Непокой

Жестко сломав идеальный расклад,

Я предал тебя, выбрав жизнь наугад!

Это мой крест, мой секрет и финал:

Я спас тебя так, как никто не желал!

И пусть меня завтра отправят под суд,

Но я задержу твой фатальный маршрут.

Я — твой хранитель с ножом за спиной,

Скрывающий в венах глухой непокой!

Бюрократия — все же самое идеальное оружие во вселенной. Ни термоядерная бомба, ни генофаг, ни флот дредноутов не способны на то, что может учинить кучка пыльных крючкотворов. И они постарались на славу. Бюрократия Совета Цитадели — это совершенный и в то же время полностью бездушный механизм паранойи. Ей плевать на мотивы. Она видит только триггеры. Биосенсоры дока среагировали на «неклассифицированный органический агент» — именно так и значилось в протоколе первичного оповещения, который я сам же читал вместе с остальными криминалистами, когда нас аварийно подняли по тревоге. Споры плесени. Безобидные сами по себе. «Черный экстаз» опасен лишь тогда, когда разрастается грибницей и начинает производить галлюциноген. Представляете, сколько бы понадобилось плесени, чтобы заразить весь огромный док? Вот-вот. Первым делом док закрыли на карантин. Сработала автоматика, даже не операторы. Меры предосторожности можно понять — мало ли, что за инопланетная зараза проникла через главные врата станции. С тем же успехом я мог бы вытряхнуть в вентиляцию какой-нибудь малоизвестный штамм пищевой плесени, да только задержка получилась бы минимальной. Скорее всего, и карантина бы не понадобилось, когда спустя пару часов криминалисты разобрались бы в природе «угрозы». А вот «Черный экстаз»… Тут-то моя идеальная бюрократическая ловушка и захлопнулась. Этот штамм значится в списке запрещенных для распространения в Пространстве Цитадели, как органическая база для производства опасных психотропных препаратов. А значит, Совет никак не может выпустить из зараженного дока ни одного корабля без предварительной дезинфекции. А учитывая специфику «грибочков», мало кто хотел бы словить «экстаз» прямо во время полета, когда какая-нибудь залетная спора случайно приживется в чьей-нибудь каюте. Итог расстроил всех, кроме меня. Ловушка из регламентов и протоколов удержала на привязи не только Нормандию, а ВСЕ треклятые корабли в зараженном доке. И их экипажи. Я медленно шел вдоль изоляционного стекла. Окна карантинных боксов чем-то походили на террариумы. А стерильный свет ламп как будто распинал перед моим взглядом все эти случайные жизни. Вот молодая и холеная азари брезгливо оттягивала воротник потрепанной робы и демонстративно кривила ротик от вида дешевой пластиковой скамьи. В соседнем боксе сутулился грузный человеческий пилот. Он яростно чесал щетину и шевелил губами, и явно проговаривал про себя то ли жалобу, то ли оправдания. Через стенку от него пара человеческих туристов в аляповатых рубашках колотила кулаками по бронированной двери. Слов я не разобрал, но едва ли там что-то лестное в адрес СБЦ. Их выдернули прямо от трапов, из кают готовящихся ко взлету лайнеров, из погрузчиков в доках, из кафе в зале ожидания. Паника так и сгустилась и отдавала душной вонью пота и неизвестности. Чужое горе поневоле оказалось выставлено напоказ, но не находило во мне… отклика. Я не за этим сюда пришел. Я неспешно шел мимо и читал страницы их жизни одну за другой, выискивая нужную. И нашел. В этом водовороте суетливой и удушливой паники только он один казался возмутительно спокойным. Даже лишенный тяжелой брони, статуса и самой возможности диктовать условия, он все же не утратил главного — сдержанного достоинства. Он носил облегающий черный подбронник, и ткань грубыми графитными штрихами подчеркивала