Спустя годы

***

Мартин ненавидел осень. Нет, вообще-то он ее любил. Любил запах дыма из труб, шуршание листвы под ногами и то, как солнечный свет становился мягче. Но в школе осень означала одно: начало учебного года, новые предметы и старую, как мир, необходимость тащиться на физру в холодный спортзал. В этом году добавился еще один пункт. Джеймс. Джеймс сидел на две парты левее и всегда носил с собой огромный черный рюкзак, расписанный значками. Он перевелся к ним в середине сентября из международной школы на Тайване, говорил с легким акцентом и носил серьгу в ухе, за что классная руководительница вызывала его маму уже два раза. Мама Джеймса, судя по всему, только смеялась. Мартин старался не смотреть в его сторону. Правда старался. — Ты пялишься на него уже пятнадцать минут, — раздался шепот над ухом. Мартин подпрыгнул. Джухун, их местный соня и по совместительству его сосед по парте, даже не открыл глаз, просто лежал щекой на учебнике. — Я смотрю в окно. — Окно слева, — лениво парировал Джухун. — А ты смотришь направо. Мартин закашлялся и уткнулся в тетрадь. Сердце колотилось где-то в горле. Это было глупо. Он вообще-то староста класса, отличник, парень, который пишет стихи для школьной стенгазеты. Он не должен был нервничать из-за новенького, который на большой перемене слушает громкую музыку без наушников и подпевает на корейском с тайским акцентом. Все началось в тот день, когда на физре дали волейбол. Мартин в волейболе был никаким. Высокий, нескладный, он вечно путался в руках и пропускал мячи. Команды делили «звезд» и «ботаников», и Мартин, конечно, попал во вторую категорию. Джеймс — в первую. — Давайте меняться, — вдруг сказал Джеймс, перекидывая спортивную сумку через плечо. Он кивнул на Мартина. — Он высокий, на блоке пригодится. А я и тут побегаю. Мартин тогда покраснел так, что даже учитель физкультуры оглянулся. Они проиграли. Конечно, они проиграли. Но на последней подаче, когда мяч летел прямо в голову Мартина, и он уже зажмурился, чьи-то ладони перехватили его запястья, разворачивая корпус. — Бей, — выдохнул Джеймс ему в ухо. Мартин ударил. Мяч перелетел сетку. Команда соперника его взяла, потому что удар был слабым, но это уже не имело значения. В раздевалке пахло потом и сыростью. Мартин натягивал свитер, когда сзади раздались шаги. — Ты чего дерганый такой? — Джеймс остановился рядом, поправляя мокрую челку. — Боишься, что я тебя ударю? Мартин сглотнул. — Нет. Просто... Он не договорил. Потому что Джеймс шагнул ближе. Ближе, чем обычно стоят просто одноклассники. Ближе, чем позволяют правила старшей школы. — Ты красный, как помидор, — сказал Джеймс почти ласково. — Это из-за игры или из-за меня? Мартин тогда сбежал. Просто развернулся и вышел, оставив Джеймса одного в пустой раздевалке. Потом была череда дней, полных дурацких совпадений. Джеймс садился рядом в столовой, пододвигал к нему поднос и говорил: «Ешь, а то с голоду умрешь». Джеймс находил его после уроков в библиотеке, садился напротив и молча рисовал что-то в своем скетчбуке, изредка поглядывая на Мартина поверх страниц. Джеймс ждал его у входа, когда Мартин задерживался на факультативе по литературе, и они шли до остановки вместе, пиная каштаны. — Ты чего за мной ходишь? — не выдержал Мартин в конце октября. Джеймс пожал плечами. — Ты интересный. — Я скучный. — Для кого-то — да. Для меня — нет. Мартин остановился. Ветер трепал его волосы, было холодно, и он чувствовал, как внутри что-то щемит. — Джеймс, я