V.
17 марта 2026 г., 13:11
Примечания:
извините за задержку!
я пытаюсь не разорваться на все работы хех
приятного прочтения, глава очень большая! :)
и не забывайте присоединяться к тг-каналу: https://t.me/TQ_WC
Гермиона сидела ещё с минуту, глядя на сапоги, на ремни, на холодный отсвет по краю нагрудника, а потом протянула руку и снова взяла куртку. На этот раз уже не для того, чтобы злиться, а просто, чтобы посмотреть нормально.
Кожа была мягкой, но держала форму, а там, где должна была принимать удар, внутри сидело что-то жёсткое: пластина или несколько узких полос. Шов шёл ровно. Ничего не тёрло бы под мышкой, не упиралось бы под рёбра. Ремни были узкие, крепкие, а пряжки хорошие. Определённо не те, что в дороге расстёгиваются сами, как только заденешь ветку или упрёшься спиной в седло.
На поясе выделялись крепления под нож и фляжки, на наручах была мягкая подкладка, чтобы не натирало кость. Перчатки сели бы плотно, пальцы в них чувствовали бы рукоять, а не болтались, как у зажравшегося купца в зимних варежках.
Она отложила куртку и потянулась к поддоспешнику. Тот оказался плотным, но не тяжёлым. Простёган по корпусу, на плечах слой был гораздо толще. Хорошая вещь. Правильная. В такой можно было упасть на камни, получить древком по груди, слезть с лошади в мокрую грязь и не проклясть всё на свете через десять шагов.
Гермиона тихо выдохнула и взяла сапог. Снова.
Нога вошла так же, как в первый раз: пятка встала на место, щиколотку взяло крепко, но не до боли. Она постояла секунду, потом другую и сделала пару шагов по комнате. Каблук не скрипел, подошва держала пол, голенище не резало под коленом. Сапог был дорогой, чёрт его побери.
И хорош настолько, что хотелось сесть и долго ругаться. Она сдёрнула его уже медленнее, чем в первый раз, и поставила обратно к паре.
Вот это и бесило. Всё было слишком впору.
В Каэр Морхене вещи всегда были либо чьи-то старые, либо перешитые кое-как: куртка после кого-то из старших; рубаха, у которой один рукав короче другого; штаны, которые Ламберт бросил на лавку со словами: «Бери, пока не выросла ещё». Потом были дороги, тракт, заказы, латки, штопка, кожа на колене поверх кожи на колене.
Всё держалось, пока не рвалось окончательно. А здесь кто-то — Беллатрикс, будь она неладна, — положил ей на кровать комплект, в котором ничего не надо было перекраивать, подпарывать или ругаться на перекошенный шов.
Гермиона подняла штаны, встряхнула их раз, другой. Хорошая ткань. Плотная. На бёдрах и коленях усиление, но не тяжёлое и не дубовое. Сзади шов не разойдётся на первом же приседе. Даже у сапог к ним были и крепления. Она коротко глянула на дверь, потом на окно, потом снова на штаны и выругалась вполголоса.
Если бы это принёс хоть кто-нибудь другой, она бы уже половину надела.
Стук в дверь прозвучал неожиданно. Один раз.
— Кто? — спросила она, не оборачиваясь.
— Я, — отозвалась Маргарита. — Если ты ещё не разорвала ни броню, ни трактирщика, то открывай.
Гермиона подошла, сняла щеколду и распахнула дверь. Маргарита вошла сразу, как к себе, и остановилась посреди комнаты. На ней уже было не зелёное платье, а тёмная юбка, светлая рубаха, поверх короткий жилет без лишней затеи.
Волосы собраны небрежно, а несколько прядей выбились у виска. Пахло от неё вином, бумагой, сухими травами и городом. Она быстро окинула комнату взглядом, увидела стол, вещи, сапоги, записку под кошелём и прищурилась.
— Ага, — сказала она. — Значит, Милька не приврал.
— Он редко врёт, когда напуган, — отозвалась Гермиона.
Маргарита подошла ближе и пальцами дотронулась до края куртки, а потом до наруча. Медленно подняв бровь, она проговорила:
— Щедро.
— Нагло.
— И это тоже, — согласилась чародейка. — Можно?
— Трогай. Раз уж она уже потрогала всё, что хотела.
Маргарита покосилась на неё, но промолчала. Взяла куртку двумя руками, проверила швы, внутреннюю сторону, застёжки, подкладку у плеча. Потом нагнулась к столу и вытянула из-под кошеля записку. Прочла молча один раз, затем второй, и только уголок рта дёрнулся.
— Ну да, — протянула она. — Когда Беллатрикс считает, что извиняется, всем вокруг потом долго хочется кого-нибудь придушить.
— Мне уже сейчас хочется.
— Верю.
Маргарита перевернула записку, нашла знак в углу, провела ногтем рядом и тихо цыкнула.
— Подпись оставила. Конечно. Чтобы ты не сомневалась, кому стоит сказать спасибо.
— Спасибо я ей уже сказала. Несколько раз. В очень точных выражениях.
— Жаль, я не слышала.
Она положила записку обратно и, не спрашивая, подняла нагрудник. Маргарита держала его уверенно, будто в жизни только этим и занималась. Воздух вокруг пальцев чуть дрогнул, и Гермиона уловила знакомую магическую вибрацию: лёгкую, без нажима.
— Постой спокойно, — сказала Маргарита.
— Это сейчас зачем?
— Проверяю, нет ли там чего-нибудь интереснее грязеотталкивания. Я бы предпочла узнать об этом до того, как ты это наденешь.
Гермиона замерла, наблюдая. Маргарита повела ладонью вдоль нагрудника, вдоль ремней, у воротника, под плечом, а потом отложила его и проделала то же с сапогами, с перчатками, с поддоспешником. Возилась недолго. Магия у неё была тихой, без вспышек и эффектов, как у человека, который умеет работать аккуратно и не любит лишнего шума.
— Ну? — спросила Гермиона.
— Сюрпризов немного, — сказала Маргарита. — Вода, грязь, сырость — да. Кожа не будет тянуть лишнюю влагу, да и швы не поведёт. На рубахах что-то похожее, что весьма полезно, учитывая твою работу. Ещё есть магическая подгонка, так что вещь подсядет по телу, если ты её наденешь. По сути, чтобы сидела как положено.
— То есть она ещё и об этом подумала.
— Ещё как. — Маргарита подняла сапог и посмотрела внутрь. — Магической печати для слежки я не вижу. Яда, впрочем, тоже. Так что, прямого вреда нет.
— «Прямого»?
— Гермиона. Это подарок от Беллатрикс. Само существование этой женщины уже вред.
Та коротко фыркнула.
— Это я и без магии поняла.
Маргарита поставила сапог на место и посмотрела на неё уже внимательнее.
— Ты всё равно примеришь, верно?
Гермиона не ответила сразу.
— Примерю, — сказала она через секунду. — И меня это бесит.
— Конечно бесит. — Маргарита опёрлась бедром о край стола. — Потому что вещь хорошая и нужная. А ещё потому, что она знает, куда бить. Плохой подарок проще послать к чёрту. Хороший же рука может не повернуться выбросить.
Гермиона покосилась на неё.
— Ты всегда так спокойно говоришь о том, как кто-то лезет в чужие комнаты?
— Нет. Обычно я сначала матерюсь, потом смотрю, можно ли использовать это в свою пользу.
— И?
— И сейчас именно это и делаю.
Маргарита взяла одну из рубах, развернула её полностью и провела пальцами по вороту.
— Надевай, — сказала она. — Я хочу посмотреть, как это смотрится на тебе, пока ты не передумала и не швырнула всё в окно.
— У меня тут нет окна, в которое это можно выкинуть без приключений.
— Тем более. Надевай.
Гермиона уставилась на неё.
— Ты сейчас командуешь?
— Да, — пожала плечами Маргарита. — И заметь, делаю это так мягко, что ты ещё не схватилась за меч.
Она ненадолго задумалась, потом отстегнула свои старые наручи и положила их на кровать. Сняла куртку, ремень, сапоги. Старые штаны оставила. Стащила рубаху через голову и на секунду осталась в бинтовой повязке на груди и нижнем белье. Маргарита смотрела без суеты. Гермиона поймала этот взгляд, поморщилась и потянулась за новой рубахой.
Ткань скользнула по коже легко и села ровно, по плечам как надо, даже под горлом не душила. На запястьях она была чуть свободна, чтобы можно было согнуть руку. Гермиона дёрнула ворот и поправила плечи.
— Нравится? — спросила Маргарита.
— Это просто рубаха.
— Угу. А ты всё это делаешь с таким лицом, будто тебя заставили надеть её после стоков.
Гермиона проигнорировала и влезла в штаны. И тут тоже всё оказалось хуже, чем хотелось бы. Они сидели так, будто их мерили на ней: никакой лишней ткани на бёдрах, колено двигалось свободно, пояс сел точно под ремень, не выше и не ниже.
Она присела один раз, затем встала. И с раздражением отметила, что ничего не тянуло.
— Ненавижу её, — сказала она.
— Да. Я вижу.
Маргарита уже держала для неё поддоспешник.
— Руки.
Гермиона вскинула на неё взгляд.
— Ты ещё и помогать собралась?
— Ежели ты хочешь пятнадцать минут возиться с ремнями и потом всё равно позвать меня, можешь начать с гордости. Ежели хочешь побыстрее закончить, подними руки.
Гермиона сквозь зубы выдохнула воздух и подчинилась. Маргарита надела на неё поддоспешник, аккуратно оправила плечо, подтянула один бок, а потом другой. Пальцы у неё были тёплые и находилась чародейка близко. Слишком близко. Гермиона следила за её руками внимательнее, чем за большинством людей с ножом.
— Не дёргайся, — сказала Маргарита, расстёгивая один ремень. — Я не кусаюсь.
— Это пока.
— Какая ты милая, когда ворчишь.
Гермиона смерила её взглядом.
— Заканчивай.
— Уже.
Поддоспешник сел плотно, и Маргарита подняла куртку.
— Это ты сама наденешь или мне продолжать этот удивительный вечер?
— Надену.
Она влезла в куртку и тут уже слегка застыла: плечи, спина, бока — всё село так, что ей захотелось сказать что-нибудь грязное и неприятное. Куртка не болталась, не жала и не тянула грудь. При повороте корпуса пластины оставались на месте и не впивались в рёбра. Гермиона потянулась за рукоятью невидимого меча, раз, другой, проверяя, где поведёт ткань. Но, как и ожидалось, ни одного минуса не нашлось.
— Ну? — спросила Маргарита.
Гермиона молчала.
— Я подожду, — сказала та. — У тебя сейчас лицо человека, который понял, что уже проиграл, но ещё хочет побыть гордым.
Гермиона медленно подняла на неё глаза.
— Она села.
— Вижу.
— Хорошо села.
— Ещё как.
Маргарита шагнула ближе и без спроса дотронулась до застёжки у бока.
— Тут перетянуть, — сказала она. — И тут. Подними подбородок.
Гермиона подчинилась раньше, чем успела подумать. Маргарита затянула воротную застёжку, а потом поправила плечо. Пальцы ненадолго задели кожу у шеи, и Гермиона резко отвела взгляд к столу.
— Не делай такое лицо, — тихо сказала Маргарита. — Я ремень затягиваю, а не соблазняю тебя на лестнице.
— Тебе лишь бы что-нибудь сказать.
— Конечно. Ты же молчишь за двоих.
Она обошла Гермиону по кругу, осмотрела спину, плечи и бока.
— Хорошо, — сказала наконец. — Очень хорошо. Повернись.
Гермиона повернулась. Маргарита склонила голову, чуть прищурилась и улыбнулась.
— Вот теперь Милька точно будет пялиться.
— Это меня волнует меньше всего.
— Лжёшь. Тебя это бесит. А бесит тебя сейчас всё, что дышит и не дышит.
Гермиона хмыкнула, но спорить не стала. Надела наручи сама, и они сели почти вплотную, как и перчатки. Потом она обула сапоги, и тут всё стало совсем плохо.
Потому что тело, привыкшее к плохой одежде, сразу поняло разницу: сапоги не тёрли, куртка не давила, ремни были там, где положено. Наклониться, присесть, повернуться, шагнуть в сторону — всё было легко.
