Травяной жених

Если к чему и не мог привыкнуть столичный бакалавр Данковский, так это к степной культуре. К ней — и еще к запискам, которые сами собой появлялись у него на столе. «Встречаемся после полуночи за кладбищем. Б». По-военному тяжелые условия жизни и труда, яблоки и сухари на завтрак, обед и ужин, вечные проблемы с чистой питьевой водой, запреты копать землю и резать людей — все это мелочи по сравнению с очередной выходкой Артемия и его маленьких подручных, так считал Данковский. Более того, Даниил мнил себя человеком непредвзятым, открытым к новому опыту и бескрайнему познанию, но, по его скромному мнению, прогулки по кладбищу в глухой степи поздней ночью выходили за всякие рамки «познания», даже если их предлагал Бурах. Особенно если их предлагал Бурах. Стрекот невидимых сверчков и шуршание бескрайних трав под ветром в любой другой ситуации были бы неплохим дополнением к романтической атмосфере внезапного свидания, однако, шагая среди высоких темных камней и колючих побегов, Даниил невольно сжимал в кармане револьвер, готовый в любой момент вытащить его и спустить курок. Он уже знал, как много нечисти водится вокруг Города-на-Горхоне, и неожиданная встреча с очередным порождением Степи ничуть его не интересовала. Яркий свет от зажженного позади кладбища костра притягивал к себе взгляд, и Даниил понадеялся, что это то самое место встречи, указанное в записке. Но чем ближе он подходил, тем четче становился темный силуэт, лихо выделывающий коленца на фоне жаркого огня, и Бураха в этом степном сумасшедшем можно было узнать только с большим трудом. Мощная фигура Артемия оказалась прикрыта лишь одной изодранной тряпкой, и с каждым новым па дыр на ткани становилось всё больше — то ли потому, что опасно качающиеся близи огня травы рвали ее своими колючками, то ли потому, что она просто-напросто не выдерживала давления грубых мышц и неестественных движений. — Бурах? Фигура на мгновение замерла, словно пойманный врасплох кролик, но то очевидно был не пугливый кролик, а самый настоящий медведь. Артемий обернулся, и отблески костра очертили его грубое лицо и покрытую потом кожу. На плечах и торсе практически не осталось ткани, которая могла бы скрыть любые возможные непотребства, и вдобавок к тонким кровоточащим царапинам Даниил отметил густую поросль волос на часто вздымающейся груди, тяжелое дыхание и очень крепкий стояк, только чудом скрытый под остатками чего-то, отдаленно похожего на платье травяной невесты. Даниил отпустил револьвер и медленно вытащил из кармана руку. — С каких пор ты занимаешься таким диким оккультизмом? — ирония в голосе скользнула сама собой. Данковский просто не мог поверить, что взрослый мужчина (воспитывающий троих приемышей, между прочим) станет просто так наряжаться в тряпье и танцевать у костра. Ночью. Возле кладбища. — У тебя до сих пор не прошла голова после песчанки или что? Артемий поджал губы, недовольный такими резкими словами. — Это степной обряд. — Если хочешь затащить меня в постель, для этого не обязательно устраивать представление в виде брачного танца. — Даниил оглянулся, проверяя, не спрятался ли поблизости кто-нибудь из ватаги малолетних оболтусов. Впрочем, если они действительно хотели спрятаться, даже днем их было невозможно найти. Взгляд зацепил две бутылки твирина, прислоненные к основанию одного из камней, — и это несколько прояснило ситуацию. Пойло из кабака Стаматина Даниил всегда воспринимал с подозрением, считая его «лечебные» эффекты не более чем чушью. Иммунитет — это одно, а затейливые галлюцинации и беседы с голосом Города в своей голове — это совершенно другое. Артемий сделал два шага вперед, сближаясь с Данковским, и горький аромат твири стал сильнее. Даниил знал про травяных невест и даже с некоторыми из них общался, но ни в одном степном поверье он не слышал о том, что сейчас творил Бурах. — После свадьбы мне нужно будет вырезать у тебя сердце? — зачем-то спросил Даниил, вспоминая одну из историй про травяных невест. Он подумал, что сейчас Артемий отшутится и извинится за неудачный маскарад, однако ответ был совсем другим: — Если захочешь — оно твое. — Ну ты и романтик, — Даниил закатил глаза и, сняв перчатку, прижал руку ко лбу Артемия, проверяя температуру. Жар был очевидным, но будто кто-то мог ожидать иного, ощупывая танцевавшего около костра мужчину. Теперь, стоя так близко, Даниил замечал всё больше и больше деталей, упущенных ранее. Татуировки, темнеющие на коже (такой яркий оттенок — это красная глина?), изорванная в танце тряпка, которая когда-то действительно была платьем, сильный, но не противный запах пота, огня и трав — и кристально ясные глаза Артемия. Наркоманы часто делают вид, что зрят в самую суть, но никогда не постигают ее на самом деле. А был ли таким Бурах? Почему-то это очаровало Даниила. И ночь на кладбище, и глупая записка, и странные выходки Артемия — всё отступило на задний план. — Покажешь мне еще? — Даниил невольно понизил голос, и его шепот практически потерялся в треске веточек внутри ярко пылающего огня. Однако