Тени под дождём

Два месяца пролетели, как один долгий вдох. Я привык просыпаться от того, что моя рука уже лежит на его животе — ещё до того, как глаза открываются. Кожа там стала горячее, натянутее, округлость уже не скрыть под тонкой футболкой. Она выпирает мягко, но уверенно, и каждый раз, когда я провожу по ней ладонью, чувствую, как внутри меня что-то сжимается — не от страха, а от желания, которое стало почти болезненным. Я никогда не думал, что могу так хотеть кого-то. Не просто тело, не просто секс — а именно это: Камина, который носит нашего ребёнка. Утром он ещё сонный, волосы растрёпаны, глаза полуприкрыты, а я уже тянусь к нему, просовываю руку под ткань, кладу ладонь на тёплый холмик. Он вздрагивает, тихо выдыхает моё имя, и я чувствую, как член мгновенно твердеет, упирается в его поясницу. «Ты… невероятный», — шепчу я ему в шею, целуя кожу за ухом, пока пальцы медленно скользят по округлости, обводят её контур, сжимают чуть сильнее, будто проверяя, что это реально. Он краснеет, пытается отмахнуться — «Это же просто живот…» — но голос дрожит, а тело уже отвечает: соски твердеют под моими пальцами, дыхание сбивается. Я не могу остановиться. На кухне, когда он стоит у плиты, я подхожу сзади, обнимаю, ладони ложатся на живот — сразу, инстинктивно. Чувствую, как он теплеет под моими руками, как кожа натягивается, как пупок уже чуть выпирает. Член встаёт мгновенно, упирается в него, и я рычу тихо, прижимаясь ближе: «Ты даже не представляешь, как это выглядит… как ты выглядишь… с ним внутри». Он пытается отшутиться, но я слышу, как его дыхание становится тяжелее, как он невольно подаётся назад, прижимаясь к моей эрекции. Я глажу его медленно, кругами, чувствуя каждый сантиметр этой новой округлости, и внутри меня всё горит — желание не просто взять его, а обладать им целиком, отметить, что он мой, что это моё — и он, и ребёнок. В душе я опускаюсь на колени — вода льётся по его телу, стекает по животу, собирается в пупке. Я целую эту кожу — медленно, жадно, облизываю каждую каплю, обвожу языком контур, чувствуя, как он дрожит подо мной. Мои руки обхватывают его бёдра, ладони ложатся на живот с двух сторон, будто я держу весь мир. Он стонет тихо, пальцы запутываются в моих волосах, и я шепчу прямо в кожу: «Ты носишь его… нашего… и я схожу с ума от этого». Член стоит так, что болит, но я не тороплюсь — целую, лижу, глажу, пока он не начинает дрожать сильнее, пока его собственный член не упирается в мой подбородок. Тогда я беру его в рот — медленно, глубоко, пока рука всё ещё лежит на животе, чувствуя тепло под ладонью. На диване он ложится ко мне на грудь, и я кладу руку туда — всегда туда. Глажу часами, ощущая, как кожа стала мягче, теплее, как округлость уже не просто намёк, а факт. Я чувствую, как мой член твердеет под ним, как желание накатывает волнами, и шепчу: «Ты даже не знаешь… как это заводит… видеть тебя таким… полным… моим». Он краснеет, но уже не отстраняется — подаётся ближе, позволяет мне ласкать, целовать, кусать кожу вокруг пупка, пока я не переворачиваю его на спину, раздвигаю ноги и вхожу — медленно, глубоко, не вынимая руку с живота. Каждый толчок — как поклонение: я трахаю его, чувствуя, как округлость под моей ладонью двигается в такт, как он стонет моё имя, как кончает, сжимаясь вокруг меня, и я следую за ним, заполняя его, не выходя, пока не обессилел. Камин боится — я вижу это в его глазах каждое утро, когда он смотрит в зеркало. Живот уже не скрыть: рубашки натягиваются, пуговицы расходятся, форма сидит плохо. Коллеги начали коситься — кто-то шутит про тайскую еду, кто-то просто молчит, но взгляд скользит по животу. Камин краснеет, отворачивается, надевает толстовки, но я знаю: ещё немного — и всё станет очевидно. Участок, капитаны, слухи. А потом — Алекс. Он молчит, но Камин чувствует его тень. Я тоже чувствую. Но страх отступает, когда я кладу ладонь на его живот. Потому что там — наш ребёнок. И Камин — мой. Однажды вечером он стоял у окна, рука на животе. Я подошёл сзади, обнял, ладони легли на округлость — погладили медленно, кругами. Он прижался спиной к моей груди, но голос дрогнул: — Скоро не спрячу… Джейд. Ещё чуть-чуть — и все поймут. Что тогда? Капитан… коллеги… слухи… А если Алекс узнает? Он же следит… он сказал, что знает адрес… Я замер. Пальцы на животе сжались — не больно, а собственнически. Повернул его к себе, взял лицо в ладони, заставил посмотреть в глаза. — Тогда мы не будем прятаться, — сказал я тихо, но твёрдо. — Ты не один. Мы не одни. Если узнают — скажем. Если спросят — ответим. Если Алекс придёт… я его встречу. И он уйдёт. Навсегда. Камин сглотнул. Слёзы блеснули, но он не дал им упасть. — А если… если они не поймут? Если скажут, что омеге не место в полиции? Что беременному — тем более? Я притянул его ближе, поцеловал в лоб, потом в губы — нежно, но с той силой, которую не скрыть. — Тогда я уйду вместе с тобой. Найдём другое место. Другую работу. Другую жизнь. Но ты… ты никуда не денешься. Ни от меня. Ни от нас. Понял? Он кивнул — медленно, уткнувшись в мою шею. Я снова положил ладони на живот — погладил, чувствуя тепло под пальцами. Улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось. — Смотри, как он растёт… — прошептал я. — Он уже наш. Камин улыбнулся сквозь слёзы — слабо, но искренне. Положил свою руку поверх моей. Мы стояли так — у окна, в тишине квартиры, чувствуя тепло между ладонями.