Она сделала несколько движений прямо посреди комнаты: повернула корпус, вытянула руку, развернулась на месте, шагнула в сторону и обратно. Ничего не мешало.
Гермиона стояла посреди комнаты, чувствуя на себе новую броню, и злилась всё сильнее.
— Если сейчас скажешь, что тебе удобно, я устрою праздник, — заметила Маргарита.
— Мне удобно.
— О, Мелитэле милосердная.
— Рита.
— Что?
— Закрой рот.
Маргарита не громко и по-настоящему рассмеялась.
— Ладно. Всё. Молчу.
Она села на табурет, всё ещё улыбаясь, и подперла подбородок ладонью.
— Покрутись ещё.
— Нет.
— Ну пожалуйста. Я столько лет учила девочек держать спину, а теперь у меня в комнате ведьмачка в доспехе получше половины новиградской стражи.
Гермиона закатила глаза, но ещё раз двинулась, уже больше для себя. Потянулась к мечу, достала стальной наполовину и засунула обратно. Сделала резкий шаг в сторону, потом другой. Куртка шла точно за телом, как вторая кожа, только с металлом и ценой, от которой хотелось харкнуть.
— Ты на неё так смотришь, — с усмешкой заметила Маргарита, — будто собираешься либо спать в ней, либо убить в ней кого-то очень важного.
— И то, и другое звучит неплохо.
Маргарита перестала улыбаться и чуть наклонила голову.
— Гермиона.
— Что?
— Она пометила тебя.
Гермиона молчала.
— Я не про комнату и не про записку. — Маргарита кивнула на куртку. — Это её способ сказать: я знаю, как ты устроена, я вижу, что тебе нужно, и я могу войти, оставить, уйти, и ты всё равно это наденешь.
— Я надела это потому, что оно полезно.
— Конечно.
— И только.
Маргарита чуть подалась вперёд.
— Нет. Не только. Ты злишься, потому что она права в одном: вещь выбрана точно. А ещё потому, что она смотрит слишком внимательно и не спрашивает, хочешь ты этого или нет, а просто делает.
Гермиона стиснула челюсть.
— Ещё слово, и я тебя выгоню.
— Куда? — тихо спросила Маргарита. — В коридор? Ты через пять минут сама меня позовёшь обратно, чтобы я ещё раз проверила швы.
Гермиона выругалась. Маргарита, конечно, не промахнулась. Она подошла к столу, взяла записку, ещё раз пробежала глазами и сунула себе за пояс.
— Эй.
— Я верну, — сказала Маргарита. — Просто пока подержу у себя. А то ты её опять скомкаешь и начнёшь нюхать доспех, как злая кошка.
— Я не нюхаю доспехи.
— Конечно. Ты просто стоишь уже четверть часа и делаешь вид, что не замечаешь, чем от него пахнет.
Гермиона хотела огрызнуться, но замолчала. Запах она и правда замечала: новая кожа, масло, металл, тонкая магия и где-то под всем этим — остаток Беллатрикс. Очень слабый, но он был.
Маргарита поднялась.
— Спускаемся?
— Куда?
— Вниз. Надо поесть, да и люди пусть посмотрят. Я хочу увидеть лицо Мильки, а тебе полезно пройтись в этом до лестницы и обратно. Если где-то поведёт шов, узнаешь сейчас, а не когда побежишь за кем-нибудь с мечом.
Гермиона секунду подумала и кивнула.
— Ладно.
Они вышли в коридор, и половицы привычно скрипнули. Гермиона пошла первой и сразу отметила, что сапоги на старом дереве ведут себя хорошо, подошва не скользит. На лестнице куртка не потянула спину, а на повороте ремень не впился в бок. Чем дальше, тем сильнее это раздражало.
Внизу Милька спорил с краснолюдом о том, кто кому вчера проиграл в кости. Когда он поднял голову и увидел её, то замолчал на полуслове.
Краснолюд тоже обернулся, потом второй моряк у окна, потом студент, а потом и ещё кто-то. Это было не то молчание, когда в зал входит храмовый и не то, когда в двери становится чудовище. Просто люди увидели вещь, которая слишком хороша для корчмы у порта, и ведьмачку, которая в ней выглядела так, будто в этой вещи родилась.
Милька медленно выпрямился и вытер руки о фартук.
— Мелитэле меня раздери… Нет, я отказываюсь это обсуждать.
— А ты обсуди, — сказала сзади Маргарита, и в голосе её снова зазвенела эта ехидная, теплая ухмылочка.
— Чего тут обсуждать-то?! — взорвался Милька, взмахнув руками. — Я, значит, пиво наливаю, капусту считаю, ведьмачка ко мне наверх лезет в обносках, а спускается… — Он обвёл Гермиону руками, будто показывая на горящий сарай. — Вот такое вот!
Гермиона подошла к стойке.
— Чего это — «вот такое»?
Милька демонстративно обошёл её кругом, даже не касаясь, и закатил глаза.
— Да вот такое! Словно ты сейчас скажешь, что купила пол-Новиграда, а другую половину обменяла по медяку на орены!
Краснолюд рядом хмыкнул.
— Бронька-то хороша, сразу видно не человеческое дерьмо.
— А ты, борода, молчи, — огрызнулся на него Милька. — У меня тут личная драма, чтоб её дракон трахнул.
Один из студентов вытянул шею и пискнул:
— Это часом не махакамская ковка?
— Это мой кулак махакамской ковки у тебя в носу будет, ежели ещё раз рот раззявишь, — спокойно сказала Гермиона, и студент моментально заткнулся.
Маргарита подошла ближе, прислонилась к стойке и лениво бросила:
— А ей, кстати, идёт.
Милька перевёл на неё взгляд и скорбно простонал:
— Госпожа, вы издеваетесь или добить меня решили?
— А я разве похожа на такую, что упустит шанс? — невозмутимо улыбнулась чародейка.
Низушек только закатил глаза.
— Да садитесь вы уже, обе, ради всех святых. Пока мне тут не пришлось отгонять ползала, который сейчас решит, будто одна другую обчистила до нитки.
Гермиона села за свой стол у стены, Маргарита, как и обычно, рядом, слишком близко, хотя места было достаточно. Милька принёс мясо, хлеб, пиво и ещё долго косился на куртку, будто та могла сейчас исчезнуть. В зале понемногу вернулся шум, но уже с новой темой для разговоров.
— Ты довольна? — тихо спросила Гермиона.
— Очень, — отозвалась Маргарита. — Ты злая, красивая и в дорогой броне. Это изумительное сочетание. Я такое люблю.
— Я сейчас встану и уйду.
— Не встанешь. Ты голодная.
Она оказалась права. Гермиона взяла кружку, сделала глоток и только потом принялась за мясо. Куртка не мешала сидеть, плечо не тянуло, наруч на запястье сидел удобно. И это, конечно, заметила не только она.
Милька поставил блюдо, но тут же задержался.
— Вот что я тебе скажу, — негромко буркнул он. — Ежели та, что это притащила, думает, будто ты после этого размякнешь, то она круглая дура. А ежели знает, что ты всё равно на себя это напялишь, тогда хитрая сука.
— Вот именно это меня и бесит, — процедила Гермиона.
— Ну да, я так и подумал, — кивнул Милька и, покачав головой, ушёл обратно к стойке.
Маргарита прихлебнула из бокала и глянула поверх края на Гермиону.
— Он умнее, чем с виду кажется.
— Он трактирщик, — фыркнула Гермиона. — У них по работе положено.
— И покрасивше многих других, — задумчиво протянула Маргарита.
Гермиона на секунду застыла с куском во рту.
— Это ты сейчас про Мильку?
— А чего нет-то? — пожала плечами чародейка. — Отличный низушек. Верный, хозяйственный, руки из правильного места. Обожаю, когда мужчина и капусту считать умеет, и в чужие секреты не лезет.
— У тебя вкус настолько странный, что даже слов не подобрать.
— Это ты мне такое говоришь? — Маргарита мягко улыбнулась и перевела взгляд на её перчатки, ремни и линию плеч в новой куртке. — Хорошо сидит, между прочим.
Гермиона медленно опустила кружку.
— Рита.
— Чего?
— Завязывай уже.
Маргарита усмехнулась уголком губ.
— Я даже не начинала ещё, милая.
Гермиона шумно выдохнула, вновь отрывая кусок хлеба. В зале кто-то громко ругался, бард мучил струны, Милька вопил на кухню, а соседний стол бурно обсуждал, как чей-то племяш сапоги краснолюду спустил. Новиград был таким, как всегда: шумным, пьяным и бесстыжим.
И всё равно под рёбрами у Гермионы сидела эта гадкая, вязкая мысль: Беллатрикс вырвала себе клочок её жизни. Заставила натянуть эту проклятую вещь. Заставила ощутить себя в ней удобнее и увереннее, чем в привычных обносках. А теперь ещё и вся корчма глаза вылупила.
Она отрезала кусок мяса, прожевала и сказала, не глядя на Маргариту:
— Говори уже, где тебя носило, — сказала Гермиона, не глядя на Маргариту. — И не растягивай. Я сегодня наслушалась людей у воды, теперь хочу послушать кого-нибудь поумнее.
Маргарита откинулась на спинку лавки, покрутила бокал в пальцах и усмехнулась.
— Какая лестная подача. Я почти растрогана.
— Не привыкай.
— Не собираюсь. — Она сделала глоток и поставила бокал. — Ладно. С чего начать?
Гермиона резанула мясо туповато-злой рукой и кивнула.
— С ратуши.
— В ратуше всё как обычно, — сказала Маргарита. — Пыль, крысы, писари с лицами людей, которых в детстве били за удовольствие. Я попросила старые бумаги по стокам у пристани. Меня, разумеется, попытались мягко отправить к чёрту, а потом узнали имя и стали мягче.
— Это как?
— Через поклон, пот и враньё. Очень по-городскому.
Гермиона хмыкнула. Маргарита на секунду перевела взгляд на её куртку, а потом обратно.
— Ход под храмовым складом старый, — продолжила она. — Ты уже знаешь это от Лотара. Но там есть ещё одна деталь. В бумагах он проходит не просто как ливневый ход. Его когда-то расширяли. Старые записи говорят про два ответвления. Одно идёт к реке, второе — под складской двор. Позже его якобы заложили камнем. Именно якобы. На деле, судя по отметкам, его просто перестали чинить и вычеркнули из расходов.
— Значит, проход всё ещё может быть.
— Может. Особенно если за ним следили не городские дураки, а кто-то с руками и головой.
Гермиона оторвала кусок хлеба.
— Что ещё?
— Было ещё кое-что интереснее. Три месяца назад храм подавал в ратушу бумагу на починку пола в погребе. Жалоба шла от брата Оствина. Он писал про сырость, вонь и провалившиеся доски. Через четыре дня бумагу забрали обратно. Без объяснений. Подпись та же. Оствин.
— Передумал?
— Или ему объяснили, что лучше не лезть туда, где кто-то уже обосновался.
— Или заплатили.
— Это я тоже держу в уме.
Маргарита чуть сдвинулась на лавке, из-за чего её колено коснулось бедра Гермионы на секунду, а потом убралось. Случайно это вышло или нет, Гермиона разбираться не стала.
— Ещё я нашла запись о мальчишке, — сказала Маргарита.
Гермиона подняла глаза.
— О храмовом?
— Скорее всего. Имени там нет, только «младший прислужник». Бумага старая, почти неразборчивая. Суть простая: исчез, поиски прекращены, родственники уведомлены. Там даже не пытаются изобразить скорбь. Всё сухо, прямо как в счетах за свечи.
— Насколько старая?
— Достаточно, чтобы Беллатрикс не соврала. Это не вчера случилось. И не на той неделе. Мальчишка пропал раньше, чем она полезла под храм.
Гермиона молчала, жуя. В зале за соседним столом кто-то уронил нож, а Милька рявкнул, чтобы подняли и не делали из трактира свинарник. Бард перешёл на что-то про неверную жену и дурака-купца.
— Хорошо, — проговорила Гермиона. — А Рыночная?
Маргарита поморщилась.
— Там было хуже. Ты была права, когда назвала её сплетницей. Только это слово для неё мелковато. Она знает, кто с кем спит, кто кого травит, кто чьи долги выкупил и кто вдруг начал носить кольцо, которое не мог себе позволить ещё месяц назад.
