Пока море не вернёт тебя...

«Было мне девятнадцать, о други, когда я впервые Увидел его у ручья, где поил я коня после лова. Стоял он нагой, омывая божественны члены, И вода обтекала его, целовала, ласкала, не смея Нарушить покой совершенства, что было прекрасней, Чем все, что я видел досель на земле и на небе высоком. Я замер, и сердце мое, словно птица, забилось в силках, Ибо понял я вдруг: я пропал , я погиб, и спасенья не будет. Статный, как кипарис млодой над могилой героя, Нежный, как лепестки асфоделей в росистом лугу, Кожа его — что лилея, что пена морская у Пафоса, Очи — глубокие омуты, в коих теряется свет. Я вышел из тени олив, и предстал пред очами его, И молвил, колена преклонив, сладкоречиво и страстно: "О прекраснейший из бессмертных, о свет очей моих темных! Позволь мне любить тебя вечно, позволь мне служить тебе верно!" А он обернулся и глянул на меня с высоты своего совершенства, И взгляд его был холоднее, чем воды глубокого Стикса. "Смертный, — промолвил он, губы скривив в усмешке надменной, — Ты пьян, или болен, или безумен? Уйди, не мешай мне купаться". "Я не пьян, — отвечал я, — не болен, и разум мой светел. Я внук Афродиты, богини, что правит любовью и страстью, И кровь моя требует счастья, и требует сердце волненья. Позволь мне любить тебя, боже, и я докажу, что достоин!" "Внук Афродиты? — он хмыкнул и бровью повел удивленно. — Что ж, это многое объясняет. Такие, как ты, не знают отказа. Но я не из тех, кто сдается на слово. Мальчик, ступай, И приходи, когда что-то умеешь, кроме как кланяться в ноги"». И умолк Ло Бингэ, и налил себе влаги из амфоры, И выпил глоток, и глаза его вновь затуманились сладко. А спутники замерли, ждали, и Цинхуа, не выдержав, пискнул: «И что же ты сделал, о царь наш? Смирился? Ушел? Позабыл?» Ло Бингэ усмехнулся, как воин, что помнит былые победы, И молвил: «Забыть? Я не мог. Я пошел к своей бабке богине. К самой Киприде, к владычице нежной, что правит Эротом. Я пал перед нею на ложе из роз и воззвал, зарыдав: "О Афродита, о матерь моей многомощной породы! Помоги мне, крови своей, завоевать ледяное то сердце! Научи меня, как растопить тот холодный жемчуг, Что не хочет и слушать речей моих пылких и страстных!" И Киприда склонилась ко мне, и уста ее сладкие молвили: "Глупый ты, мальчик! Да разве ж любовь завоевывать словом? Боги не верят словам. Им нужны не молитвы и клятвы одни, Им нужно, чтоб ты что-то сделал. Такое, чего не умеют другие. Холодные боги, как Шэнь, рождены из воды и тумана. Они не знакомы с теплом. Так стань для него тем теплом! Не просто дары приноси — приноси ему каждое утро Свои руки, свой пот, свой труд, свою душу живую. Спроси его: что ему нужно? Чего он желает, но просить не умеет? И сделай. И сделай. И сделай. И так — до скончания века. И если ты выстоишь, если не дрогнешь, не сломишься, не отступишь, То лед тот растает. И ты, мой внук, будешь первым, Кого он впустит в мир свой, в свою душу, в свое ледяное жилище"». А тем временем в граде, что ждал своего господина, Шэнь выходил на брег и слушал, о чем говорят ему волны. Волны шептали ему, что далеко, за грядою морей, Корабль плывёт, и на том корабле — его царь, его муж, Ло Бингэ. И сердце его, холодное сердце бога, вздрагивало, как рыба, Пойманная в сети, и билось, и рвалось из груди. Но он запрещал себе радоваться, запрещал себе верить, Ибо боги не верят, пока не увидят воочью. И он становился еще холоднее с людьми, еще больше он яду вливал в свои речи, Ибо тоска, не находя выхода, оборачивалась злостью. А люди страдали, и сети их были пусты, и хлеба выгорали, Ибо где бога тоска — там и неурожай, и безрыбье, и горе. «Вернись, Ло Бингэ! — молили они, воздевая ладони к пучине. — Вернись, о богоравный, ибо без тебя мы погибнем! Не от голода — нет, от холода сердца того, Кто правит нами, но правит как чуждый, как лед, как бездушная тень!» Но молчало море, и молчало небо, и молчал Шэнь Цзю, Лишь сжимал перила башни так, что камень трещал под рукой, И шептал в пустоту, ни к кому не обращаясь, одно только слово: «Где же ты? Где же ты? Где же? Вернись же скорее, мой глупый...»