О нужности желаний, о важности любви

      Джисон сидит на сереньком диванчике в самом дальнем холле компании, на верхнем этаже, там, где никто из посторонних не сможет его найти. Он залезает на него с ногами, поджимает колени к подбородку, и бессмысленно листает Тик-Ток, пока экран телефона отражается яркими вспышками в усталых глазах.       Чем ближе подкрадывается День всех влюблённых, тем неуютнее чувствует себя Джисон. Это ощущение похоже на маленький камешек в ботинке — вроде и идти можно, но постоянно что-то мешает, давит, напоминает о себе.       Он любим. И любит сам — до дрожи на кончиках пальцев. Но внутри него живёт маленький, капризный, совершенно иррациональный Джисон, который каждый февраль просыпается, требовательно топает ножкой и превращается в лохматое чудовище, которое хочет вот этой всей кричащей, пафосной, нелепой, вырвиглазной романтики!       На экране как раз сменяется видео: какой-то счастливый парень открывает дверь в комнату, и у Джисона перехватывает дыхание. Там, в телефоне, сейчас всё, о чём он тайно мечтал. Гелиевые шары в форме сердец — красные, золотые, розовые — почти под самым потолком, их тонкие нитки запутались в люстре. Пол, усыпанный лепестками роз так густо, что не видно пола. Везде мерцают свечи, и их огоньки отражаются в бокалах с золотистым алкоголем. Красивое постельное бельё, шёлковое, наверное, приятно будет холодить кожу. И на стене красуется огромная надпись из светящейся ленты: «Будь моим всегда!»       Джисон прикрывает глаза, откидывает голову на спинку дивана и чуть не мычит от досады вслух. Потому что в голове эта картинка генерировалась так ярко, так осязаемо, что он почти чувствует запах роз и воска, почти ощущает под пальцами прохладу шёлка. Но в реальности такого не будет. Никогда. Он в этом уверен на все сто процентов.       Минхо — не романтик. Точнее, вообще не романтик. От слова совсем, от первой до последней буквы. Он никогда не дарит цветы просто так, никогда не пишет записочки под подушку, никогда не устраивает сюрпризы с шариками. Но он до мурашек заботливый. Он ласковый — по-своему, по-кошачьи: прижмётся, потрётся носом, укутает в плед и уйдет готовить ужин. Он заботится о Джисоне не хуже, чем о своих трёх котах, а это, между прочим, высшая степень любви в системе координат Ли Минхо. Котов он обожает больше жизни. Значит, и Джисона тоже.       И Джисон всем доволен. Правда. Он не представляет своей жизни без этого человека, без его тёплых рук, без его тихого «Иди сюда» по вечерам. Но каждое 14 февраля в нем просыпается это иррациональное чудовище — лохматое, требовательное, с красным в белый горошек бантиком на голове. Оно скребётся когтями изнутри и скулит: хочу пошлой романтики. Хочу огромного плюшевого медведя, в котором можно утонуть. Хочу букет, который не помещается в дверной проём. Хочу дурацких сердечек повсюду, чтобы было стыдно перед соседями. Хочу, чтобы хотя бы один день в году всё было не как обычно, а громко, ярко, нелепо и прекрасно.       Он вздыхает и пролистывает видео дальше. Настроение упало куда-то ниже плинтуса. Ну вот почему, почему его чудовище не может хотеть чего-то простого? Например, чтобы Минхо сам сварил ему кофе. Но это же случается каждый день!       А вот шарики — нет.       Из раздумий его вырывает звук шагов. Кто-то приближается — мягко, почти бесшумно, как умеют ходить только люди с кошачьей грацией, а точнее, только Ли Минхо. Джисон резко распахивает глаза и дергается, прячя телефон и спуская ноги с дивана, попытавшись принять более приличный вид, но было поздно.       — Чего прячешься? — Минхо возникает в проходе, засунув руки в карманы толстовки. Он смотрит на Джисона своим обычным непроницаемым взглядом. — Пойдём обедать? Или опять будешь моё терпение испытывать отказами от еды?       Джисон мотает головой, спрыгивает с дивана, мысленно приказывая своему тоскливому чудовищу спрятаться.       — Идём обедать.       Минхо кивает, а потом шагает ближе и мягко проводит ладонью по макушке Джисона, поправляя выбившуюся прядь.       — Лохматый, — говорит, просто констатируя факт.       Обедать они идут в маленькое кафе через дорогу от их компании. Здесь лучший рамен в округе, и всегда кладут дополнительное яйцо, если Минхо смотрит на хозяйку своим фирменным айдольским взглядом. Но сегодня даже предвкушение от любимого рамена не может отвлечь Джисона от того, что творится вокруг.       Город словно сошёл с ума. Все вокруг будто в тайном сговоре: девушки, проходящие мимо, прижимают к груди такие кричащие, пафосные букеты, что за огромными бутонами пионовидных роз и шуршащей упаковкой их самих почти не видно — только счастливые глаза поверх цветочных шапок да тонкие пальцы, судорожно сжимающие атласные ленты. Каждая вторая несёт в руках плюшевого медведя — не маленького, карманного, а такого, что упирался лапами в асфальт и заставляет девушек смешно переваливаться при ходьбе. Витрины магазинов утопают в красных и розовых сердечках — они свисают с потолка гирляндами, лежат грудой на манекенах, нарисованы на стеклах и даже, кажется, плавают в аквариуме зоомагазина рядом с золотыми рыбками. Кто-то словно взял Купидона, хорошенько встряхнул его за ноги и выпотрошил всё содержимое прямо над этим городом.       Джисон идёт рядом с Минхо, сунув руки в карманы слишком лёгкой для февраля куртки, и украдкой косит глазами на всё это романтическое великолепие. Каждая витрина отзывается где-то под ребрами тихим, щемящим толчком: огромное сердце из красных шаров в цветочном магазине, надпись «I love you» на двери кондитерской, парень, который прямо на улице кружит свою девушку, а она смеётся и рассыпает вокруг лепестки из маленькой коробочки, явно подготовленной заранее.       