— Имя?
— Я бы лучше не бросалась им вслух в трактире. У неё слишком хороший слух и слишком длинные руки. Скажем так: вдова. Богатая, скучающая и очень полезная. Дом на Рыночной держит такой, что туда заходят вроде как на чай, а выходят с чужими тайнами в кармане.
— И что она тебе рассказала?
Маргарита постучала ногтем по бокалу.
— Брат Оствин вдруг начал жить лучше, чем полагается человеку его сана. Играет в карты. Платит не всегда кронами, несколько раз светил флоренами.
Гермиона отложила нож.
— Нильфгаард?
— Или кто-то, кто хочет, чтобы так думали. Но да, южные деньги там были. Ещё он дважды за последние недели покупал настойки от ломоты в костях и что-то от сна. Не у Эвальда, а у другой травницы, ближе к площади. И ещё — это уже интереснее — он расплатился за чей-то рот.
— Чей?
— За бабу того грузчика, который сгинул со складов. Ей закрыли долг за жильё. В тот же день она перестала орать.
Гермиона провела пальцем по краю кружки.
— Значит, грузчик был связан с погребом.
— Почти наверняка. Вдова сказала ещё, что перед исчезновением он сцепился с Оствином. На людях. До драки не дошло, но орались знатно. А через два дня пропал.
— И девка с Рыбного ряда?
— Про неё вдова упомянула, но мало. Только то, что шла домой не одна и кто-то видел её у воды уже затемно. Потом след обрывается.
— Кто видел?
— Один возчик. Пьяный. Полезности с него немного. Он помнит только плащ и светлый платок на голове у девки.
Гермиона кивнула.
— Ещё что?
Маргарита помолчала, потом сказала чуть суше:
— Ещё твой доспех.
Гермиона подняла бровь.
— Что с ним?
— Ничего. Кроме того, что эта дрянь купила его у Данвина почти сразу после того, как ты оттуда ушла.
Гермиона застыла.
— Откуда ты знаешь?
— Оттуда же. Рыночная вдова держит не только игроков и любовников. У неё служанка — сестра подмастерья Данвина. А Данвин, как выяснилось, сегодня весь день ходил важный, потому что ему заплатили без торга за лучший комплект, какой у него был, и велели не болтать. Поэтому он, разумеется, тут же начал болтать. По-тихому, но довольно бодро.
Гермиона проглотила мясо, почти не заметив вкуса.
— Быстро.
— Да. — Маргарита перевела взгляд на куртку, потом на перчатки. — Очень быстро.
В голосе у неё слегка проступила раздражённость. Гермиона уловила это раньше, чем успела подумать.
— Тебя это бесит, — проговорила она.
Маргарита хмыкнула.
— Меня много что бесит.
— Это я уже слышала.
— Тогда слушай ещё раз. — Маргарита подалась к ней ближе и понизила голос. — Да, меня это бесит. Потому что она не просто влезла в твою комнату. Она успела раньше меня.
Гермиона не сразу нашлась с ответом.
— Раньше тебя в чём?
Маргарита повела плечом, будто сама себе не рада за эту реплику.
— Я ещё утром после бочки смотрела на твою старую куртку и думала, что тебе давно нужно что-то получше. Что-нибудь, в чём тебя не порвут до первой серьёзной драки. А эта сука, значит, не только додумалась до того же, но ещё и успела купить, принести и оставить записку. Очень щедро с её стороны. Очень продуманно. Очень в её духе.
Она улыбнулась, но как-то слишком холодно и искусственно.
— И да, меня это раздражает.
Гермиона несколько секунд просто смотрела на неё, а потом взяла кружку.
— Ты сейчас ревнуешь к доспеху?
— Я сейчас раздражена тем, что Беллатрикс умеет делать жесты так, чтобы потом весь вечер хотелось её удавить. И одновременно дать по рукам самой себе за то, что не сделала этого первой. Давай остановимся на этой формулировке. Она мне нравится больше.
Гермиона фыркнула, и Маргарита сразу ухватилась за это.
— Ну вот. Уже лучше. А то сидишь, как на похоронах собственных сапог.
— Сапоги тут как раз ни при чём.
— Ещё как при чём. Они дорогие. И тебе нравятся. Ты просто пока не призналась.
Гермиона ничего на это не сказала, но Маргарита и так была слишком довольна собой.
Милька как раз притащил ещё хлеба и кувшин.
— Я тут вот чего решил, — буркнул он, выставляя всё на стол. — Ежели вы вознамерились сидеть тут до ночи и шептаться, так я вас лучше сам подкармливать стану. А то после одна пойдёт резать кого попало, а другая колдовать на пустое брюхо. С меня таких баек уже хватит.
— До чего ж ты заботлив, — заметила Маргарита.
— Я не заботлив, я хозяйственный, — отрезал Милька. — И никакой охоты не имею потом разбираться, откуда у меня в стенах лишний покойник взялся.
Он покосился на Гермиону.
— А ты ешь давай. Хватит мясо глазами дырявить. Оно тебе покамест худого не сделало.
— Не то, что люди, — буркнула Гермиона.
— Ну так и жуй мясо, а не людей. Мне от того куда спокойнее.
С этими словами он утопал обратно к стойке, уже по дороге начиная лаяться на студента, который опять сунулся к кувшину вне черёда.
Маргарита взяла кусок хлеба, разломила его пальцами и как ни в чём не бывало вернулась к делу.
— Ладно. Теперь ты. Только кратко. Я не хочу второй раз за день слушать про каждого лодочника, у которого болит зад от сырости.
Гермиона прожевала и заговорила без спешки:
— По низам всё сходится. Вода у храма дрянная, бельё после неё идёт рыжим. Под сваями по ночам что-то лезет. Рыба ушла, крысы дохнут, одной выели глаза. Люди видели белую руку у свай, но не утопца, уж слишком длинные пальцы. Под храмовым спуском шумит вода, даже когда тихо. Кроме мальчишки пропал грузчик со складов и девка с рыбных рядов, но это ты от своей вдовы тоже узнала. Нолль сказал про настил у старых свай, что под ним сильное течение.
Маргарита слушала, не перебивая и только один раз кивнула.
— Ещё, — добавила Гермиона, — Густав видел Беллатрикс. До того, как бельё у Адель начало портиться ещё сильнее. Спрашивала, где люди тонут и где ночью не ставят лодки.
— Значит, она сперва осмотрелась, а потом обосновалась.
— Да.
— И Эвальд?
— Злой. Сиг ночью орал про свет под водой. Эвальд дал мне имена и велел сказать, если я полезу вниз ещё раз.
Маргарита вздохнула и сжала пальцами переносицу.
— Хорошо. Тогда имеем что имеем. Погреб. Оствин. Старый ход. Пропавший прислужник. Пропавший грузчик. Девка с ряда. Испорченная вода. И Беллатрикс, которая уже разметила себе место под храмом.
— Ты сказала «под храмом», а не «в погребе».
— Потому что дело уже не в одном погребе. — Маргарита отложила хлеб. — Она влезла в готовую дыру. Ей не пришлось строить с нуля. Она просто нашла старый ход, воду, молчаливых дураков наверху и стала работать.
Гермиона глянула на неё.
— «Работать», значит.
— Я употребляю её слово, — сухо ответила Маргарита. — Чтобы потом не забыть, как сильно мне хочется её придушить.
За соседним столом моряк заржал так громко, что сапожник чуть не пролил на себя пиво. Милька рявкнул, чтобы они либо играли в гвинт молча, либо выметались под дождь, которого и близко не было. Бард попытался начать новый куплет про девицу из Вызимы и тут же получил от кого-то корку хлеба в лютню.
Гермиона дождалась, пока шум чуть осядет.
— Что сказали твои через мегаскоп?
Маргарита скривилась.
— Трисс сказала, что круги похожи на старую дрянь, которую после Таннеда следовало бы сжечь вместе с архивами. Кейра — что это похоже на связку воды, плоти и удерживающего контура. Никакой высокой тайны, если по-честному. Берёшь живое тело. Вода проводит силу. Круг удерживает перемену ровно столько, сколько мясо может её держать. Иногда выходит тварь, но чаще выходит просто мусор.
Гермиона покрутила кружку.
— То есть мальчишка, грузчик и эта девка — для неё просто материал.
— Да.
— А что за «связка»?
Маргарита опёрлась локтями о стол, и Гермиона сразу уловила, как меняется её голос: мягче он не стал, но в нём появилось преподавательское терпение.
— Представь мельницу, — сказала она. — Есть вода, есть колесо, и есть то, что оно крутит. В её случае вода — сила, а тело — колесо. Круг заставляет одно цепляться за другое. Пока всё это держится, выходит что-то живое. Иногда даже управляемое, но иногда просто голодное.
— Хорошее объяснение. Даже я поняла.
— Я этим занималась полжизни. Объяснять тем, кто делает вид, что глупее, чем есть.
— Это ты сейчас про меня?
— Я сейчас про половину Аретузы, пару королей, одного архимага и тебя заодно.
Гермиона криво усмехнулась.
— Ладно. И что теперь? Будем и дальше сидеть, есть и обсуждать, какая Беллатрикс хитрая дрянь?
— Очень хотелось бы сперва доесть, — проговорила Маргарита. — Но да, дальше думать. У нас есть два пути: либо лезть в старый ход ещё раз и смотреть, куда уходит вторая ветка; либо сначала заняться Оствином.
— Я за Оствина.
— Я тоже. Потому что у меня нет желания второй раз подряд вылавливать тебя из городской канализации.
— Ты меня не вылавливала.
— Я бы начала, если бы ты не вернулась.
Гермиона промолчала, а Маргарита продолжила:
— Оствин слабое место. Не Беллатрикс, а именно он. Он живой, жадный, испуганный и, судя по всему, уже давно сделал несколько плохих выборов. На таких обычно всё и держится.
— Хочешь с ним поговорить?
— Да, а ты будешь рядом.
— И что ты ему скажешь?
Маргарита пожала плечом.
— Смотря где поймаем. Если в храме, это одно. Если в городе — другое. А если с картами и вином — третье. Он пока ещё человек, которому можно внушить, что лучше открыть рот, чем плавать без глаз.
Гермиона кивнула.
— А если рот не откроет?
— Тогда подключишься ты.
— Очень подробный план.
Гермиона разломила хлеб и задумалась на секунду.
— Его надо брать не в храме.
— Конечно. В храме он будет хорохориться. Да и лишние уши нам ни к чему.
— У Рыночной твоя вдова знает, где он пьёт?
— Знает. Играет в гвинт в одном гадюшнике на Кожевенной. Не каждый день, а когда уверен, что его не заметят. Там его и можно прижать. Либо раньше, по дороге.
— Значит, завтра?
— Лучше ближе к ночи. Днём он ещё при деле, а вот к ночи расслабится.
Милька опять вырос рядом, уже с пустой кружкой в лапе.
— Вы хоть раз, во имя Мелитэле, можете глядеть друг на дружку не так, будто сейчас либо целоваться полезете, либо друг дружке глотки порвёте? — устало спросил он.
Гермиона медленно подняла на него глаза.
— Ты, я смотрю, давно смерти ищешь?
— Не-а, — отозвался Милька. — Я давно ищу тишины. Только, как погляжу, в этом доме ей не бывать.
Маргарита мягко ему улыбнулась.
— Налей ещё вина.
— А тебе пива, — сказал он, ткнув кружкой в сторону Гермионы. — С такой рожей только пивом и лечиться.
— Неси.
Милька прищурился.
— Бляха… а вы, стало быть, и вправду нынче в духе.
И, очень собою довольный, утопал обратно к стойке, покачивая головой так, словно именно ради таких минут и держал всю эту корчму на своих коротких ногах.
Гермиона проводила его взглядом.
— Как-то слишком любезна ты с ним.
— Я? — Маргарита подняла брови. — Я тут сижу и терплю, как Милька рассматривает твою броню, а ты говоришь слишком любезная?
— Он её рассматривает как трактирщик, а ты по-другому.
— О. — Маргарита чуть улыбнулась. — Уже теплее.
Гермиона покачала головой и сделала глоток.
— Я к тому, что хватит уже.