не понимаю, что ты делаешь. — А ты не понимаешь или боишься понять? Это был переломный момент. Мартин мог бы снова сбежать. Но вместо этого он посмотрел в глаза напротив — темные, живые, с хитринкой — и сделал шаг навстречу. — Я боюсь, — честно признался он. Джеймс улыбнулся. Не той своей дерзкой улыбкой, которой он улыбался девчонкам из параллельного, а тихой, теплой. — Я тоже. Их первый поцелуй случился не под луной и не на крыше школы. Он случился в пятницу вечером, в пустом кабинете химии, куда они оба пришли за забытыми тетрадями. Быстро, неловко, пахло реактивами и пылью. Мартин помнил только одно: губы Джеймса были мягкими, несмотря на всю его показную жесткость. После этого все изменилось. Они не стали кричать на весь мир о своих отношениях. Это было не нужно. Им хватало утренних сообщений, коротких касаний под партой и взглядов, которые никто, кроме них, не понимал. Джухун, конечно, понял. Джухун вообще понимал слишком много. — Вы встречаетесь? — спросил он как-то раз, жуя бутерброд на подоконнике. Мартин поперхнулся чаем. — С чего ты взял? — Ты на него смотришь как на тарелку с едой после голодовки, — равнодушно ответил Джухун. — А он на тебя — как кот на сметану. — Мы... — Мартин замялся. — Это сложно. — Да плевать, — Джухун зевнул. — Вы хорошие. Просто будьте осторожнее. А то Сонхён из параллельного класса уже строит теории. Сонхён действительно строил теории. Этот парень из 11-го «Б» вечно все замечал. Но, к счастью, Сонхён был занят учебой и музыкой, поэтому его теории так и оставались теориями. А еще был Кёнхо. Мелкий, шустрый, вечно путающийся под ногами первогодка, который ходил за Джеймсом хвостиком и называл его «хён» с таким обожанием, что Мартин иногда ревновал. По-глупому, по-детски. — Ты чего дуешься? — спросил как-то Джеймс, заметив, как Мартин косится на Кёнхо, повисшего на его рукаве. — Ничего. — Ой, врешь, — Джеймс рассмеялся и чмокнул его в щеку прямо в школьном коридоре. К счастью, никого не было. — Малыш просто хочет внимания. А я свое внимание уже потратил на одного заумного старосту. Мартин покраснел. Джеймс обожал выводить его из себя. Так пролетел год. Потом еще один. Выпускной класс наступил незаметно. Мартин готовился к поступлению, писал курсовые, разрывался между школой и репетиторами. Джеймс грезил музыкой, собирал группу с такими же оторвами из музыкалки и пропадал на репетициях. Они почти не виделись. — Ты стал редко появляться, — сказал Джеймс однажды вечером, когда Мартин наконец вылез из учебников и приехал к нему. Джеймс жил один. Родители часто уезжали по работе, оставляя ему квартиру в центре. Это было их убежищем. — Экзамены, — устало ответил Мартин, падая на диван. — Ты же знаешь. — Знаю, — Джеймс сел рядом. — Но я скучаю. Мартин повернул голову. В полумраке комнаты лицо Джеймса казалось чужим, повзрослевшим. Пропала детская мягкость, заострились скулы. Но глаза смотрели так же тепло. — Я тоже, — тихо сказал Мартин. — Тогда не пропадай. — Стараюсь. — Плохо стараешься. Мартин приподнялся на локте. — Ты чего, правда злишься? Джеймс отвел взгляд. — Я боюсь, — признался он. — Мы столько лет вместе, а вдруг после школы все развалится? В комнате повисла тишина. Где-то за окном гудел город, а здесь, в этой маленькой квартире, двое парней смотрели друг на друга и боялись будущего. — Не развалится, — твердо сказал Мартин. — Я тебя не отпущу. — Обещаешь? — Обещаю. Они целовались в ту ночь так, будто завтра конец света. Будто школьные годы — последний