Чудовище внутри Джисона снова ворочается и кряхтит. Оно устраивается поудобнее, вздыхает, поправляет бантик на своей лохматой макушке и смотрит на эту картину грустными глазами щенка из рекламы корма: «Вот видишь? Видишь, как бывает? А у нас что в сухом остатке?»       Джисон мысленно шикает на него, но чудовище только обиженно фыркает и продолжает смотреть.       — Ты какой-то странный сегодня, — голос Минхо вырывает его из воображаемого разговора. — Не заболеваешь?       Джисон не успевает даже моргнуть, как Минхо останавливается прямо посреди тротуара, разворачивает его к себе за плечи и бережно, почти по-кошачьи, утыкается щекой в его лоб. Прикрывает глаза на секунду, словно действительно может так определить температуру. Потом, для верности, отстраняется и прикладывает ладонь.       Джисон замирает. Сердце делает кульбит, спотыкается о ребра и катится куда-то вниз. Вот она — его романтика. Его каждодневное личное счастье, которое не на показ, а только для него одного. Минхо стоит, хмурит брови, сканирует его лицо своим проницательным взглядом и реально, серьёзно пытается понять, не болен ли его Джисон.       — Хён, всё нормально, — Джисон пожимает плечами, и плечи почему-то тяжелые, будто к ним прилипли те самые огромные плюшевые медведи. Он пытается улыбнуться, растянуть губы в привычной своей лучезарной улыбке, но мышцы слушаются плохо. Получается криво, почти жалко, совсем не так, как только он умеет. — Я просто… наверное, переработал в студии. Видимо, устал.       Минхо продолжает смотреть на него ещё несколько секунд, не убирая ладони со лба. Потом он коротко кивает, пряча руку обратно в карман, и говорит:       — Ладно. Тогда сейчас поедим и поедем домой раньше. Тебе нужно поспать.       Еда съедается быстро — слишком быстро, чтобы успеть оценить каждый кусочек, но достаточно медленно, чтобы насладиться обществом друг друга. Рамен идеальный, как всегда, но ещё и потому, что напротив сидит Минхо. Он то и дело поглядывает на Джисона поверх своей тарелки, отмечая про себя, сколько тот съел, с какой скоростью и не забыл ли прожевать как следует. В какой-то момент его палочки тянутся через стол и аккуратно перекладывают в миску Джисона последний кусочек яйца — тот самый, который он переложил хёну в тарелку, но Минхо, конечно, замечает и возвращает еду на место.       — Ешь, — коротко бросает он и не собирается это обсуждать.       Джисон послушно ест, чувствуя, как внутри разливается тепло. Как же ему вкусно! Рядом с ним — заботливый и самый лучший хён на свете. Минхо всегда следит, чтобы Джисон хорошо ел, но не переедал — у него какой-то внутренний радар, который срабатывает ровно в тот момент, когда Джисон тянется за добавкой, думая, что ещё немножко точно поместится. Тогда Минхо просто забирает его тарелку и ставит перед ним стакан воды. Он не говорит ничего лишнего и не объясняет. Просто потому, что здоровье и благополучие Джисона — это его главный приоритет. Коты размещаются на втором месте. Джисон иногда шутит, что они с тремя пушистыми делят первое место с перевесом в один носок, но в глубине души знает: для Минхо он номер один.       Домой они возвращаются уже ближе к вечеру — дела в компании всё-таки заставили задержаться. Город за окном такси мерцает огнями, витрины всё ещё кричат о любви, но Джисон устал смотреть. Он откидывается на сиденье и чувствует, как Минхо незаметно, будто случайно, кладет ладонь на его колено и не убирает всю дорогу, мягко поглаживая и иногда сжимая.       В квартире тепло и уютно. Минхо сразу уходит на кухню — раскладывать купленные по дороге продукты, и оттуда доносятся привычные звуки: шуршание пакетов, звон банок, тихое урчание холодильника. Три пушистых тени тут же материализуются у его ног, требуя внимания и еды, и голос Минхо становится на полтона мягче, так бывает всегда, когда он с ними разговаривает.       Джисон бредёт в душ. В ванной он стягивает одежду, бросает её в корзину и встаёт под горячие струи, позволяя воде смыть остатки дня. Но мысли не смываются. Они липнут к вискам, путаются в мокрых волосах, забираются под кожу.       Он так злится на себя.       На это дурацкое чувство, которое никак не отпускает.       Ведь в его жизни всё прекрасно. Рядом человек, который его обожает — по-своему, но от этого не менее сильно. У них есть крыша над головой, три общих кота, работа, увлечения, здоровье. Зачем ему, спрашивается, эта романтическая лабуда? Эти шарики, розы, дурацкие медведи, которые только пыль собирают? Он же не девушка из тиктока, в конце концов.       Он взрослый мужчина.       У него всё хорошо.       Ага, да…       Аж два раза…       Мохнатое чудовище внутри не думает успокаиваться. Оно сидит на краю ванны, болтает лохматыми ножками и науськивает. «Ну давай, — шепчет оно противным, но убедительным голосом, — открой телефон. Всего одним глазком посмотри. Тебе же интересно. Ты же хочешь».       Джисон сдаётся. Рука сама тянется к полке, где лежит телефон. Пальцы, влажные и чуть дрожащие, вводят код, открывают приложение. Первое же видео — и бешено колотящееся сердце проваливается куда-то в живот.       Джисон видит арендованный зал ресторана. Он явно пустой, предназначенный только для двоих. В углу стоят музыканты, скрипачи в идеальных костюмах, и смычки льют над струнами такие знакомые, такие щемящие мелодии о любви. В центре зала располагается стол, утопающий в свечах, а над ним… над ним парит целая композиция из воздушных шаров в виде сердец. Красные, бордовые, розовые, золотые — они сияют, отбрасывая тёплые блики на белую скатерть. На столе расставлена изысканная, невероятная, поражающая воображение еда: крошечные тарталетки с икрой, фигурно нарезанные фрукты, волшебного вида десерты, от одного вида на которые текут слюнки. А в ведёрке со льдом стоит шампанское Асти, обещая сладость и вкус праздника.       