— Хорошо. Тогда о деле. — Маргарита наконец стала серьёзнее. — Есть ещё одна неприятная вещь.
— Ну давай, порадуй мою душу.
— Беллатрикс не просто влезла под храм. Она проверяет, насколько быстро город сглотнёт пропажи, дрянную воду и чужие деньги. И пока выходит, что очень быстро. Значит, если мы её сейчас не прижмём, дальше будет хуже.
— Насколько хуже?
— Настолько, что потом нам придётся объяснять не три трупа и одного мальчишку, а десяток. Может, больше. У неё теперь есть вода, ход, доступ и люди, которые молчат за деньги или из страха.
Гермиона провела большим пальцем по краю кружки.
— Тогда прижмём.
— Сказано грубо и прекрасно. — Маргарита посмотрела на неё прямо. — Но ты понимаешь, что, если дойдёт до драки, это будет уже не кикимора у колодца. Беллатрикс очень сильная чародейка. И, возможно, она будет не одна.
— Да.
— И ты всё равно пойдёшь.
— Да.
— Хорошо.
Она помолчала, потом тихо добавила:
— Я пойду с тобой.
Гермиона уже хотела ответить резко, но не стала и просто посмотрела на неё. Маргарита сидела спокойно, пальцы лежали на столе, изумруд на кольце ловил свечу. В глазах у неё не было ни бравады, ни игры. Только очень знакомое упрямство.
— Рита, — сказала Гермиона. — Если дойдёт до драки, ты делаешь ровно то, что умеешь лучше всего. Стоишь сзади и колдуешь.
— Я не люблю, когда мне читают нотации.
— Переживёшь.
Маргарита выдержала паузу.
— Ладно. Но ты тоже делаешь ровно то, что умеешь лучше всего. Не играешь в мученицу и, если становится плохо, говоришь.
— Я ведьмачка.
— И что? У ведьмаков язык отваливается, если сказать «у меня кровь пошла»?
— Иногда.
— Враньё.
Милька вернулся с вином и пивом, выставил всё меж ними и опять покосился на Гермиону.
— Я вот чего в толк не возьму, — сказал он. — Та, что тебе шмотьё притащила… она, стало быть, тебя знает?
Гермиона глянула на него так, что человеку поумнее хватило бы и этого, но Мильку уже понесло:
— Ты только не шипи. Я ж просто рассуждаю. Сапоги бишь ровно по ноге, куртка по плечу, а рубаха как влетая. Я родной тётке фартук так не выберу, как тут на тебя всё село.
Маргарита чуть повернула бокал в пальцах.
— Ты, Милька, иногда задаёшь слишком хорошие вопросы.
— А как же, — сказал он. — Я низушек. Мы в мелочах живём. Из мелочей потом всё самое скверное и вырастает.
Гермиона медленно поставила кружку.
— Чего ты хочешь услышать?
— Да ничего я не хочу, — быстро сказал Милька. — Я, знаешь ли, жить ещё намерен. Просто скажу: ежели кто тебя так внимательно разглядел, а ты его после этого всё ещё не прикончила, то история у вас выйдет паскудная. Я на таких историях, между прочим, вырос.
Маргарита кашлянула в бокал, пряча смех, и Гермиона перевела взгляд с одной на другого.
— Вы сговорились?
— Нет, — сказал Милька. — Но теперь, раз уж ты спросила, мысль и вправду недурна.
— Исчезни.
— Уже нет меня.
И сгинул он с такой прытью, будто всерьёз ждал, что следом полетит кружка.
Маргарита выждала пару мгновений, пока шум зала снова не накроет их стол, и проговорила:
— А ведь он не так уж и неправ.
— Рита.
— Всё-всё, молчу, — очень смирно отозвалась Маргарита.
Гермиона откинулась к стене, куртка чуть скрипнула новой кожей. Всё ещё сидела удобно, и это всё ещё бесило. И всё равно под этим раздражением уже сидела другая мысль, более холодная и полезная: Беллатрикс думает, что покупает время, доступ и её внимание. Может быть, так и есть, но это работает в обе стороны.
Она посмотрела на Маргариту.
— Завтра до темноты ты идёшь к своей вдове ещё раз. Мне нужен Оствин. Где он будет, во сколько, с кем. Не «может быть», а точно.
— Сделаю.
— Я с утра поговорю с Данвином.
Маргарита подняла бровь.
— О. Хочешь узнать, как именно эта дрянь тебя обмерила?
— Хочу понять, что она ему говорила, как платила и была ли одна.
Маргарита коротко кивнула.
— Хорошо. А вечером берём Оствина.
— Да.
На этом они наконец замолчали, но ненадолго. В зале уже спорили о цене на масло, кто-то под столом искал упавшую карту, студент у окна украдкой опять косился на её куртку и сразу отвёл глаза, когда Гермиона повернула голову.
Она дожевала мясо, допила пиво и сказала уже спокойнее:
— И ещё. Если я всё-таки оставлю эту броню, ты проверишь чары ещё раз. Я не хочу сюрпризов.
— Конечно. — Маргарита посмотрела на неё поверх бокала. — И… ты оставишь.
— Посмотрим.
— Оставишь, — повторила Рита. — И знаешь, что самое обидное?
— Удиви.
— Она выбрала тебе цвет лучше, чем я бы выбрала.
Гермиона уставилась на неё секунды две, потом всё-таки фыркнула.
— А вот это уже ревность.
— Да, — сказала Маргарита спокойно. — И что?
Гермиона покачала головой и потянулась за хлебом.
— С вами, чародейками, никогда не бывает скучно.
— С тобой, ведьмачка, тоже. Просто у нас это по-разному выглядит.
И на этот раз Гермиона не нашла, что ответить сразу.
***
Наутро она проснулась раньше обычного и первым делом увидела доспех. Он лежал на стуле у кровати, куда она сама его вчера переложила, чтобы не смотреть на него прямо перед сном. Не помогло. Даже в полумраке комнаты чёрная кожа ловила свет, а серебристые заклёпки упрямо резали глаза. Гермиона полежала ещё немного, глядя в потолок, но потом села, свесила ноги на пол и выругалась. Гордость говорила: оставь как есть, не трогай, не бери чужого, тем более у неё. Практичность говорила проще и злее: если в твоей жизни впервые оказался доспех, который не тянет, не трёт и не расползается по швам, будь добра не вести себя как дура. Что ж, практичность победила быстро. Она влезла в рубаху, в штаны, затянула пояс, застегнула поддоспешник и куртку. Всё село так же, как вчера. Даже лучше. Тело уже помнило ремни, и те ложились на место почти сами. Сапоги она натянула молча. А, когда встала и прошлась по комнате, стало ещё хуже — потому что удобно было до обидного. Она накинула старый плащ, подумала, сняла обратно. Смысла прятать всё это уже не было: всё равно в трактире увидят, всё равно пойдут разговоры. Внизу пахло жареным луком, кислым пивом и утренним недовольством. Милька стоял за стойкой, считал кружки, ругался с кем-то из кухни и даже не поднял головы, пока Гермиона не подошла почти вплотную. Он поднял голову и на миг просто на неё вылупился. — Ну? — сказала Гермиона. — Давай, не давись. — А чего тут давиться, — буркнул Милька. — Я, между прочим, с самого утра надеялся, что ты не передумаешь. Стало быть, здравый смысл ты всё ж таки не по дороге потеряла. Он выскользнул из-за стойки, обошёл её кругом, оглядел с сапог до плеч и качнул головой. — Сидит, чтоб мне пусто было, так, будто на тебе и родилось. Пакость, а не одежда. — Скажи что-нибудь полезнее. — Полезное вот тебе: пожри сперва, а уж потом беги, куда тебя опять несёт. Я тебя в таком виде, да ещё и голодную выпускать не стану. Это уж будет грех на мою маленькую, но порядочную низушечью душу. — Потом. — Потом, — проворчал Милька. — Все вы вечно «потом». Госпожа Маргарита, стало быть, уже упорхнула. Сказала: дела. Очень важные, очень срочные и до того секретные, что у меня аж уши зачесались. Это, между прочим, её слова. Я бы сказал проще: ушла вертеться там, где без верчения никто ни с кем не сойдётся. — Она не вертится. — Да я ж не впрямую, — обиделся Милька. — Образно я. Ты с утра, я смотрю, особенно ласкова. Прямо мёд, а не ведьмачка. Гермиона поправила перчатку. — Я к Данвину. — А-а, — Милька тут же сощурился. — Стало быть, всё-таки решила понять, кто это тебя так ладно обмерил да красиво приодел. Она посмотрела на него. — Я никому не давала права себя покупать. — Вот и ступай проверь, — сказал Милька. — А ежели тебе опять кто в комнату пол-Новиграда подбросит, ты уж предупреди заранее. Я хоть половик новый постелю, чтоб всё это богатство не в пыли валялось. Она фыркнула, развернулась и пошла к выходу. На улице было светло, и в этой броне она это чувствовала сильнее, чем вчера в полумраке комнаты. Люди смотрели. Не все, конечно. У Новиграда завсегда водились дела поважнее одной ведьмачки. Да только и зевак хватало: кто голову повернёт, кто глаз прищурит, кто уставится сперва на куртку, ремни да сапоги, а после уж на мечи и медальон. Шепоток пополз почти сразу. — Это ж та самая, с двумя-то… — Ну да, мутантка… — Это ж сколько она с заказа слупила… — Не на крысах, поди, такое подняла… — Да кто их, ведьмаков, разберёт. Ноют, будто последний медяк считают, а сами глянь… Гермиона шла дальше, не сбиваясь в шаге. Такие разговоры она слыхала не раз и не два. Люди охотно верили в две вещи: что ведьмак всегда берёт лишку и что всё равно должен был сделать дешевле, потому как «ему-то что, он ж не человек, мутант». Один хрен в сером кафтане и вовсе не постеснялся брякнуть погромче: — Небось целую деревню обобрала, тварь. Гермиона повернула голову раньше, чем он успел сделать вид, что это сказал не он. Посмотрела и этого хватило. Мужик тут же уткнулся в свою телегу, а его спутник отвёл глаза. К Данвину она шла короткой дорогой — через ряды и мимо складов, где поутру вечно толклись носильщики, сопляки и всякая шваль, что только и ждёт, чего бы под шумок стянуть. На полпути её и окликнули. Не за руку, слава богам. Это было бы вовсе с головой не дружить. Просто сбоку раздался хриплый, ломающийся голосок: — Госпожа… э-э… госпожа при двух мечах? Гермиона остановилась и повернула голову. Перед ней стоял мальчонка лет десяти, может, двенадцати: худой, что жердь, волосья свалялись, рубаха с чужого плеча, колени в ссадинах, а на ногах недоботинки — дыр в них больше, чем кожи. Пахло от него грязью, старым дымом, голодом и страхом, да так густо, что всё прочее перебивало. — А сам не видишь? — спросила Гермиона. Мальчишка аж дёрнулся всем тельцем. Глаза метнулись к её лицу и сразу упали в землю. — Вижу, госпожа. Простите, госпожа при двух мечах. Мне… мне велено. — Кем? Он затряс головой так рьяно, будто хотел с неё последние волосы стряхнуть. — Другой госпожой. Велела только вам в руки отдать. И чтоб я, значит, ничего не перепутал. Из-под рубахи он вытащил сложенный листок: не пергамент, а попроще, но бумага всё равно добрая, не дешёвая. Держал он её двумя пальцами, будто уголёк из очага. Гермиона не спешила, хотя мальчишка уже дрожал так, словно она и впрямь собиралась сожрать его тут же, меж бочек и телег. Всё-таки взяла листок, и сама бумага была сухая, чистая. А ещё… знакомо пахла. Сладкой пряностью, холодным железом и дорогой дрянью. Беллатрикс. Гермиона развернула записку. Почерк был тот же: быстрый, ровный, безупречно уверенный. Сверху, без малейшей попытки соблюсти вежливость, значилось: «Искренне надеюсь, что гордость всё же уступила место здравому смыслу, и броня уже служит своему назначению, а не лежит на стуле, драматически разделяя с тобой приступ упрямства. Подозреваю, она тебе идёт именно так хорошо, как я и ожидала. Сегодня, до заката. «Золотой осётр». Одна. Без Ло-Антиль. Боюсь, её общество слишком утомительно даже в малых дозах, а её привычка говорить за других помешает мне слушать тебя. К тому же мне куда любопытнее видеть ведьмачку без надзора бывшей ректорши с безупречным лицом и языком, которому давно не знают меры. Если не придёшь, я переживу это без особого труда. Если придёшь не одна, не все переживут». Внизу, вместо подписи, стоял короткий знак и одна буква. Гермиона медленно сложила бумагу обратно. Пальцы сжались чуть сильнее, чем надо, из-за чего бумага тихо хрустнула. — Где она? — спросила она. Ответа не было. Она подняла голову. Мальчишка уже нёсся через улицу так, будто за ним гналась половина Дикой Охоты: