Пока море не вернёт тебя...

Песнь о Ло Бингэ, богоравном внуке Афродиты,

И о Шэнь Цзю, холодном сыне наяд,

Что стал мягок, как воск, в руках любящих

Ныне поведай мне, Муза, о муже могучем и страстном, О Ло Бингэ, сладкоречивый, кто кровь от Киприды ведет. Пять лет по морям он блуждал после долгой и страшной той брани, Где тридцать два года ему миновало, а ныне — ему тридцать семь. Двенадцать спутников верных с ним на одном корабле, Двенадцать душ, что спаслись из кровавой пучины сражений. Мобэй, что копьебосец могучий, угрюмый, как туча с грозой, Хуалин, что царевна пленнённая, ставшая им как сестра, Цинхуа, что гонец быстроногий, похожий на мелкого зверя, И прочие восемь — как восемь столпов многомощных. И плыли они по волнам, и штормы трепали их судно, И голод терзал их утробы, и жажда палила уста. Но Ло Бингэ, потомок богини любви, Хранил пуще глаза амфору с водой из родимого края. И ввечеру, когда звезды зажглись над небесною твердью, Когда море стихало, устав от дневного буйства, Садился он на корме, и спутники тихо сходились, И молвил им Ло Бингэ сладкоречиво такие слова: «О верные други мои, о товарищи в битвах и странствиях! Вы видели, как я разил, как кровь проливал, Вы видели шрамы на теле моем, что украсили плоть, Но не видели вы, отчего сердце бьется сильнее в груди. Хотите ль послушать повесть о том, как я, будучи юным, Еще безбородым, едва девятнадцати лет, Встретил того, кто прекраснее мне, чем сам Аполлон сребролукий, Да простит меня Феб лучезарный. И кто холоднее, чем снег на вершине высокого Олимпа? Хотите ль узнать, как я, внук Киферы, богини венчанной, Смирял его нрав, как ловил его взгляды и вздохи, Как строил ему этот град, что мы ныне увидеть должны, И как он таял в руках моих, словно иней под утренним солнцем?» И воскликнули спутники в голос: «Поведай, о царь наш могучий! Поведай нам эту историю, дабы скрасить нам путь многотрудный!» И Цинхуа, быстроногий гонец, примостился поближе, как мышка, И Хуалин утерла слезу, что навернулась нежданно. И начал Бингэ свой рассказ, потирая ладонью амфору, Где плескалась вода из ручья, что хранил поцелуй его мужа. И голос его, словно струны кифары, звенел над волнами, И море затихло, внимая, и ветер улегся у мачт. Тогда же, в иное время, в далеком и милом том граде, Что ждал возвращенья царя своего вот уже долгих пятнадцать лет, Шэнь Цзю, сын наяд, владыка потоков и рек, Восседал на троне из перламутра и алых кораллов. И был он прекрасен, как статуя, высеченная мрамора белого, Но холоден был, как вода в ледяных истоках Кавказа. Смотрел он на море пустыми очами, смотрел и не видел, Душа его, бога бессмертного, вся изболела в разлуке. А люди внизу трепетали, как правил он строго и чуждо. Не понимал он забот их людских, их смешных треволнений. Когда приходили к нему за советом, молчал он надменно, Иль язвил, усмехаясь, и горько им было внимать тем речам. «О боже великий, — молили его поселяне, — Пошли нам дождя, сохнут хлеба на полях!» А он отвечал, не глядя на них, улыбаясь холодно: «Я — бог, а не дождевальщик. Молитесь Зевсу, глупцы». И рыбаки приходили: «О Шэнь, владыка пучины! Укроти шторма, что разносят в щепы наши ладьи!» А он лишь плечом пожимал: «То Посейдона заботы. Я только ручей и река. Я не властен над морем соленым». И плакали люди, и шепотом, боязно, молвили в страхе: «Когда же вернется наш царь, Ло Бингэ богоравный? Когда же вернется тот, кто умеет смягчать это сердце? Когда же вернется любовь, что одна лишь способна согреть Божественный холод, что нас леденит и пугает? Вернись, о наш царь, и тогда бог наш станет опять Тем, кто дарит нам рыбу и тихий прибой, и удачу, Тем, кто улыбается нам, как улыбался, бывало, тебе!» Но не слышал Бингэ молитв их за морем солёным. А Шэнь сидел на высокой башне и слушал, как ветер Завывает в пустых переулках, и как волны, сердясь, Бьют в причалы, и с каждым ударом все злее становился прибой, Ибо тоска бога, не знающего утешения, оборачивалась штормами, И слезы его, упадая в пучину, солью ее насыщали.