Джисон даже ощущает фантомные пузырьки на языке. Они щиплют, оседают сладостью, и от этого становится ещё горше.       Чёрт.       Он выдыхает, шумно, с присвистом, и выключает воду. Заматывается в полотенце, на ходу вытирая волосы, и решительно выходит из ванной. Он держит телефон в мокрой руке мёртвой хваткой. Он идёт по коридору, чеканя шаг босыми пятками по паркету, проходит мимо кухни, откуда доносится аромат завариваемого чая с османтусом и мурчание котов, и сворачивает в спальню.       Останавливается в дверном проёме. Комната тонет в вечернем полумраке, только уличные фонари бросают длинные тени на кровать.       — Я кремень, — шепчет Джисон одними губами. — Я скала. И не хочу я больше никаких дурацких видео смотреть.       Он размахивается и одним точным, выверенным броском отправляет телефон в полёт на кровать. Гаджет с лёгким плюхом приземляется в недра пухового одеяла.       — Всё, — говорит Джисон громче, обращаясь то ли к чудовищу, то ли к самому себе. — Хватит.       Он стоит в дверях, мокрый, взъерошенный, в одном полотенце, и смотрит на кровать, где в складках покрывала угадывается очертание телефона. Чудовище внутри обиженно сопит, но молчит. А Джисон думает о том, что, не дай бог, Минхо сейчас зайдёт с чаем, увидит его таким и, наверное, опять приложит ладонь ко лбу, думая, что он заболел и поэтому ведёт себя странно.       Он быстро возвращается в ванную. Вода уже стекла с кожи, оставив после себя дорожки мурашек и запах геля для душа с молоком и мёдом, который Минхо выбрал в прошлый раз в магазине, приговаривая, что «теперь ты будешь пахнуть вкусно, как булочка». Джисон старательно вытирается большим пушистым полотенцем, растирая кожу до розового цвета, наносит крем на лицо — быстрыми, привычными движениями, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале. Оттуда на него смотрит раскрасневшийся, чуть взлохмаченный человек с глазами, в которых всё ещё плещется эта дурацкая тоска по шарикам.       — Да сколько можно, — шепчет он своему отражению, размазывает движением руки запотевший конденсат на зеркале и решительно выходит.       В спальне он замирает на секунду, глядя на кровать, где видит силуэт телефона. Джисон подходит, хватает его и, не включая экран, несёт в гостиную. Прячет под подушку на диване. Так надёжнее. Чтобы не достать случайно, не включить машинально, не начать листать снова эти сладкие видео, которые, очевидно, скоро его с ума сведут. Пусть лежит до того момента, как он научится не хотеть невозможного.       Он возвращается в спальню, ныряет под одеяло и прижимается к Минхо, который уже лежит, листая что-то в своём телефоне. Тот сразу откладывает его в сторону и обнимает Джисона, притягивая ближе, укутывая своим теплом. Они лежат в тишине, слушая дыхание друг друга и редкие звуки с улицы — где-то далеко лает собака, проезжает машина, а в батарее тихо потрескивает отопление.       — Завтра во сколько встаём? — голос Минхо звучит мягко, почти сонно, хотя он явно не спит.       — Я, наверное, пораньше, — Джисон утыкается носом ему в ключицу, вдыхая родной запах. — Много работы, поэтому буду в студии до поздна, наверное.       Минхо молчит секунду. А потом Джисон чувствует, как тот приподнимается на локтях, и смотрит на него. В мягком свете прикроватного светильника лицо Минхо кажется идеальным и подсвеченным изнутри — такие чёткие линии, такие внимательные глаза. Одна бровь медленно ползёт вверх.       — Ты помнишь, какой завтра день? — голос звучит вкрадчиво, тягуче, как карамель. Минхо смотрит на него в упор. — Я думал, мы уйдём пораньше. Посвятим время друг другу.       Сердце Джисона пропускает удар. Потом ещё один. Он смотрит в эти глаза — глубокие, тёмные, с золотыми крапинками, которые всегда замечает, только когда они совсем близко. Облизывает пересохшие губы и…       Перед глазами снова кружится карусель: огромные плюшевые медведи с бантами на шеях, красные, золотые, розовые шары взлетают к потолку и лопаются с тихим хлопком, осыпая всё вокруг конфетти, лепестки роз падают сверху, кружатся в воздухе, липнут к коже, застревают в волосах. Карусель ускоряется, и Джисон чувствует, как его затягивает в этот водоворот.       Он несколько раз моргает, мотает головой, силясь прогнать наваждение, но картинка цепляется за внутреннюю сторону век колючками, словно случайно закрепившийся чат в мессенджере, который никак не получается открепить и свайпнуть с глаз долой.       Внутри мохнатое чудовище довольно потирает лапки и злорадно хихикает: «Ага! Попался! Я же говорило! Говорило!»       — Д-да мы же… — голос Джисона звучит неуверенно, он даже сам это слышит. — Мы же с тобой вроде не отмечаем этот праздник. Всегда же не отмечали. Ты же говорил, что это… ну… — он запинается, подбирая слова, которые не прозвучали бы обидно. — Ну типа коммерция, попса, выдумки маркетологов.       Он смотрит на Минхо снизу вверх, и в его глазах плещется целый океан надежды, смешанной с неверием. Неужели? Неужели хён передумал? Неужели что-то изменилось?       — Верно, — Минхо склоняет голову чуть набок, и в его голосе появляются те самые кошачьи нотки — мурлыкающие, ласковые, от которых у Джисона всегда поджимаются пальцы на ногах. — Не отмечаем. Но это же ведь день всех влюблённых, Сон-и. — Он проводит кончиками пальцев по щеке Джисона, едва касаясь, дразняще-нежно. — А значит — и наш день.       