нырнул между телегой и бочкой, проскочил под чьим-то локтем, получил вслед ругань, но даже не обернулся. — Стой, — бросила Гермиона. Без толку. Через три секунды его уже не было видно. Она посмотрела на записку ещё раз и сунула её за пояс, под куртку. Запах бумаги и без того уже успел зацепиться за новую кожу. Конечно. Конечно, ей мало было влезть в комнату. Теперь Беллатрикс уже и мальчишек шлёт на улицах. Гермиона несколько секунд стояла на месте, чувствуя, как внутри поднимается знакомое, холодное раздражение. Она пошла дальше. У Данвина в мастерской пахло так же, как вчера: кожей, маслом, тканью и деньгами. Сам Данвин сидел за столом и пришивал пряжку к чьему-то дорогому колету. Подмастерье резал полосы кожи у окна. Когда Гермиона вошла, Данвин поднял голову и замер. Игла у него осталась в пальцах. Потом взгляд его медленно спустился с её лица на куртку, на пояс, на сапоги и вернулся назад. — А, — сказал он наконец. — Вы. — Я, — ответила Гермиона. — Разговор есть. Подмастерье тут же сделал вид, что его в комнате нет и никогда не было. Данвин отложил работу. — Если вы пришли жаловаться на шов, то, полагаю, не ко мне. Я вчера вам ничего не продавал. — А вот это мы сейчас и обсудим. Она подошла ближе. Данвин явно хотел держаться с достоинством, но запах лёгкого пота уже пошёл. Едва заметный. Гермионе этого хватило. — Кто её купил? — спросила она. Данвин даже не притворился, что не понял. — Госпожа, я мастер. Ко мне приходят люди, платят деньги, я шью вещи. Это весь круг моих грехов. — Кто. Её. Купил. — Я не обязан… — Обязан, — спокойно сказала Гермиона. — Потому что вчера я спросила у тебя цену. А вечером получила это в своей в комнате. Значит, кто-то пришёл после меня, взял комплект, и очень точно знал, что делает. Так что давай без ремесленных песен. Данвин поджал губы. — Вы и так знаете, кто. — Хочу услышать от тебя. Он вздохнул и покосился на подмастерья. — Выйди. Тот вылетел так быстро, что чуть не снёс с косяка кусок выделанной кожи. Когда дверь прикрылась, Данвин встал, обошёл стол и остановился напротив Гермионы. Он был выше, чем ей запомнилось, но беспокойства в нём хватало на двоих. — Пришла женщина, — сказал он. — Высокая. Тёмный плащ. Южный выговор, очень слабый, но был. Манеры такие, что сразу ясно: привыкла, чтобы с ней не спорили. Она спросила про лучший комплект, который подойдёт ведьмачке. Гермиона молчала. — Я спросил, откуда ей знать, что у меня была ведьмачка. Она улыбнулась. Этого мне хватило, чтобы лишнего больше не спрашивать. — Была одна? — Одна. Снаружи, может, кто и ждал, я не смотрел. Вошла одна. — Чем платила? — Кронами и флоренами. Без торга. Сразу. Ещё сверху кинула за срочность. — Срочность? — Ей нужно было к вечеру. Гермиона покосилась на нагрудник. — Она мерки снимала? — Нет. — Данвин сглотнул. — Вернее… не так. Руками — нет. Она посмотрела на куртку, потом на меня, потом сказала: «Плечо уже записали, пояс тоже, сапоги возьмите эти». И назвала размер. Я сперва решил, что она ошиблась. А потом примерил по памяти… ну… — Он развёл руками в сторону доспеха. — Как видите. — Чары на подгонку ты делал? — Я? — Данвин даже обиделся. — Госпожа, я сапоги шью и кожу режу. То, что там сверху накручено, не моя работа. Она уже потом держала руку над вещами. Я в такие дела не лезу. — Что ещё сказала? Данвин помолчал. — Сказала, что мечи покупать не будет. Дословно. Потом сказала, что у ведьмаков с мечами отношения долговечнее, чем с людьми, и это, мол, надо уважать. Гермиона на секунду закрыла глаза. Конечно. Конечно, и здесь она успела пошутить. — Ты кому-нибудь рассказывал? — Нет. Она посмотрела на него. Данвин нервно дёрнул ртом. — Почти нет. Подмастерью велел молчать. Бранн, может, догадался. Он всё слышит, паскуда бородатая. Будто только этого и ждал, из соседней кузни тут же рявкнуло: — Я всё слышу, потому как у тебя голосина, ровно у перепуганной тётки на базаре! Данвин сквозь зубы выматерился. — Ну вот. Видите. Из кузни вышел Бранн, на ходу вытирая руки о фартук. Глянул сперва на Гермиону, потом на Данвина, потом на куртку и ухмыльнулся так, будто ему с утра хорошую драку пообещали. — Ну? — сказал он. — Дошло, стало быть, откуда подарочек-то? — Тебя забыли спросить, — огрызнулся Данвин. — А я, к хренам, сам пришёл, — отрезал Бранн. — Имею, знаешь ли, любопытство. Не всё ж мне железо лупить. Он подошёл к Гермионе, обошёл её полукругом и кивнул уже без поддёвки. — Сидит ладно. — Ты второй, кто так говорит, — буркнула она. — И не последний, — сказал Бранн. — На улице уж языками мелют, только держись. Один пиздит, будто ведьмачка целую деревню на деньги обула. Другой — будто баронского выблядка от какой-то срани спасла. А я думаю проще: это кто-то очень хотел поглядеть, как ты будешь беситься и всё одно носить. — Спасибо за зоркость. — Обращайся. Я ж не из добрых, я из наблюдательных. Он перевёл взгляд на Данвина. — Я тебе вчера что сказал? Рот держать. — А я и держал! — вскинулся тот. — Пока она сама не припёрлась! — Ну и славно. Стало быть, не совсем безнадёжен. Бранн снова уставился на Гермиону. — Конь у той бабы был знатный. Вороной. Стоял за углом, как у себя дома. Сбруя южная, не новиградская шваль. И сама, когда вышла, даже жопой не повела, не оглянулась. Будто весь этот сраный город ей по мерке скроен. Гермиона удержалась, чтобы не полезть под куртку к записке. — Лицо разглядел? — Я тебе не сопляк, чтоб на чужих баб рот разевать, — проворчал Бранн. — Но красивую морду и слепой приметит. И ещё вот что: перчатки на ней были чёрные, тонкие. А пальцы голые. Два кольца. Одно простое, а второе с чёрным камнем. Беллатрикс. И без того всё сходилось. — Хорошо, — сказала Гермиона. — Если ещё объявится, сразу скажете Мильке. В «Рыбачьей птице». — А чего не страже? — ляпнул Данвин. Она так на него посмотрела, что он сам тут же понял, какую чушь сморозил. — Ага. Точно. Да. Мильке. — И ещё, — сказала Гермиона. — Если кто станет расспрашивать, вы мне ничего не говорили. — Я и так жить люблю, — буркнул Данвин. — А я люблю, когда живут, да языком не треплют, — добавил Бранн. — Стало быть, всем выгода. Она уже развернулась к выходу, когда Бранн окликнул: — Эй, ведьмачка. Гермиона обернулась. — Раз уж таскаешь хорошую вещь, так гляди, чтоб в ней тебя и не угробили. Красивая броня людей чаще бесит, чем спасает. Особливо коли на ведьмаке. — Запомню. — Ага. И вот ещё чего, — Бранн ткнул подбородком в сторону её плеча. — Ежели та баба опять чего притащит, сперва проверь, не больно ли оно тебе по сердцу легло. От такой дряни, бывает, хуже всего. Гермиона ничего не ответила и вышла. На улице стало ещё люднее: пара баб у лотка с луковицами сразу стихла, когда она прошла мимо, а один парень с мешком зерна встал у стены, пропуская её так быстро, словно она шла не одна, а с чумой. Где-то справа кто-то шепнул: — Вон, вон она… — Смотри, сколько серебра… — Заказчица, мать её, видно, не бедная попалась… После Данвина ей надо было к Эвальду, потом к Лотару, потом думать, говорить ли Маргарите про «Золотой осётр» или сперва самой решить, чего она хочет от этой встречи. Именно в таком порядке. Именно так было бы правильно. Но с каждым шагом мысль об этой записке никуда не девалась. Одна. Без Маргариты. Беллатрикс, конечно, не просила. Беллатрикс назначала. Гермиона свернула в тень между лавками, остановилась у пустой стены и достала листок ещё раз. Прочла спокойно, уже без первой злости. А потом ещё раз. В тексте не было ничего нового, но больше всего раздражала последняя строка. Это была угроза и именно поэтому и злила. Она сложила записку, спрятала обратно и повернула голову раньше, чем за спиной застучали сапоги: обычный патруль — двое стражников и один мальчишка с корзиной. Они прошли мимо, даже не заметив её в нише. Гермиона дождалась, пока шум стихнет, и пошла дальше, уже к Рыбному ряду. У Эвальда в лавке пахло так густо, что после улицы это било в нос почти как кулак: ромашка, полынь, уксус, сушёная мята, что-то горькое из южных мешочков и тяжёлый, сладковатый дух мазей. Сам Эвальд как раз спорил с каким-то матросом насчёт настойки. Увидев Гермиону, он бросил: — О, тебя не убило. Добро. Подожди. Матрос расплатился, схватил пузырёк и исчез. Эвальд подошёл к прилавку, глянул на её новую броню и без всякого восторга сказал: — О. Стало быть, в городе завёлся кто-то с деньгами и дурным вкусом на подарки. — Почему дурным? — Потому что дарят ведьмакам шмотки только те, кто потом хочет за это чего-то такого, о чём заранее лучше материться. Гермиона коротко усмехнулась. — Ты сегодня бодр. — Сиг почти не орал ночью. Вот и бодр, — сказал Эвальд. — Чего надо? — Кто та травница у площади, у которой Оствин брал сонное и от ломоты? Эвальд сразу посерьёзнел. — Уже роешь под него? — Уже. Он опёрся ладонями о прилавок. — Старая Малия. Возле площади Иерарха, за свечной лавкой. Торгует дрянью, что помогает спать, срать и рожать. Половина города у неё лечится, а вторая делает вид, будто нет. Только она трусливая. Так что, если храм нос сунет, начнёт кланяться быстрее, чем говорить. — Всё равно надо зайти. — Зайди. И скажи ей, что, если она ещё раз продаст брату Оствину свою сладкую мерзость, я ей лично в ступку нассу. — Так и передать? — Можно помягче. Ты наверняка умеешь, когда не выпендриваешься. Гермиона молча посмотрела на него. Эвальд фыркнул. — Ладно, не умеешь. Тогда передай как есть. Мне всё равно. Он потянулся к шкафчику, достал маленькую банку и поставил перед ней. — И возьми это. — Что там? — Мазь. На случай, если опять в воду полезешь и тебя чем-нибудь поцарапает. Воняет мерзко, но работает. — Я не просила. — А я не предлагал, а поставил. Бери. Гермиона взяла банку и сунула за пояс. — Сиг где? — Спит. Я его утром снова усыпил. И это не навсегда, так что, если собираешься ещё раз к нему сунуться, приходи позже. Он либо будет тихий, либо будет орать. Середины у него пока нет. — Хорошо. Эвальд перевёл взгляд на её куртку и неожиданно сказал: — Она тебя всё-таки купила. Гермиона остановилась уже у двери. — Нет. — Ну как хочешь называй. Только в дверь потом не бейся, когда поймёшь, что полезная вещь — тоже поводок. Я травник, а не философ, но даже мне это ясно. — Эвальд. — Что? — От тебя сегодня слишком много мудрости. — Это с недосыпу, — буркнул он. — Иди уже. И ежели увидишь у воды чего нового, не молчи. Мне тут с этим жить. Гермиона вышла обратно на Рыбный ряд: шум, рыба, кровь на досках, мокрые верёвки, крики — всё по-старому. Только вот броня на ней была новая, да записка под курткой тоже. Она шла и чувствовала взгляды: у кого-то интерес, у кого-то зависть, а у кого-то привычная неприязнь к мутанту, который теперь ещё и выглядит слишком дорого. Она не замедляла шага. На Рыбном ряду и без ведьмачки было на что смотреть, но новая броня всё равно тянула на себя взгляды. У лотков с селёдкой бабы смеривали её взглядом и шептались, у навесов с сетями один мальчишка чуть не врезался в бочку, потому что пялился на серебристые заклёпки у неё на плече, а двое грузчиков, тащивших ящик с солёной треской, проводили её такими мордами, будто решили, что за один заказ мутантка обчистила половину Новиграда. Гермиона не оглядывалась. Пускай мелют. Она это слышала с детства в десятке разных вариантов: то ведьмак берёт лишку, то ведьмаку и так много, то, мол, за такие деньги он ещё и кланяться должен. Люди любили считать чужое и забывали считать свои зубы. Она свернула от ряда к площади Иерарха, где вонь рыбы постепенно