жесткую лепку плеч и каждый изгиб его напряженной спины. Я жадно впитывал все — и горделивую линию шеи, и неровные трещины знакомого шрама на мандибуле, и отблеск белых меток на лице. Как в последний, наркотически-пьянящий раз. Его когти медленно и ритмично рисовали белесые царапины на дешевом пластике скамьи. Беззвучное шурх, и белая стружка в разные стороны. Ни оружия. Ни связи. Лишь стерильная клетка. Найлус поднял голову. Наши взгляды столкнулись, как флаеры на взлете. Кончики его мандибул подрагивали. Потемневшие глаза препарировали меня заживо и слой за слоем сдирали пластины, кожу, душу. Да и к чему мне теперь душа, забирай. В тишине между нами назревала самая жесткая стычка из всех возможных. Он знает. Спектру и не нужны отчеты следователей, чтобы сложить два и два. Он чует мою вину. Я замираю, позволив его тихой ярости крошить мне ребра. И жду. Одно движение руки в сторону дежурного офицера — и мне конец. Мои статус, карьера и вся непутевая жизнь пинком полетят в приветливо распахнутую пасть утилизатора. Но хищник за стеклом все же сидит неподвижно. И его молчание обжигает меня жарче напалма. Внутренности так и крутит от стылого ужаса, точно у нашкодившего малолетки. Да срать на трибунал! Плевать мне и на миллиардные иски за простой дока, и на унизительный карантин, и на панику в Совете. Единственное, что сейчас имело для меня значение — вот этот заиндевевший, такой колючий холод в зеленых глазах. Я ждал вспышки желчной злобы, ждал момента, когда его взгляд вынесет мне приговор… но натыкался лишь на этот выжидательный лед. Он медлил. Да, может, я и вырвал его из бездны, но потерял право идти рядом. Под потолком карантинного бокса так некстати вспыхнули голографические панели. Настал черед сводки новостей, единственной нити, которая и связывала изолированный отсек с остальной Галактикой. С момента моей диверсии прошли ровно сутки. Экраны пересекала красная бегущая строка. Экстренный выпуск, но почему в такое время?.. Я невольно прищурился и шевельнул мандибулами. Сквозь двойное бронебойное стекло не доносилось ни звука, но диктор-человек выглядел так, словно сидит на мине, но обязан вежливо улыбаться. Отблески паники в глазах, эти его дерганые движения мягкого рта, да и мелкая испарина на лбу… Да что там происходит? Я кое-как впился взглядом в субтитры. Колония Иден Прайм! Полностью… разрушена? Мощность взрыва… Ого! На орбите засекли исполинский корабль неизвестной конструкции… Кошмарные потери… Каждое слово когтем впивалось под пластины. Я не знал, что сказать. Даже если бы мог. Найлус с тем же отстраненным видом смотрел на экран, и отблески пожаров уничтоженной колонии плясали на его лицевых пластинах. Он видел тот капкан, в который почти шагнул, но едва ли испытал облегчение. Не только мне придется выслушать от совести неудобный вопрос. И его внутренний голос наверняка еще не раз спросит, не мог ли он предотвратить это побоище. Секунды текли неспешно и мимо. Найлус медленно, очень медленно поднял глаза на меня. Его взгляд так и спрашивал — ну ТЕПЕРЬ ты доволен? И, знаешь, что? Тебе не понравится мой ответ. Целая колония была уничтожена, чтобы ты жил. И самое страшное — я действительно не испытывал сострадания ко всем этим незнакомым людям. Я их не знал, не видел и для меня они не более чем буквы на экране новостей. Я бы сделал этот выбор снова, даже зная о всех последствиях. Я чувствовал только лишь мрачное удовлетворение. Обмен удался. Я шагнул ближе, к свету. В стекле на мгновение отразилось лицо Сарена.

Шлюз не откроется. Мир онемел.

Там кто-то с твоим силуэтом истлел...

Ты смотришь насквозь. Я смотрю сквозь тебя.

Вырвав из бездны — ценою себя.