Последние слова падают в тишину спальни, как камешки в воду — расходятся кругами, заставляя всё внутри Джисона замереть, а потом взорваться мириадой тысяч бабочек. Он хочет что-то сказать, спросить, уточнить, но Минхо не даёт ему этой возможности. Он вдруг крепко, по-хозяйски прижимает Джисона к себе — так, что тот оказывается зарыт носом в его грудь и слышит ровное, сильное сердцебиение. А потом Минхо осыпает его дождём из поцелуев — невесомых, нежных, почти нереальных: он целует его лоб, разглаживая все морщинки сомнений, касается щекотно носа, заставляя невольно улыбнуться, не забывает и про щёки, отпечатывая на каждой мягкий поцелуй. Джисон чувствует, как тает, как растекается лужицей счастья по кровати, как его предательское тело расслабляется в руках Минхо.       — А сейчас спи, Сон-и, — теплый и немного хрипловатый голос Минхо звучит прямо над ухом. — Нужно набраться сил.       Минхо щёлкает выключателем, и комната погружается в расслабляющую полутьму, нарушаемую лишь светом гирлянды, которая растянута по спинке кровати. Мелкие, тёплые лампочки мерцают мягко, ритмично, отбрасывая золотистые блики на стены и потолок, создавая вокруг них маленький уютный кокон. Джисон смотрит на это мерцание сквозь ресницы и чувствует, как внутри него что-то успокаивается, сворачивается клубочком и затихает.       Мохнатое чудовище довольно сопит где-то в районе сердца. Оно согласно. Пока что можно и поспать.       Утром они завтракают в привычном спокойствии и уюте. Минхо колдует у плиты, помешивая еду в сковороде, а Джисон сидит за столом, болтает босыми ногами под стулом и наблюдает за ним. Солнце заливает кухню золотом, коты трутся о ноги, урчат и требуют завтрак, и всё настолько обычно, настолько правильно, что у Джисона щемит где-то под рёбрами.       «Наш день», — всплывают в голове вчерашние слова Минхо, и от них внутри разливается тепло.       После завтрака, когда Минхо собирает тарелки, чтобы отнести в раковину, Джисон останавливает его за руку.       — Подожди, хён. Я кое-что приготовил.       Он тянется к рюкзаку, стоящему у входа, и достаёт маленькую бархатную коробочку — тёмно-синюю, почти чёрную, с серебристой окантовкой по краям. Прячет её в ладони на секунду, сжимая пальцы, будто передавая коробочке часть своего тепла, а потом протягивает Минхо.       — С нашим праздником.       Минхо берёт коробочку осторожно, будто она сделана из мыльных пузырей и вот-вот лопнет и исчезнет. Открывает медленно, и Джисон видит, как меняется его лицо: на нём отражается сначала непонимание, потом удивление, а потом… потом что-то тёплое и хрупкое разливается по его чертам, делая их мягче, человечнее, уязвимее.       На чёрном бархате внутри коробочки лежит платиновая подвеска: тонкая, изящная работа, изображающая три силуэта котов, сплетённых вместе хвостами. Они кружатся в вечном хороводе, неразрывные, вечные, как их маленькая семья. СунДунДо — и Минхо, который любит их больше жизни. И Джисон, который любит Минхо.       У Минхо предательски дрожат руки. Джисон видит мелкую, едва заметную дрожь в кончиках пальцев, которые сжимают коробочку. Потом Минхо быстро отворачивается, делая вид, что ему нужно поставить чашку на стол, но Джисон успевает заметить, как заблестели его глаза.       — Что-то в глаз попало, — голос Минхо звучит хрипло и чуть сдавленно. Он трёт глаза рукавом домашней кофты, демонстративно не глядя в сторону Джисона. — Пыль какая-то. Надо срочно проветрить на кухне.       Джисон молчит, но внутри него всё поёт. Он знает эту пыль. Она называется «Ли Минхо пытается не расплакаться, потому что он суровый взрослый мужчина, а не вот это вот всё». Но дрожащие руки и блестящие глаза говорят сами за себя.       — Я помогу надеть, — предлагает Джисон тихо, подходя ближе.       Минхо кивает, всё ещё глядя в сторону. Джисон забирает подвеску, обходит его и аккуратно застёгивает цепочку на шее. Его пальцы касаются тёплой кожи, и он чувствует, как Минхо задерживает дыхание на секунду. Три кота ложатся прямо под кадык, над самой ключицей — на самое видное место. Это так идеально, Минхо всегда будет чувствовать их рядом.       — Красиво, — шепчет Джисон, любуясь. — Тебе идёт.       Минхо наконец поворачивается. Глаза всё ещё влажные, но он улыбается. Эта улыбка такая редкая, такая настоящая и предназначена только для Джисона. Притягивает его к себе, целует в макушку и шепчет:       — Спасибо. Я… спасибо.       Джисон тает в его руках, чувствуя, как подвеска холодит его щёку, когда Минхо прижимает его к груди.       «Идеально, — думает он. — Всё идеально».       А дальше не происходит… ничего.       Джисон ждёт. Он отстраняется, смотрит на Минхо с надеждой, с ожиданием. Минхо убирает тарелки в раковину, включает воду, начинает мыть посуду. Потом идёт кормить котов. Потом включает чайник, чтобы заварить себе кофе. Он занимается привычными, рутинными утренними делами, и на его лице — ни тени смущения, ни намёка на то, что он что-то забыл. Он ведёт себя невероятно спокойно.       А Джисон стоит посреди кухни и чувствует, как внутри начинает закипать, словно чайник.       «Ну хорошо», — думает он, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Шарики и свечи — это не про нас. Я понял. Я смирился. Лепестки роз и скрипачи — перебор, окей. Но подарить-то хоть что-то можно было? Хоть маленькую коробочку? Хоть цветочек один, засунутый в кружку с утренним кофе?»       Мохнатое чудовище внутри него просыпается, потягивается и садится, скрестив лохматые лапы. Оно смотрит на Минхо, который беззаботно помешивает кофе, и в его глазах загорается нехороший огонёк. Бантик на его макушке начинает раскачиваться — сначала медленно, потом всё быстрее, в такт нарастающему внутри Джисона гневу.       «Ну всё», — думает чудовище голосом Джисона. — Всё. Я больше не могу».       Джисон резко хватает телефон, делает вид, что смотрит на экран, и драматично закатывает глаза.       — Блин, Чан-хён пишет. Говорит, что срочно ждёт в студии. Извини, мне надо бежать.       