перебивалась воском, ладаном и горячим камнем. За свечной лавкой, как и сказал Эвальд, нашлась травница. Над дверью висела выцветшая вывеска с пучком сушёного зверобоя, а окно было заставлено склянками, пузырьками и плоскими банками с мазями. Внутри пахло куда слабее, чем у Эвальда, зато резче: мак, уксус, сушёная мята, зверобой, старое дерево и страх. К слову, последний шёл от самой хозяйки. Малия оказалась сухой старухой с жёлтыми, как воск, пальцами и глазами, которые бегали шибче, чем у иного карманника. Едва Гермиона вошла, та подняла голову от ступки, увидала мечи, броню и медальон и тут же вся подобралась. — Ежели за настойкой, так в черёд становись, — сказала она. — А ежели от храма, так у меня всё по правде, книги в порядке, с Вечным Огнём я не спорю и нелюдей не прячу. — Мне брат Оствин нужен, — сказала Гермиона. Малия помолчала, а потом осторожно вытерла руки о передник. — А мне он, госпожа, совсем не нужен. Ни с какой стороны. — А мне нужен. Ты ему продавала сонное и что-то от ломоты. — Мало ли кому я чего продаю. Я людей лечу, а не лезу носом, отчего у них бок ноет и почему им по ночи не спится. — Врёшь, — спокойно сказала Гермиона. — Ты всех расспрашиваешь. Просто сейчас прикидываешь, с какой стороны безопаснее соврать. Старуха скривилась. — Злая ты. — Это тебе сейчас на пользу. Что он брал? Малия потёрла переносицу и всё же полезла под прилавок за книгой. Листала долго, что-то ворча себе под нос. — Не записываю я всех поимённо, — пробурчала она. — Иные сами не желают, чтоб их вписывали. А храмовые и те особливо. Ежели чего срамного берут, так после делают вид, будто и не бывали у меня. — Что он брал? — Маковое молоко. Дважды. Сперва пузырёк малый, потом поболе. После мазь на суставы. Ивовую кору в порошке. Ещё спрашивал чего-нибудь, чтоб спать без снов. — И такое бывает? — Да всё бывает, ежели денег не жалко, — отрезала Малия. — Я ему травяную смесь дала, но не для просто крепкого сна, а для тупого. Чтоб провалиться и до утра ничего не помнить. Гермиона чуть сощурилась. — Он сам просил именно без снов? — Сам. И ещё спрашивал, нет ли чего от дрожи в руках. Я ему сказала: от дрожи в руках лучше всего в карты не играть да по сырым подвалам не шастать. Он что-то не засмеялся. — Когда это было? — Последний раз — вчерась под вечер. До того — дня четыре назад. И раньше ещё. Он уж не первую неделю ко мне таскается, ежели тебе так важно. — Приходил один? — Почитай, всегда один. Раз только с ним был мальчишка храмовый. Мелкий такой, тихий. Лица не помню, я на храмовых мальцов не пялюсь, от них после один морок. Гермиона не двинулась. — Когда? Малия сморщила лоб. — Давненько. Ещё до того, как этого Оствина стало на каждый шорох дёргать. Может, с месяц, а может, и поболе. Тогда они брали мазь от ссадин и порошок от кишок. Я и подумала: опять кто на посту от постной жратвы обосрался. А что мне ещё было думать? — Оствин платил кронами? — Сперва да. А потом разок сунул флорен. Один. Я ему сдачу кронами дала. Он аж челюсть сжал, так не хотел, чтоб кто лишний монету приметил. — Как выглядел? Малия глянула на неё уже без прежнего страха, а с каким-то простым бабьим раздражением. — Низ плаща у него сырой был, ровно по мокрому лазил. И воняло от него подвалом. Я тебе что, собачий нюх имею? Это твоя радость — чуять. Я только видела, что рука у него однажды вся в занозах была, а под ногтями тёмная грязь. И ещё раз просил чего-нибудь от вони, но как пить дать не духов. А чтоб вонь ткани перебить. Я ему розмарин дала да сушёный можжевельник. Он скривился так, будто я ему собственный зад понюхать предложила. — Куда он потом шёл? — Я за храмовыми по улицам не бегаю, — Малия захлопнула книгу. — И так, почитай, сказала больше, чем следовало. Ты мне потом этих речей не припомнишь, госпожа при мечах? — Не припомню. Если не начнёшь врать храму, будто я тебе угрожала. — А ты меня, стало быть, не стращала? — Нет. Я разговаривала. Малия долго и как-то криво на неё смотрела, а потом фыркнула. — Вон оно как у ведьмаков зовётся. Ну ладно. Разговаривала. Гермиона уже повернулась к двери, когда старуха окликнула: — Погоди. Она остановилась. — Он нынче тоже, кажись, собирался зайти, — сказала Малия. — Не обещал, нет. Но мялся так, будто собирался. Спросил, до каких пор я сижу. Я ему сказала: покуда ноги держат. Он спросил, есть ли у меня ещё сонная смесь. Я соврала, что вышла. Не по нутру он мне. Когда человеку просто спать хочется, у него и лицо другое. — А у него какое? — Как у тех, кто думает, не удавятся ли ночью. И ещё… — Малия понизила голос. — Раз он спросил, можно ли заглушить чужой голос в голове, ежели тот голос не от вина. Я ему сказала: с таким не ко мне, а либо к богам, либо к чародеям. Он ушёл белый, что мука. Гермиона кивнула. — Спасибо. — Ты, гляжу, умеешь благодарить. — Иногда. Она вышла обратно на площадь. Солнце уже клонилось, свет падал жёстко, по камню тянулись длинные тени от торговых навесов. У храмовых ступеней стояли две женщины с корзинами, спорили с каким-то братом из Вечного Огня, а за ними скучал стражник. Вся эта площадь пахла воском, потом, свечным жиром и скукой. Гермиона пошла мимо, не поднимая головы на статую иерарха. Беллатрикс ждала её в «Золотом осетре» до заката. Время ещё было, да и дело ещё оставалось. Лотара она, как водится, сыскала у доски. Писарь стоял на ящике, прибивал новый лист и тихо, но от души материл и гвоздь, и молоток, и, должно быть, всю эту грешную службу разом. Когда Гермиона подошла, он спрыгнул вниз и первым делом приметил броню. — А-а, — сказал он. — Теперь ты выглядишь так, будто людям и впрямь есть резон тебя побаиваться. — А прежде, стало быть, не было? — Прежде у тебя были только мечи да нрав поганый. А нынче ещё и вид дорогой неприятности. Он мазнул взглядом по её лицу. — Чего надо? — Где после вечерней службы искать брата Оствина? Лотар поджал губы. — Стало быть, и до него уже добрались. — Пока нет. Хочу кое-что узнать заранее. Он шевельнул пачкой бумаг под мышкой, будто прикидывал, много ли ей нынче правды отпускать. — Служба у них кончается до сумерек. Ежели Оствин идёт пить либо в карты лезть, так чаще через задний двор идёт, не через площадь. Выходит в переулок, после вниз, к Кожевенной. Там шинок паскудный есть, без вывески, у двора кожемяк. Кто знает, тот-то сыщет, а кто не знает, мимо пройдёт и не заметит. Ещё он бывает в одном домишке у картёжников, ближе к старому мосту, да реже. Там народ тише, зато ставки злее. — Сегодня он где будет? — Я тебе не прорицатель, — фыркнул Лотар. — Но ежели тебе правда надобна, а не красивости, я бы ставил на шинок у кожевников. После последних трат он, поди, не полезет туда, где большие деньги. Будет искать местечко, где можно проигрывать помалу и делать вид, будто ничего не стряслось. — У него долги? — А у кого их нет, — Лотар покосился на люд у площади. — Только долги у него не те, что у прочих. Я видал бумагу о просрочке за свечи и видал, как её тихонько прибрали. Видал жалобу на погреб и её тоже прибрали без шума. Когда храм начинает свои бумажки прятать, я мигом начинаю уважать чужую осторожность. Гермиона чуть помедлила. — Если кто станет спрашивать, где я ходила… — Я тебя не видел, — устало сказал Лотар. — Я тебя уже давно не вижу. Ты мне вообще мерещишься только по большим праздникам да в самые паскудные дни. — Хорошо. — Плохо, — поправил он. — Но уж больно привычно. Она отошла от доски и ещё пару мгновений шла медленно. Записка под курткой напоминала о себе при каждом вдохе. Её тянуло достать листок ещё раз, но она сдержалась, ведь и без того уже знала его наизусть. Без Ло-Антиль. Слишком упрямо и слишком прямо. Беллатрикс умела выбирать слова так, чтобы у Гермионы сразу возникало одно желание — сделать наперекор. Встреться на обычных условиях, скажи спокойно, подойди без этих её игр и, может, вышло бы проще. Но нет, Беллатрикс же делала всё через нажим, вторжение и тон, от которого внутри что-то вставало на дыбы. И всё же Гермиона шла и думала именно о ней, а не об Оствине. Это раздражало хуже всего. Она вспомнила, как когда-то в Каэр Морхене Йеннифэр вспоминали редко и как-то неохотно. Весемир всякий раз делал лицо человека, который знает, что спорить поздно. Ламберт язвил. Эскель молчал. А Геральт, когда о ней заходила речь, становился таким, что лучше было не лезть. Тогда Гермиона думала, что у старших просто своя дурь. Теперь эта мысль уже не казалась такой смешной. Она резко свернула в проход между лавками и остановилась в тени, чтобы не идти прямо посреди людского потока. Достала записку и прочла ещё раз. Встреча один на один. Без Риты. В приличном месте, на людях. Значит, Беллатрикс чего-то хочет именно сейчас, именно так. И хочет, чтобы Гермиона пришла сама. Можно было показать записку Маргарите. Надо было бы показать, если рассуждать правильно. Рита бы взвилась, начала бы говорить про ловушку, про контроль, про то, что Беллатрикс тянет её на свою нитку. Всё это Гермиона и без неё понимала. И всё равно… И всё равно ей хотелось пойти. И дело было совсем не в приказе и играх Беллатрикс. Дело было в ответе. Ну и ещё в том, что сидело под злостью и упрямо шевелилось всякий раз, когда она вспоминала чужой голос, чужие пальцы над водой, чужой смех в стоке. Любопытство. Очень плохое и очень личное. Она убрала бумагу обратно. Риту она в это втягивать не станет. Пока нет. В «Рыбачью птицу» Гермиона вернулась ненадолго. В зале уже начинался обычный вечерний гул: Милька стоял за стойкой, Лиза таскала кружки, бард где-то в углу нудил о любви, которой никто не просил. Маргариты видно не было, и это Гермиону вполне устраивало. — Ты чего это так рано воротилась? — спросил Милька, едва она подошла. — Рожа у тебя такая, что либо кого прирезала, либо только собираешься. — Поужинать не успею, — сказала Гермиона. — Если Маргарита спросит, где я, скажешь, что не знаешь. Милька насторожился сразу, аж плечи подобрал. — Это, стало быть, уже звучит скверно. — И всё же. — А мне опять, выходит, ничего не знать? — Именно. Он скорчил такую мину, будто хлебнул уксуса. — Когда ты этак говоришь, я начинаю любить собственный подвал. Там, по крайности, крысы честные. — Милька. — Ну ладно, ладно, — проворчал он. — Не знаю, не видал, не слыхал. А ежели она меня всё ж прижмёт? — Соври поизящнее. Ты умеешь. — Умею, — сказал он с важностью. — Только не люблю, когда меня под чародеек подставляют. Особливо под красивых. От них мороки больше, чем от податей. Гермиона уже отвернулась, когда он тише добавил: — Ты хоть живой воротись, а? У меня и без того с постояльцами сплошная беда. Она коротко кивнула и пошла наверх. В комнате сняла серебряный меч и оставила у кровати. В город, да ещё в кабак, серебро было ни к чему, один лишний звон. Стальной ремень передвинула так, чтоб клинок выходил быстрее, а нож сунула в сапог. Банку с мазью Эвальда взяла было в руку, подумала и оставила. Не тот случай. Потянулась к фляге с эликсиром и тоже отдёрнула пальцы. Идти к Беллатрикс под ним значило бы сразу признать, что ждёшь драки. Гермиона ждала подвоха, но не собиралась делать чародейке такой подарок. Спустилась она уже через пару минут. Милька глянул на неё разок и сразу понял по тому, чего на ней нет, что дальше спрашивать бесполезно. Только сунул ей в руку кусок хлеба с ломтём холодного мяса. — На, — буркнул он. — Идиотина голодная. — Я не просила. — А я и не справлялся. Хлеб она всё-таки взяла. Вышла с ним на улицу и доела уже на ходу.
