохотом отъехали в сторону, и внутрь ворвался ледяной воздух — свежий, пахнувший сосновой смолой, сыростью и чем-то еще, металлическим, неуловимо знакомым. Запах казармы. Запах армии. Запах будущей смерти. —Выходим! — рявкнул конвоир, запрыгивая в вагон. —Живо, живо! Не задерживаем! Пошевеливайтесь, мать вашу! Уилл подхватил вещмешок, тронул за плечо Томми. Тот вскочил, испуганно озираясь. —Пошли, — сказал Уилл. — Держись рядом со мной. Они спрыгнули на платформу. Ноги подкосились — после многих часов сидения мышцы затекли, отказывались слушаться. Рядом приземлился Томми, чуть не упал, удержался за Уилла. Холодный воздух резко ударил в лицо и обжег легкие. Станция представляла собой бетонную платформу длиной метров пятьдесят, окруженную со всех сторон стеной темного леса. Единственное здание — одноэтажная постройка с выбитыми окнами, заколоченными фанерой. Фонарь над дверью нервно мигал, отбрасывая дерганые тени. Вокруг — ни души, только их вагон и еще два таких же, стоящих на запасных путях. —Построиться в колонну по три! — раздалось над платформой. Уилл втиснулся в строй вместе с Томми. Вокруг них толпились такие же, как они — оглушенные, перепуганные, замерзшие. В небе, сквозь тучи пробивались редкие звезды. Перекличка заняла полчаса. Сто пятьдесят фамилий выкрикивали в темноту, и сто пятьдесят голосов отвечали «Я». Потом их погнали. Колонна двинулась по грунтовой дороге вглубь леса. Фонарики инструкторов выхватывали из темноты мокрые стволы сосен, замерзшие лужи, чьи-то следы, оставленные до них. Никто не разговаривал. Слышно было только чавканье грязи под сапогами, тяжелое дыхание сотни людей и далекий, тоскливый вой ветра в ветвях… Уилл шел и считал шаги. Один. Два. Три… Сбивался, начинал заново. Это помогало ему не думать о том, куда они идут и что их ждет. Рядом, прижимаясь плечом к плечу, шел Томми. Он все еще что-то шептал себе под нос, но вдруг вздрагивал, опоминаясь. Через сорок минут лес расступился. Лагерь. Забор из колючей проволоки в три ряда, с бетонными столбами через каждые пять метров. Вышки с прожекторами, лучи которых шарили по территории, освещая в мраке ряды одноэтажных бараков из темного дерева. Ворота открылись с лязгом, от которого у Уилла свело зубы. Колонна втянулась внутрь. —Стоять! — рявкнули откуда-то сбоку. Все замерли. Прожектор уперся прямо в лица, слепил, заставляя жмуриться. Уилл пытался разглядеть того, кто говорил. Вышел человек. Невысокий, коренастый, с квадратной челюстью и лысым черепом. Форма сидела на нем безупречно — ни складочки, ни пылинки. Сапоги начищены до зеркального блеска. В руке он держал стек — черный, лакированный, с серебряным набалдашником. Он медленно прошелся вдоль строя, вглядываясь в лица. Остановился напротив крайнего, ткнув стеком в грудь: —Фамилия? — Джонсон, — ответил парень дрожащим голосом. —Джонсон, — повторил человек. — С сегодняшнего дня ты — никто. Ты номер. 142-й. Повтори. — Я… я 142-й…. —Громче! — Я 142-й! Человек удовлетворенно кивнул и пошел дальше. Уилл смотрел прямо перед собой, стараясь не привлекать внимания. Он чувствовал, как этот взгляд скользит по лицам, оценивает, взвешивает, отбирает. Когда человек остановился прямо перед ним, Уилл заставил себя дышать ровно. — Так… а ты у нас кто, — взгляд изучающе обвел его сверху вниз. — нравится тебе здесь? — Так точно, — парень пытался говорить ровно. — Врешь, — человек усмехнулся. — Никому здесь не нравится. Но ты хотя бы не ссучился. Пока. Как твоя фамилия? — Байерс. —Байерс, — человек постучал стеком по ладони, словно пробуя фамилию на вкус. — Художник, да? В личном деле написано. Рисовал картинки для книжечек. — Так точно. —Забудь, — отрезал человек. Голос его стал жестким, как лезвие ножа. Ты больше не художник. Ты — материал. Расходный материал. Твои рисуночки никому не нужны. Здесь нужны только пули и трупы. И если не будешь соблюдать правила, ты станешь трупом. Быстро и просто. Он отошел, И Уилл выдохнул, только сейчас заметив, что все это время не дышал. — Крамер, — шепнул кто-то сзади. — Сержант Крамер. Говорят, он здесь царь и бог. — Заткнись в строю! — рявкнул инструктор, и шепот смолк. Ворота за спиной закрылись с лязгом, который прозвучал для Уилла как захлопнувшаяся крышка гроба. Он переступил порог своей новой жизни. Жизни, где не будет ни имени, ни прошлого, ни надежды. Только номер и приказы. Только боль и страх. Только выживание.