Он не смотрит на Минхо. Боится, что если посмотрит, то либо расплачется, либо закричит, либо разобьёт всю посуду вокруг себя. Он хватает куртку, натягивает кроссовки, не завязывая шнурки, и вылетает за дверь, даже не обернувшись.       Улица встречает его серым небом и противным мелким дождём со снегом. Джисон идёт быстро, почти бежит, не разбирая дороги. В голове — каша, в груди — обида, в горле — ком, который невозможно проглотить.       «Ну и ладно», — думает он, кусая губы. — Не очень-то и хотелось».       «Вообще-то очень», — тут же отвечает чудовище внутри, и от этого становится ещё больнее.       День проходит слишком быстро. И одновременно — мучительно медленно. Джисон плавает в мутном болоте своих невесёлых мыслей, как ветхая лодочка без вёсел, которую течение носит от одного берега отчаяния к другому. Он совершенно не собран, взгляд расфокусирован, мысли где-то далеко.       — Джисон! — орёт Чан так, что, кажется, студия вздрагивает. — Ты вообще здесь? Я третий раз одно и то же повторяю!       — Да, да, сейчас, — бормочет Джисон, хотя понятия не имеет, что ему только что говорили.       Чанбин подходит, хмурый, заглядывает в лицо, вздыхает и уходит, ничего не сказав. Но его взгляд говорит за него: «Да соберись ты, сколько уже можно». Джисон и рад бы собраться, но внутри него всё разобрано на запчасти и валяется вперемешку.       День — дно.       Можно представить хуже?       Наверное, можно.       Но Джисону сейчас не представляется. Фантазия отказывает, рисуя только чёрные краски и картинки, где Минхо сидит на кухне один, щупает пальцами три кошачьих силуэта у себя на шее и думает: «А зачем мне всё это нужно?»       Телефон ожидаемо молчит. Джисон проверяет его каждые пять минут, делает вид, что просто смотрит время, просто листает ленту, просто проверяет расписание. Но экран предательски пуст. Ни одного сообщения от Минхо. Ни «Как дела?», ни «Ты где?». Ни даже смайлика. Или какого-нибудь идиотского стикера. Только оглушающая тишина.       «Обиделся, — думает Джисон, закусывая губу. — Точно обиделся. Я повёл себя как ребёнок».       К вечеру он доплетается до выхода из компании и медленно, будто таща на себе все свои двадцать с хвостиком лет, бредёт в сторону дома. Ноги тяжёлые, голова пустая, в груди ноет. Дождь со снегом уже закончился, но воздух всё ещё сырой и холодный, и этот холод пробирается под куртку, заставляя ёжиться.       По пути он прокручивает в голове утро снова и снова, как заезженную пластинку.       «Если бы не эти мои загоны, — думает он горько. — Если бы не моя дурацкая голова, забитая шариками и лепестками… Если бы я просто умел ценить то, что имею…»       И перед глазами встаёт картинка. Такая яркая, такая осязаемая, что Джисон спотыкается на ровном месте. Он видит сильные руки, прижимающие его к матрасу, лишая возможности двигаться, дышать, думать. Горячие губы ласкают его шею, жадно прикусывая чувствительную кожу, он слышит шёпот, от которого по позвоночнику бегут мурашки. И Джисон уже на грани, уже летит в невесомости, уже практически кончает от одного только взгляда этих чёрных глаз, от одного только рычащего «Ты мой» над ухом.       Внизу живота растекается приятное, тягучее тепло. Джисон прикрывает глаза на мгновение, прямо посреди тротуара, и чувствует вкус губ Минхо на своих губах — сладкий после утреннего кофе, чуть терпкий, родной до дрожи.       Он резко открывает глаза и мотает головой, прогоняя наваждение. Так всё не к месту. И вообще — кто знает, будут ли теперь эти губы снова его касаться?       Сердце сжимается от этой мысли так, что становится трудно дышать.       Джисон добредает до двери квартиры, ключи звенят в руке — мелко, предательски, выдавая волнение. Он вставляет ключ в замок, поворачивает, толкает дверь…       И сердце пропускает удар.       В квартире темно и тихо, только свет уличных фонарей пробивается сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя длинные тени на полу.       Джисон замирает на пороге, боясь сделать шаг внутрь. Глаза начинает щипать, и он изо всех сил сжимает веки, пытаясь удержать слёзы, которые вот-вот позорно потекут по щекам.       Скинув кроссовки — даже не развязав шнурки, просто стащив их друг за другом, — Джисон тащится по коридору, как сомнамбула.       Рука сама находит ручку двери в спальню. Дверь открывается, и Джисон отшатывается, будто увидел призрака.       Тёплый, мерцающий, живой свет окутывает его с ног до головы. По периметру комнаты, почти под самым потолком, парит множество гелиевых шариков. Они слегка покачиваются от невидимого движения воздуха, трутся друг о друга, издают тихий шуршащий звук. Сердечки — красные, розовые, золотые — висят вперемешку с яркими звёздами, которые будто светятся изнутри. С каждой звезды свисают тонкие атласные ленты — алые, белые, серебристые — и колышутся, закручиваются, создавая ощущение непрекращающегося праздника, лёгкого, невесомого волшебства.       Джисон переводит взгляд вниз и неверяще всхлипывает.       Весь пол, от порога до кровати, устилают сотни, тысячи розовых лепестков. Они лежат мягким, пушистым ковром — белые, нежные, как первый снег; розовые, сладкие, как зефир; красные, страстные, как сердцебиение. Лепестки хрустят под ногами, когда Джисон делает первый осторожный шаг. Они липнут к носкам, пахнут так сильно и сладко, что кружится голова.       Он идёт по этому цветочному морю, боясь дышать, боясь моргнуть, боясь, что видение исчезнет. Сердце колотится где-то в горле, слёзы застилают глаза, но он не может остановиться. Комната плывёт перед ним в мерцании свечей — они горят на прикроватных тумбочках, высокие и низкие, в подсвечниках и просто так, оплавленным воском стекая на блюдца. Их огоньки отражаются в шарах, в лентах, в зеркале, создавая тысячу маленьких солнц.       