***
«Золотой осётр» стоял ближе к богатой части рынка, там, где вывески были вычищены, в окнах горели свечи ровно, а у входа не валялись пьяные. Оттуда пахло вином, жареной речной рыбой, воском и деньгами. Место не для неё, и именно поэтому Беллатрикс его и выбрала. У дверей скучал мальчишка в тёмной ливрее. Увидев её, он проглотил что-то вместе со слюной и сразу посторонился. — Госпожа ждёт наверху. Гермиона его даже не спросила, какая именно госпожа. И так было ясно. Внутри «Золотой осётр» выглядел так, будто в нём никогда не дрались, не блевали в угол и не пытались расплатиться обещанием: пол тёртый, но чистый; столы тяжёлые, без зарубок; в медных подсвечниках горели ровные огни, а не трактирные огрызки. Пахло маслом, рыбой с углей, вином, горячим хлебом и чужими деньгами. Люди за столами говорили тихо, в спину не ржали, кружками не стучали, но зато очень внимательно смотрели. Мальчишка повёл её не в общий зал, а к лестнице. Ступени были застланы ковровой дорожкой, такой мягкой, что сапоги почти не издавали звука. Гермиона сразу это отметила. Хорошо для гостей и весьма плохо, если надо услышать, кто идёт сзади. Наверху тянулся короткий коридор с тремя дверями. Мальчишка остановился у дальней, нервно глянул на её меч и почти шёпотом сказал: — Здесь. Гермиона толкнула дверь сама. Комната оказалась небольшой: окно смотрело на рыночную улицу, но шторы были сдвинуты ровно настолько, чтобы пускать свет и не пускать лишние глаза. Стол на двоих, два стула, тяжёлая скамья у стены, узкий шкаф для посуды. На столе стояли бутылка вина, кувшин с водой, две тарелки, блюдо с печёной рыбой, хлеб, тонко нарезанное мясо и тёмное пиво в высокой кружке. Беллатрикс стояла у окна, положив одну ладонь на подоконник. На ней было чёрное платье без лишнего золота, с длинными рукавами и открытой шеей. Ткань тянулась по телу гладко, дорого и без складок. Волосы она собрала выше, чем в прошлый раз, и потому шея была открыта почти вся. На пальцах виднелись два кольца: одно простое, а второе с тёмным камнем. Те самые, про которые говорил Бранн. Она медленно, без всякой спешки, окинула Гермиону взглядом сверху вниз: сперва лицо, потом плечи, грудь, ремни, наручи и сапоги. Уголок её рта едва заметно дрогнул. — Серебро ты всё же оставила, — сказала Беллатрикс. — Значит, благоразумие в тебе иногда берёт верх над театральной гордостью. Это утешает. Стало быть, сегодня ты пришла говорить, а не устраивать дешёвую сцену. Гермиона прикрыла за собой дверь. — Стали хватит и на разговор, и на всё остальное. — О, я в этом даже не сомневалась, — мягко отозвалась Беллатрикс. — Ты носишь угрозу с тем же упрямством, с каким другие носят фамильные драгоценности. Она оттолкнулась от окна. — Садись. Ты так пристально следишь за дверью, окном и моими руками, что я начинаю чувствовать себя не хозяйкой вечера, а преступницей, которой вот-вот зачитают обвинение. Это, должна признать, довольно возбуждающе, но всё же утомительно. Гермиона не села сразу, сначала взглядом осмотрела комнату: окно узкое, но не бойница; за шторой пусто; под столом ничего; за спиной у Беллатрикс только стена; ковёр мог скрыть мелочь, но не клинок. Воздух был чист: без готового заклятия, без дрожи портала, без того нажима, который уже начинает ползти по коже. Магия, впрочем, была повсюду — в кольцах Беллатрикс, в ткани на её плечах, в самом её голосе. Но то была тихая магия, можно сказать послушная и сдержанная. Только после этого Гермиона подошла к столу и села, но так, чтобы видеть дверь. Беллатрикс, разумеется, заметила. И, разумеется, не сказала об этом прямо, а лишь потянулась к бутылке. — Вина тебе не предлагаю. Ты отнесёшься к нему так, будто я пытаюсь тебя отравить, а я сегодня настроена чуть менее банально. Пиво для тебя — другое дело. — И это ты уже выяснила? — Я умею наблюдать, — сказала Беллатрикс, наливая ей пиво, а себе вино. — И умею спрашивать в нужных местах. Люди удивительно разговорчивы, когда уверены, что ничего ценного о себе не выдают. Она подала Гермионе кружку, после чего чуть откинулась на спинку стула и снова окинула взглядом броню. — На тебе смотрится лучше, чем у Данвина на крюке. Намного. Я, впрочем, и без примерки это знала. — Ты влезла в мою комнату. — Да. — И не видишь в этом ничего дурного. — Напротив, — спокойно сказала Беллатрикс. — Я прекрасно вижу, что это было дурно. Просто также вижу, что это было необходимо. А необходимость, как ты наверняка заметила, редко бывает вежливой. Гермиона положила ладони на стол. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который ты получишь, — мягко поправила Беллатрикс. — Я вошла в твою комнату, оставила там то, что тебе нужно, и позволила тебе самой убедиться, что твоя практичность сильнее уязвлённого самолюбия. Всё остальное — уже оттенки. — А если бы я выбросила всё в окно? Беллатрикс чуть склонила голову, рассматривая её так, будто ответ давно известен и вопрос её скорее забавляет. — Не выбросила бы. — Какая уверенность. — В тебе? — она отпила вина. — Да. Поразительно. На этот раз Беллатрикс не улыбалась и оттого выглядела ещё хуже — спокойнее, прямее, красивее. Она сидела так легко, словно этот стол, этот кабак, этот вечер и сама Гермиона были лишь частью пространства, которое она уже успела присвоить себе одним присутствием. Гермиону бесило уже одно её спокойствие. — Зачем ты позвала меня без Маргариты? — спросила она. Беллатрикс чуть повела плечом, словно вопрос был и предсказуем, и не особенно умён. — Потому что Ло-Антиль имеет утомительную привычку отвечать за других, — сказала она. — Особенно в те минуты, когда воображает, будто делает это из благородства. Я хотела услышать тебя, а не её излюбленную манеру быть умнее всякой комнаты, в которую она входит. — И только поэтому? — Нет, разумеется. — Беллатрикс качнула бокалом, и рубиновая гладь вина лениво дрогнула. — Ещё потому, что рядом с ней ты вся состоишь из обороны. С ней ты дерёшься за каждый вдох, за каждую реплику, за саму возможность не уступить ни пяди. Со мной ты злишься гораздо чище и откровеннее. А так весьма интереснее. — Ты слишком много о себе воображаешь. — А ты, напротив, слишком усердно притворяешься, будто тебя ничто не задевает, — мягко сказала Беллатрикс. Гермиона взяла кружку и отпила. Пиво было, к её отдельному раздражению, хорошим. — Ты позвала меня ради того, чтобы разбирать оттенки моей злости? — Я позвала тебя, потому что ты мне интересна. Это, во-первых. Потому что у нас есть дело. Это, во-вторых. И потому что мне любопытно, сколько ещё раз ты скажешь себе, будто не собиралась приходить, прежде чем наконец признаешься хотя бы самой себе: ты уже здесь. Гермиона поставила кружку обратно. — Тогда начнём с дела. Чего ты хочешь? Беллатрикс посмотрела на неё на мгновение дольше, чем следовало бы. — Не люблю, когда со мной говорят тоном храмового ревизора. Особенно если встречу назначала я. — А я не люблю, когда мне шлют записки через перепуганных мальчишек. — Бедное дитя дрожало так усердно, что я, кажется, на одну секунду испытала нечто похожее на жалость. — Врёшь. — Разумеется, — согласилась Беллатрикс без малейшего стыда. На этом они ненадолго замолчали. С улицы донёсся глухой стук колёс по камню, чей-то окрик, потом внизу мягко зазвенела посуда. В комнате стоял запах рыбы, тёплого хлеба, вина и того холодного, пряного следа, который Гермиона уже знала слишком хорошо. Беллатрикс поднялась. Сделала это спокойно, без всякой показной резкости, просто встала и обошла стол с её стороны. Гермиона не шевельнулась, только пальцы чуть крепче легли на край столешницы. Беллатрикс остановилась рядом: близко, но не вплотную — ровно настолько, чтобы это уже нельзя было назвать случайностью и ещё нельзя было назвать прикосновением. Потом протянула руку и двумя пальцами коснулась застёжки у горла. — Данвин всё же оказался немного сентиментален, — сказала она негромко. — Здесь ремень можно было посадить жёстче. Видишь? Линия шеи вышла бы куда красивее. Гермиона поймала её за запястье прежде, чем успела подумать. Кожа у Беллатрикс была тёплая, даже не прохладная, а почти горячая, живая и раздражающе настоящая. Беллатрикс опустила взгляд на её пальцы, потом вновь подняла глаза. И в них не было ни испуга, ни раздражения, только особая внимательность, будто теперь разговор наконец стал ей по-настоящему интересен. — Так лучше, — тихо сказала она. — Намного. — Не стоит. — Тогда скажи, чтобы я не трогала. — Не трогай меня без спроса. — Хорошо. Но руку она не отняла, а просто продолжала спокойно ждать. С той неспешной уверенностью, которая бесила сильнее любого прямого нажима. Гермиона поняла это первой и отпустила сама. Беллатрикс шагнула назад и вернулась на своё место так, будто ровным счётом ничего не произошло. Только глаза у неё стали темнее или свет лёг иначе. В любом случае, Гермиона не собиралась разбираться. На миг в голову пришла совершенно идиотская мысль: если у Геральта с Йеннифэр всё начиналось с такой же дряни, Лютик в своих балладах вычистил из их истории половину самого важного. Она тут же мысленно послала и эту мысль, и Лютика туда же, куда обычно отправляла всё ненужное. Беллатрикс аккуратно отделила ножом кусок рыбы от хребта и только после этого снова заговорила: — Ты пытаешься понять, зачем мне всё это. Так? — Да. — И ждёшь, что я скажу что-нибудь красивое? Про долг, про праведный гнев или необходимость поступать правильно? — От тебя? Ни за что. — Прелестно. Хоть с этим разобрались. Она переложила кусок рыбы на тарелку, но есть не стала. Только провела кончиком ножа по краю блюда, медленно и задумчиво. — Я слишком долго наблюдала, как люди с титулами, печатями и привычкой повелевать используют магию, а потом делают вид, будто это она использовала их. Сначала королевские дворы, потом благородные дамы с их маленькими заговорчиками, а теперь храм, который кричит о чистоте, а сам кормит крыс телами в погребах. Все хотят результата, но никто не готов признать цену. Мне это наскучило. Гермиона молчала. — После Таннеда, — продолжила Беллатрикс, глядя прямо на неё, — даже слепому стало ясно, что прежний порядок умер. Братство исчезло. Капитул рассыпался в пыль. Ложа сидит в тени и шепчет, думая, что время на её стороне. Короли грызутся за власть, храм толстеет на страхе, а города живут, делая вид, что под ногами у них только камни, крысы и грязь. А под ним — вода. Тайные грузы, пропавшие люди, забытые долги. Настоящая власть не на троне и не в храме. Она в грязи