вагон, из которого нельзя выпасть. Но школа кончилась. И мир не рухнул. --- Пять лет спустя. В университете Мартин все так же грыз гранит науки, только теперь юридический. Джеймс мотался по концертам, его группа набирала популярность, и иногда их фото мелькали в новостных лентах. Они жили вместе. Снимали маленькую двушку на окраине, потому что в центре было дорого. Джеймс развешивал на стенах постеры, Мартин раскладывал книги так, что пройти было невозможно. Кёнхо, выросший из мелюзги в долговязого парня, частенько забегал к ним в гости пожрать и пожаловаться на жизнь. — Хён, твой парень опять занудствует, — заявлял он, плюхаясь на диван к Джеймсу. — Он не занудствует, он размышляет, — лениво огрызался Мартин с кухни. — Одно и то же. Джухун, который теперь работал в каком-то стартапе и вечно не высыпался, приезжал редко, но метко. Обычно с пивом и требованием включить старое кино. Он до сих пор подкалывал их по поводу школьных отношений. — А помните, как вы прятались? — усмехался он, развалившись в кресле. — А я все видел. — Ты всегда все видишь, — вздыхал Мартин. — Потому что вы прозрачные. Сонхён, кстати, оказался прав в своих теориях. Он поступил в консерваторию, писал музыку для инди-фильмов и иногда сотрудничал с группой Джеймса. Узнав об их отношениях много лет спустя, он только кивнул: — Я знал. — И молчал? — А зачем говорить? Это было ваше дело. Прошло пять лет, а они все так же засыпали в обнимку под стареньким пледом, который Мартин стащил из общежития на первом курсе. Джеймс все так же будил его по утрам, пихая в бок ногой, и требовал завтрак. Мартин все так же ворчал, но вставал и готовил яичницу. Однажды вечером, когда за окном лил дождь, а они валялись на диване, Джеймс вдруг сказал: — А хорошо, что я тогда перевелся. Мартин оторвался от книги. — Почему? — Потому что встретил тебя. Иначе был бы сейчас один, тусил где-нибудь в Тайбэе и думал, что любовь — это не про меня. Мартин улыбнулся. — А я бы сидел в библиотеке и писал грустные стихи. — Про кого? — Про высокого красивого парня с серьгой в ухе. Джеймс засмеялся и притянул его к себе. — Дурак. — Сам дурак. Дождь стучал по стеклу. На кухне закипал чайник. Где-то в коридоре возился Кёнхо, который опять забыл ключи и теперь звонил в домофон. Жизнь текла своим чередом. Мартин поймал себя на мысли, что больше не ненавидит осень. Потому что именно осенью, много лет назад, в пыльном спортзале старшей школы, он впервые понял, что такое счастье. И оно до сих пор было рядом. Теплое, живое, с тайским акцентом и дурацкой привычкой тыкать в бок ногой по утрам. — Джеймс? — М? — Я люблю тебя. Джеймс открыл один глаз и хитро улыбнулся: — Знаю. Я вообще-то уже пять лет как знаю. Но приятно слышать. Мартин закатил глаза и уткнулся носом ему в плечо. В прихожей заходился домофон. — Я открою, — вздохнул Мартин. — Не ходи, — Джеймс обнял крепче. — Кёнхо постоит, не растает. — Он же промокнет. — И что? — Джеймс чмокнул его в макушку. — Мы тут заняты. Любим друг друга. Мартин рассмеялся и все-таки встал. Кёнхо влетел в квартиру, мокрый как мышь, и сразу рванул на кухню. — Есть хочу! — заорал он. — Джеймс-хён, твой парень меня не пускал! — Сам виноват, ключи надо носить, — лениво отозвался Джеймс из комнаты. Мартин стоял в прихожей, смотрел на мокрые следы на полу, на вечно голодного Кёнхо, на уютный свет из комнаты, где валялся его любимый человек, и улыбался. Школа кончилась. Тайны кончились. Осталась только жизнь. И они были в ней — вместе.