На кровати, прямо в центре, среди разбросанных лепестков и атласных подушек, сидит огромный белый плюшевый медведь. Такой большой, что занимает почти всё пространство. Пушистый, с доброй мордой и чёрными глазами-бусинками, которые, кажется, смотрят прямо на Джисона. В своих толстых лапах медведь держит чехол. Длинный, чёрный, с серебристой молнией. Форма чехла Джисону до боли знакома.       Сомнений быть не может, он точно уверен, что внутри гитара. Джисон знает это, чувствует каждой клеточкой. И боится даже представить, какая именно. Та, на которую он смотрел в музыкальном магазине три месяца назад, но прошёл мимо, потому что «Это слишком дорого, хён, мне и так нормально»? Или та, красная, полуакустическая, о которой он обмолвился в разговоре с Чаном пару недель назад? Или, может быть, та, мечта, о которой он даже не решался говорить вслух, только думал, засыпая, представляя, как его пальцы касаются её струн?       Джисон замирает посреди комнаты, в этом лепестковом раю, под россыпью шаров и звёзд, и чувствует, как по щекам текут слёзы. Он даже не пытается их вытереть. Они просто текут — горячие, благодарные, счастливые.       «Это сон, — думает он. — Это мой самый лучший сон. Я сплю на полу в прихожей, и сейчас проснусь».       Тёплые руки обнимают его со спины. Крепко и надёжно, так, как он любит. Одна рука ложится на талию, прижимая к телу, вторая держит бокал с золотистой жидкостью внутри, пузырьки поднимаются со дна и лопаются на поверхности.       — Вот и вернулся мой любимый человек, — голос Минхо звучит прямо у уха, хрипловато, ласково, с особой интонацией, от которой у Джисона всегда подкашиваются колени.       Минхо отпивает глоток шампанского, а потом его губы находят губы Джисона — жадно, горячо, но при этом бесконечно нежно. Он вливает в него напиток, делясь, передавая вместе с пузырьками весь свой восторг, всю свою любовь, всё то, что не смог сказать словами. Шампанское щиплет язык, сладость разливается по нёбу, а по телу — волна облегчения и счастья, такая сильная, что Джисон почти теряет сознание.       Он расслабляется мгновенно. Всё напряжение, вся боль, все страхи уходят, стекают по спине вместе с объятиями Минхо. Он обмякает в его руках, откидывая голову ему на плечо, закрывая глаза и просто чувствуя как бьётся его сердце — ровно, сильно, уверенно. Как руки держат — крепко, но бережно, будто он самое дорогое сокровище в мире.       Джисон тянется к нему. Всем телом, каждой клеточкой, каждой мыслью. Как растение тянется к свету — неосознанно, отчаянно, инстинктивно. Потому что без этого света оно погибает. Без Минхо он не может дышать, не может существовать. И только сейчас, стоя посреди этой сказки, которую его не-романтичный, не-сентиментальный, не-умеющий-говорить-красиво хён создал для него, он понимает это до конца.       — Я люблю тебя, — шепчет Джисон в его губы, когда поцелуй наконец прерывается, оставляя обоих тяжело дышащими. — Я так сильно тебя люблю. А я утром… я повёл себя как…       — Тсс, — Минхо прижимает палец к его губам. — Ни слова. Я тоже тебя бесконечно люблю.       Он разворачивает Джисона к себе лицом, заглядывает в заплаканные, счастливые глаза и улыбается.       — Я просто хотел, чтобы ты знал, — говорит Минхо тихо, почти шёпотом. — Я, может, и не романтик. Но для тебя я готов стать кем угодно.       Он кивает в сторону медведя с гитарой.       — Там твоя мечта. Иди, познакомься.       Джисон смотрит на него, на медведя, снова на него и чувствует, что сейчас разорвётся от счастья.       Когда первые восторги по новой гитаре немного утихают, а огромный белый медведь получает свою законную порцию обнимашек, он наконец отстраняется и переводит взгляд на Минхо.       Он смотрит на своего хёна, своего человека и старается вложить в этот взгляд всю силу любви и благодарности, которая сейчас затопляет его целиком. От макушки, где путаются счастливые мысли, до кончиков пальцев на ногах, которые утопают в розовых лепестках.       Это чувство такое огромное, такое всепоглощающее, что, кажется, ещё чуть-чуть — и оно выплеснется через край, зальёт светом всю комнату, весь город, весь мир.       Минхо улыбается в ответ тёплой, счастливой, предназначенной только для Джисона улыбкой. Минхо делает шаг вперёд, подходит ближе, почти вплотную, и на мгновение замирает, глядя Джисону прямо в глаза. В его зрачках отражаются свечи, шарики над головой и сам Джисон — маленький, счастливый, полностью его.       Джисон тянет к нему руки. Это инстинктивное движение получается само собой, как у ребёнка, который тянется к самому родному человеку. И Минхо широко распахивает объятия ему навстречу.       Они переплетаются: руки Джисона обвивают шею Минхо, пальцы зарываются в мягкие волосы на затылке. Руки Минхо ложатся на талию Джисона, притягивая ближе, ещё ближе, так, что между ними не остаётся ни одного свободного миллиметра. Они прижимаются друг к другу, и два сердца бьются заполошно, сбиваясь на хаотичный ритм.       — Пойдём в душ, Сон-и, — голос Минхо звучит мягко, почти мурлыкающе, когда он чуть отстраняется и наклоняется к лицу Джисона. Их носы почти соприкасаются, глаза смотрят в глаза. — Ты устал сегодня, я это чувствую. Давай немного расслабимся.       Он нежно целует Джисона в кончик носа. Джисон прикрывает глаза, вдыхая запах Минхо, и чувствует, как напряжение последних часов действительно отпускает, растворяется, уходит. Он кивает, всё ещё не в силах говорить. Минхо берёт его за руку, переплетает пальцы, сжимает чуть крепче, чем обычно, и ведёт через россыпь лепестков роз на полу к двери спальни. Шарики над головой колышутся от их движения, ленты скользят по плечам. Медведь с гитарой остаётся сидеть на кровати, охраняя покой и счастье этой комнаты.       