Бурах услышал. Услышал и кивнул, довольный тем, что Даниил медленно ослабил сопротивление. Усадив скептичного бакалавра на сверток из одежды и свежесобранных трав, Артемий отступил к костру и затянул на степном языке песню. До этого он танцевал молча, обращаясь к земле через свои движения и мысли, но теперь, когда у него появился зритель, стоило сделать всё правильно. Этой песне его научила Нарана, передавая слова и интонации как величайшее степное сокровище. Она всегда говорила загадками, до самого своего конца, и только дважды она была полностью честна. Нарана сказала: «Спой ее тому, кого полюбит твое сердце» — и Артемий пел. В первый раз, когда он только услышал песню, часть смысла ускользнула от него, но сейчас всё стало чрезвычайно ясно: каждый звук, каждая интонация, всё стремилось к тому, чтобы передать историю, которую всегда пели травяные невесты. Наверное, для этого не стоило из любопытства надевать платье и звать Данковского глубокой ночью на свидание, но, раз уж дело было сделано, стоит просто отбросить стыд и петь. Двигая телом в таком же нелепом танце, как и его наряд, Артемий время от времени бросал взгляд на Даниила. Трудно сказать, проникся он или нет, но атмосфера определенно его зацепила. Искренний интерес в глазах бакалавра, смешанный с отчетливой нотой иронии и легким подозрением, подбадривал Артемия двигаться активнее, и жар снова волной побежал по его венам. * Они целовались всю дорогу до убежища Бураха. От ткани на теле к тому моменту остались только тонкие нити и лоскуты, но даже так легкие руки Данковского не порвали ни одной, пока он раздевал своего травяного супруга. Платье боевым трофеем легло поверх остальных вещей, рядом с плащом и неизменным саквояжем, и в голосе Даниила прозвучал смех: — Ну что, стоило оно того? Артемий позволил оседлать себя и, смахнув с простыни случайные травинки, взглянул на Даниила снизу вверх. — Это ты мне скажи. Две бутылки твирина остались в Степи, начисто забытые, но даже без них Даниил всё равно чувствовал себя пьяным. Он и не подозревал, что глупый «степной обряд» на деле окажется таким завораживающим. Мощное тело Артемия, перекатывающиеся под кожей мышцы, завившиеся от пота волосы на широкой груди, крепкие руки, удерживающие его на месте, и жаркое дыхание на шее, можно сказать, свели его с ума, заставив потакать очередной выходке Артемия и досмотреть представление до конца. Очертив пальцем чуть потускневшую татуировку на боку и поддев отслоившийся комочек глины, Даниил отряхнул руку и оперся ладонью о грудь Артемия, там, где часто и сильно билось сердце дикого степного бычка. Твердый член упирался ему в бедро, заставляя невольно ерзать в попытке найти более удобную позу, и с каждым толчком Артемий жалобно охал. Но и Даниилу было не до смеха — собственное возбуждение с каждым тяжелым вздохом под ним становилось всё болезненнее и член всё сильнее оттягивал штаны. В одежде, оказывается, тоже были свои минусы. Второй рукой обхватив член Артемия, Даниил сделал пару пробных движений, размазывая по твердому стволу смазку. Скользило плохо, доставляя им обоим больше неудобства, чем удовольствия, однако в этот момент, казалось, Артемию было всё равно, как и где его собираются трахнуть. Мимолетный проблеск ясности в погруженном в горячку разуме заставил задуматься о совершенно не важных сейчас глупостях, но Артемий не мог не спросить: — А не боитесь испачкаться, господин столичный доктор? Даниил фыркнул и сжал пальцы крепче. — Мы видели друг друга покрытыми и более грязными вещами, чем обычная сперма, уважаемый менху. И правда, кровь, пыль, болотная жижа — в чем им только ни приходилось возиться по мере того, как чума распространялась по городу. Пожалуй, сперма — самая безобидная телесная жидкость из всех, что им пришлось повидать за время карантина. Артемий тихо застонал, когда прикосновения теплых пальцев вернулись к чувствительной головке, размазывая больше смазки, и тут же захлопнул рот, смущенный собственной эмоциональностью. Даниил заметил его реакцию и записал еще один плюсик на свой счет. Это было действительно красиво: большое и мощное тело, оказавшееся полностью в его власти. Щуплый всадник верхом на диком степном быке — так, пожалуй, мог бы описать Даниил картину, что открылась его глазам этой ночью, однако времени на праздные мысли не оставалось. Слишком жарко, слишком тесно, одежда липнет к телу и мешает, дыхание рваное и поверхностное, воздуха не хватает совершенно — и всё же Даниил забыл о неудобстве, всецело поглощенный возможностью целовать и беззастенчиво гладить Бураха. Больше, больше, ему нужно больше — ему нужно всё. Весь Артемий Бурах — вместе с его приглушенными стонами, алым румянцем на щеках и глупой привычкой крепко сжимать пальцами бедра, когда Даниил, подрагивающими руками стянув штаны и белье, двигался поверх него, опускаясь на твердый горячий член. Жаль только, что ночь в Степи коротка и время пролетает незаметно. Но, рассеянно отметил Даниил, в их ситуации есть и положительная сторона. Теперь все ночи принадлежат только им двоим.