В ванной они замирают на пороге всего на секунду, Минхо щёлкает выключателем, и тёплый, приглушённый свет заливает помещение.       Джисон стягивает с себя толстовку через голову, и пока ткань закрывает лицо, чувствует, как пальцы Минхо уже скользят по его оголившемуся животу. Он отбрасывает толстовку куда-то в сторону, даже не глядя, и сразу тянется к футболке Минхо, поддевая край, задирая вверх, оголяя рельеф мышц, по которому тут же хочется провести губами.       Они раздеваются не торопливо. В каждом жесте сквозит острая, почти физическая потребность прикасаться. Ладонь Джисона ложится на грудь Минхо, чувствуя, как бьётся сердце под рёбрами. Рука Минхо в ответ скользит по его спине, очерчивая лопатки, позвонки, талию. Их пальцы встречаются, переплетаются, расходятся и снова находят друг друга, будто не могут насытиться прикосновениями.       Джинсы падают на пол с тихим шелестом, носки отправляются следом. И вот они уже обнажённые, открытые, уязвимые стоят друг напротив друга.       — Иди сюда, — шепчет Минхо хрипло и тянет его за руку в душевую кабину.       Они забираются внутрь, и Джисон задвигает прозрачную дверцу, Минхо выворачивает температуру воды до максимума. Из лейки сначала вырывается холодный поток, но уже через секунду обрушиваются горячие струи. Пар поднимается быстро, густыми клубами заполняя узкое пространство, оседая на зеркалах, на пластиковых стенках, на их разгорячённых телах.       Воздух становится тяжёлым, влажным.       Каждый вдох — это Минхо.       Каждый выдох — это Джисон.       Минхо прижимает Джисона спиной к ещё не успевшему нагреться пластику стенок, и контраст обжигающей воды спереди и холодной стены сзади заставляет его выгнуться и тихо застонать. Вода стекает по их телам, оседает прозрачными крупинками на ресницах, срывается с губ каплями. Минхо убирает мокрые волосы со лба Джисона, заправляет за ухо, и смотрит, смотрит, не отрываясь.       Их губы встречаются в мокром, развязном, глубоком поцелуе. Языки сплетаются в горячий, влажный, неистовый танец. Минхо целует так, будто пытается выпить Джисона до дна. Он кусает, дразнит, отступает и снова нападает, заставляя Джисона забыть, как дышать.       Джисон громко стонет прямо ему в рот — этот звук тонет в шуме воды, но вибрацией передаётся Минхо, который довольно улыбается в поцелуй.       Жар внутри распаляет его с каждой секундой всё сильнее. Это пламя, которое лижет изнутри рёбра, спускается ниже, концентрируется там, где тело требует разрядки. Джисон двигается инстинктивно, не думая, не контролируя себя. Он настойчиво притирается своим возбуждением к бедру Минхо выпрашивая ласку, выпрашивая ещё больше, чем дают.       Минхо отрывается от его губ, и Джисон скулит от потери, но тут же чувствует горячее дыхание на своей скуле, на щеке, на челюсти. Губы Минхо скользят по его мокрой коже и останавливаются у уха.       — Мой Сон-и такой нетерпеливый. Совсем не может ждать, — шепчет Минхо.       Хрипотца в голосе Минхо заставляет Джисона поскуливать по-щенячьи, не стесняясь этих звуков. Его руки блуждают по телу Минхо хаотично, жадно. Гладят широкие плечи, царапают ногтями спину, сжимают ягодицы, пощипывают кожу на боках.       Минхо отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть Джисону в глаза. В его взгляде — смесь обожания и голода, нежности и дикости. Он проводит большим пальцем по припухшим от поцелуев губам Джисона и улыбается своей самой красивой улыбкой, от которой у Джисона поджимаются пальцы ног.       — Чего ты хочешь, Сон-и? — спрашивает он вкрадчиво. — Скажи мне.       И Джисон, задыхаясь в этом пару, в своих эмоциях, в этой бесконечной любви, шепчет в ответ:       — Я всегда хочу только тебя.       Минхо мягко разворачивает его спиной к себе, одной рукой придерживая за бедро, другой упираясь в плитку перед Джисоном. Горячая вода продолжает литься, стекая по их спинам, заставляя кожу скользить под пальцами. Джисон упирается ладонями в пластиковую стенку, шумно выдыхает и замирает в ожидании.       Минхо тянется к полочке в углу душевой кабины, где среди баночек с шампунями и гелями стоит их любимая смазка с запахом вишни.       Джисон чувствует, как Минхо открывает флакон за его спиной и закусывает губу в предвкушении. Его руки сами собой заводятся назад, ладони ложатся на собственные ягодицы, разводя их в стороны. Он раскрывается перед Минхо полностью, приглашая и безмолвно умоляя.       Минхо почти рычит. Этот звук вырывается из его груди низко, гортанно, он не может сдержать его, глядя на то, как Джисон сам предлагает себя, как доверчиво открывается ему. Руки слегка дрожат от напряжения, от желания просто взять, войти, утонуть в нём, присвоить себе. Но благополучие Джисона для него всегда стоит на первом месте, поэтому он просто не может потерять контроль.       Он выдавливает на пальцы достаточное количество лубриканта. Минхо убирает флакон обратно на полку и кладёт свободную руку на поясницу Джисона, поглаживая широкими, успокаивающими движениями.       Пальцы касаются сжатого колечка мышц, сначала просто скользят по коже, смазывая, дразня, подготавливая. Минхо двигается медленно, неспешно, обводя кончиками пальцев чувствительное место, наслаждаясь каждым вздохом, каждым подрагиванием тела Джисона.       Джисон не выдерживает. Он подаётся назад, пытаясь насадиться на пальцы быстрее, торопя события, требуя большего прямо здесь и сейчас. Его дыхание сбивается, с губ срывается нетерпеливый стон.       — Тц, — Минхо недовольно цокает и шлёпает его легонько по бедру и сильнее надавливает на поясницу, заставляя прогнуться и замереть. — Расслабься. Мы никуда не бежим и не торопимся.       Голос его звучит твёрдо, но в нём растоплено столько нежности, что Джисон почти всхлипывает от контраста. Он послушно выдыхает, стараясь расслабиться, отпустить контроль, позволить Минхо вести.       Первый палец входит медленно — аккуратно, бережно, поступательно проталкиваясь внутрь. Минхо чувствует, как мышцы сначала сопротивляются, а потом сдаются, принимая его. Он двигается внутри осторожно, оглаживая стенки.       — Минхо… — голос Джисона звучит хрипло, срываясь на умоляющие нотки. — Добавляй ещё. Не надо со мной нежничать, я так сильно тебя хочу.       Он почти плачет от желания, от этой мучительно-сладкой пытки, от того, как медленно Минхо его растягивает. Его тело дрожит мелкой дрожью, руки скользят по мокрому пластику, пытаясь найти опору.       Минхо прижимается ближе всем телом, губы находят загривок и он чувствительно прикусывает кожу. Джисон выгибается дугой, запрокидывая голову назад, и протяжно, громко стонет. Его тело пробивает дрожь, мышцы пульсируют вокруг пальца, и он чувствует, как Минхо довольно урчит где-то у его затылка.       — Вот так, — шепчет Минхо, продолжая прикусывать его кожу. — Мой хороший, мой самый послушный.       И медленно, уверенно добавляет второй палец, даря то самое «ещё», о котором умолял Джисон. Следом Минхо проталкивает и третий палец — медленно, осторожно, давая Джисону время привыкнуть, принять, захотеть ещё больше. Тот всхлипывает, вжимаясь грудью в стенку и одновременно подаваясь назад, насаживаясь глубже, разрываясь между желанием отстраниться и приблизиться.       Минхо замирает на секунду, любуясь открывшейся картиной: мокрая спина Джисона, на которой играют блики света, капли воды, стекающие по позвоночнику и теряющиеся в ложбинке между ягодиц, его пальцы, скребущие пластик до побелевших костяшек.       Он аккуратно вынимает пальцы, игнорируя разочарованный стон Джисона, и снова тянется к полке за тюбиком со смазкой. Минхо выдавливает прозрачную, вязкую субстанцию себе на ладонь. Рука обхватывает собственный возбуждённый член и распределяет смазку по всей длине. Он приставляет головку ко входу, чувствуя как Джисон замирает в ожидании, переставая дышать. И осторожно толкается внутрь.       Джисон вздрагивает всем телом, из его горла вырывается задушенный, сдавленный стон. Его ноги подкашиваются, и только крепкая рука Минхо на талии удерживает его от падения.       — Двигайся, — голос Джисона звучит хрипло, он умоляет, скулит, почти плачет от переполняющих его ощущений. — Прошу тебя, Минхо, двигайся. Я не могу больше терпеть.       Минхо резко притягивает его к себе, позволяя откинуть голову себе на плечо. Минхо обхватывает его одной рукой поперёк груди, прижимая, а второй тянется вниз и окольцовывает член Джисона в тугой кулак и начинает двигаться. Сначала медленно, плавно, входя и выходя в одном ритме, синхронизируя толчки бедрами с движениями кулака на члене. Внутри Джисона так горячо, тесно, совершенно невыносимо хорошо. Минхо чувствует, как тот сжимается вокруг него при каждом движении, как дрожит, как пытается дышать ровно, но получается откровенно плохо.       Джисон полностью потерян, дезориентирован в пространстве и времени. Он громко стонет, не стесняясь, не сдерживаясь; иногда скулит, когда Минхо ускоряется; о чём-то просит, сам не понимая о чём; подаётся назад, насаживаясь глубже, помогая, подмахивая в такт движениям. С губ срываются бессвязные звуки, слюна смешивается с водой, затекающей в рот, губы искусаны в кровь, но он не чувствует боли.       А Минхо сходит с ума от этой вседозволенности, от того, как Джисон раскрывается перед ним, позволяет всё, доверяет самое сокровенное, от этой демонстрации такого открытого, такого абсолютного доверия.       Наслаждение нарастает, заполняет каждую клетку, вытесняя всё лишнее. Оно буквально выбивает почву из-под ног — Джисон чувствует, что ещё немного, и он просто растворится, исчезнет, рассыплется на миллионы счастливых атомов. Толчки Минхо становятся сильнее, глубже, хаотичнее, теряют ровный ритм. Кулак на члене Джисона двигается так же быстро, так же отчаянно, синхронизируясь с каждым ударом бедер.       — Минхо, я… я сейчас… — Джисон даже не может закончить фразу, захлёбываясь собственным криком.       Они кончают почти одновременно. Сначала взрывается Джисон, выплёскиваясь в кулак Минхо с громким, протяжным стоном, от которого, кажется, вибрируют стены душевой. А через секунду кончает Минхо, утыкаясь носом в мокрое плечо Джисона, с рыком входит в него последний раз и замирает, изливаясь глубоко внутрь.       Вода всё льётся, смывая следы, остужая разгорячённую кожу, возвращая в реальность. Джисон размякает в руках Минхо, у него нет сил даже на то, чтобы открыть глаза. Он просто висит в надёжных руках, чувствуя, как мир вокруг приятно покачивается.       Минхо осторожно выходит из него, всё ещё крепко обнимая. Затем он моет их обоих тщательно мочалкой, попеременно целуя Джисона в нос, щёки и губы. Через некоторое время он выключает воду, и в наступившей тишине слышно только их выравнивающееся дыхание и перестук капель, падающих с потолка душевой кабины.       — Ты как? — шепчет Минхо, боясь нарушить магию момента.       Джисон трётся щекой о его плечо и довольно жмурится, как сытый котёнок. Спустя пару минут он находит в себе силы прошептать в ответ:       — Идеально, когда ты рядом. Ты — это лучшее, что могло со мной случится в жизни.       Минхо ярко улыбается в ответ и целует его в мокрые волосы на макушке, прижимая к своей груди.       Мохнатое чудовище внутри Джисона согласно урчит и сворачивается клубочком — оно довольно.       Оно получило свой праздник.       Получило даже больше, чем смело мечтать.