под ногами. — Поэтому ты полезла в стоки. — Поэтому я взяла то, на что остальные боялись даже смотреть, — старые ходы, гнилые погреба, материалы, которые уже давно были списаны. Всё это валялось там задолго до меня. Я просто заметила потенциал. — Людей, — холодно поправила Гермиона. — Ты опять назвала их материалом. — А кем они были для храма? Для Оствина? Для стражников? Для их жён, когда приходила пора платить за крышу над головой? Ты хочешь, чтобы я врала тебе красивее, чем другие? Этого не будет. Гермиона отломила кусок хлеба и сжала его чуть сильнее, чем стоило бы. — Ты просто продолжаешь цепь. Это не делает тебя лучше. — Но делает честнее, — заметила Беллатрикс и наконец отправила кусок рыбы в рот. — И полезнее. — Полезнее для кого? — Для меня, разумеется. Она сказала это так спокойно и буднично, что у Гермионы невольно дернулся уголок губ. — Вот это уже звучит правдоподобно. — Потому что это правда, — Беллатрикс подлила себе вина. — Я не жрица, не добрая монашка и не твоя дорогая Маргарита, которая верит в собственную безупречность. Мир меня абсолютно не волнует, пока не мешает моим делам. Но я не люблю хаос без поводка. Он слишком дорогой, слишком шумный и слишком часто лезет туда, где ему не место. — Поэтому ты решила, что лучше сама будешь держать этот поводок. — Именно так. А ты думала, я затеяла всё это ради похвалы и благодарности? Гермиона отломила кусок хлеба и закинула в рот, медленно жуя — уже не от голода, а чтобы не бросить в лицо ответ сразу. Беллатрикс сидела напротив, без раздражения, без напряжения. Даже пальцами по бокалу не стучала, просто терпеливо ждала, и это бесило едва ли не сильнее всего остального. — Ладно, — сказала наконец Гермиона, проглотив хлеб. — Теперь моя очередь. Я тебе зачем? Беллатрикс усмехнулась уголком рта. — Ты уверена, что хочешь это услышать? — Иначе бы не спрашивала. — Ты удобна. — Польщена до глубины души. — Не перебивай. — Беллатрикс слегка наклонила голову и поставила локоть на стол. — Ты удобна, потому что умеешь чуять магию, когда её уже наложили. Потому что тебя не пугают грязь, кровь и запах сточных вод. Потому что ты спокойно смотришь на мерзость и не отворачиваешься. Маги обычно воротят нос, солдаты тупят и задают лишние вопросы, а наёмники продаются первому же кошельку. Ты же слишком гордая, чтобы болтать лишнее, и слишком упрямая, чтобы уйти, если тебя уже зацепили. Сочетание редкое и весьма ценное. — Значит, я просто ещё один инструмент? — Да, но качественный. С характером. — Ты из всего делаешь мерзость. — Зато без лишних украшений. Беллатрикс провела пальцем по краю бокала, задумавшись. — Есть ещё одна причина. — Какая? — Ты меня развлекаешь. Гермиона подняла глаза. — И как? Смешно? — Я не про смех, — мягко поправила Беллатрикс. — Я люблю точность. Мне нравится понимать, как устроены люди. Снаружи ты вся из ремней, клинков и упорства. Внутри же у тебя злость на тех, кто пытается решать за тебя, и почти болезненное желание сделать наоборот. Ты пришла сюда одна, хотя прекрасно знаешь, что это глупая затея. Это не наивность, а интерес. А интерес всегда ценнее послушания. Гермиона не отвела взгляд. — И ты решила этим воспользоваться. — Разумеется. — Ты говоришь так, словно у тебя уже есть на это право. Беллатрикс отпила вина, не торопясь отвечать. — А ты смотришь так, будто ещё не решила, ударить меня или дослушать до конца. Мне нравится этот расклад. Гермиона почувствовала, как под рёбрами поднимается холодное, ровное раздражение, а вместе с ним что-то совершенно неуместное, телесное и глупое. Она отлично знала это чувство и злилась от этого ещё сильнее. — Я пришла сюда не ради твоих игр, — сказала она с нажимом. — Нет, ты пришла проверить, насколько глубоко я уже проникла в твои дела, — негромко возразила Беллатрикс. — И ещё понять, почему твои ноги всё-таки принесли тебя сюда. — Ты слишком высокого мнения о собственном обаянии. — Нет, — Беллатрикс улыбнулась почти ласково. — О твоём любопытстве. Гермиона потянулась к кружке. — Ладно. Тогда без этой твоей словесной вышивки и без игр. Просто ответь: ты хоть раз пожалела кого-нибудь из тех, кого пустила под свой нож? Беллатрикс искренне, без наигранной театральности задумалась. — Нет, — сказала она наконец. — Но я прихожу в бешенство, когда кто-то портит мой материал до меня. У Гермионы даже пальцы на кружке напряглись. — Значит, ничего человеческого в тебе не осталось. — Там осталось слишком много человеческого. — Беллатрикс наклонилась чуть ближе. — Страх, боль, голод, жадность — это всё очень по-человечески. Просто я не испытываю священного трепета перед страданием, как ваши северные моралисты. Если уж кто-то страдает, пусть это будет полезно хотя бы мне. — Ты больная. — Это я уже слышала. — Очевидно, недостаточно часто. Беллатрикс коротко усмехнулась, и на этот раз в усмешке не было ни тени веселья. Она смотрела прямо, спокойно, с тем холодным вниманием, с каким рассматривают вещь, которую уже успели взвесить в ладони и пока решили не выпускать. — Стало быть, ты намерена восполнить этот досадный пробел? — осведомилась она. — Начала бы с чего-нибудь попроще, — сказала Гермиона. — Например, с кружки по зубам. — Нет, не начала бы. Ты слишком собранная для столь дешёвой выходки. — Беллатрикс взяла бокал и небрежно откинулась на спинку стула. — И потом, в тебе пока куда больше любопытства, чем ярости. Это видно слишком ясно. Гермиона не ответила сразу. Взяла кусок хлеба, разломила его пальцами, из-за чего крошки осыпались на стол. Она не стала их стряхивать. — Любопытно мне только одно, — сказала она наконец. — Зачем ты вообще тратишь на меня время? Ты не похожа на женщину, у которой его в избытке. — Не похожа, — согласилась Беллатрикс, медленно качнув вино в бокале. — Именно поэтому, когда я всё же трачу время, причина обычно стоит усилия. — И я, выходит, стою. — Да. Ответ прозвучал слишком быстро, слишком ровно, без тени кокетства и именно поэтому задел сильнее всего. Просто сухое, уверенное «да», как если бы Беллатрикс сообщила о погоде или цене на зерно. Она поставила бокал на стол и продолжила уже тише: — Ты похожа на редкую ошибку, которой каким-то нелепым образом удалось оказаться удачной. Мир пытался сделать из тебя то расплату, то инструмент, то чью-то грязную работу на тракте. Но ты почему-то выжила. Более того, сохранила голову. Подобные аномалии я нахожу… привлекательными. Гермиона чуть сузила глаза. — Ты сейчас говоришь обо мне так, будто оцениваешь породистую лошадь. — Нет. Лошадь можно выдрессировать. — Беллатрикс склонила голову, едва заметно. — С тобой, к счастью, это невозможно. В этом и состоит половина очарования. — А с другими выходило? Беллатрикс подняла на неё взгляд. Вопрос пришёлся не по вкусу. Не разозлил — нет, — но попал точно туда, куда ей не хотелось бы пускать никого. — С другими было проще, — сказала она после короткой паузы. — Большинству людей необходим хозяин. Король. Храм. Муж. Наставница. Кошель. Кто угодно, лишь бы кто-то указал направление и позволил не думать слишком долго. Они называют это порядком, верой, службой, семьёй… названия, в сущности, не имеют значения. Суть всегда одна и та же. — А тебе, значит, никто не нужен? — Мне? — Беллатрикс усмехнулась почти лениво. — Мне нужен результат. Всё прочее расходуется. Гермиона молчала. Свет свечей ложился на лицо Беллатрикс так, что оно казалось слишком гладким, почти неправильным в своей безупречности, как искусно сделанная маска, под которой уже давно не должно было шевелиться ничего живого. И всё же шевелилось: в уголке рта, в потемневшем взгляде, в голосе, когда в нём на миг проступала злость, слишком старая, чтобы быть случайной. — Ложа тебя тоже так расходовала? — спросила Гермиона. Беллатрикс не моргнула, но нож в её пальцах замер. — Хороший вопрос. — Это не ответ. — А это, дорогая моя, не тот вопрос, который задают за первым бокалом. — Мы уже давно не на первом. Беллатрикс с подчеркнутой аккуратностью отложила нож, выровняв его параллельно краю тарелки, словно этим жестом заранее объявляла: всё, что до сих пор было любезностью, на любезности и закончится. — Они все до смешного одинаковы, — сказала она. — Северные дамы в кружевах, южные дипломаты в шелках, престарелые маги, юные маги, храмовые крысы, вообразившие себя совестью мира. Все обожают пользоваться тем, чего сами не способны ни создать, ни удержать. А после искренне оскорбляются, когда это нечто вдруг начинает кусаться. — Это, как ни странно, опять не ответ. — Ты поразительно упряма. — Да. Между ними снова повисла пауза. За дверью кто-то прошёл по коридору: тяжёлые шаги, скрип пола, потом тишина. Гермиона повернула голову ещё прежде, чем звук успел оформиться окончательно. Беллатрикс это заметила. Разумеется, заметила. — Ты всё время слушаешь не меня, а всё вокруг, — сказала она. — Привычка. — Полезная. — Беллатрикс чуть склонила голову. — Хотя сейчас, как бы тебе ни хотелось это отрицать, ты слушаешь и меня тоже. Гермиона потянулась к кружке. — Не льсти себе. — Это не лесть, а точность. Беллатрикс подалась чуть ближе и, не сводя с неё взгляда, произнесла уже тише: — Ты запоминаешь мой голос, запах, ритм движений и бесишься из-за этого так, будто я одна в этом виновата. У Гермионы в пальцах коротко скрипнула ручка кружки. Она поставила её обратно раньше, чем сжала бы сильнее. — Я запоминаю всё, что может меня убить. — Какая очаровательная и удобная отговорка. — Какая есть. — Нет, — мягко сказала Беллатрикс. — Какая тебе выгодна. Гермиона подняла на неё глаза и тут же об этом пожалела. Беллатрикс смотрела уже не так, как смотрят на полезную вещь, редкий инструмент или занятную задачу. Это было хуже. Намного хуже. Это был настоящий интерес. — Ты позвала меня ради этого? — спросила Гермиона. — Чтобы сидеть напротив и доказывать, будто знаешь меня лучше, чем я сама? — Нет. Ради этого я могла бы ограничиться ещё одной запиской. — Беллатрикс наконец взяла рыбу и начала есть без своей обычной игры в изящество. — Я позвала тебя, потому что мне нужно было увидеть, придёшь ли ты, если я уберу Ло-Антиль. И ты пришла. — Я пришла выяснить, что тебе нужно. — Разумеется. — Беллатрикс прожевала, отпила вина и только после этого продолжила: — И ещё потому, что тебе самой этого хотелось. — Не путай одно с другим. — Я ничего не путаю. Ты очень стараешься убедить себя, что всё это касается исключительно дела. Меня даже трогает, с какой преданностью ты держишься за эту версию. Гермиона надолго замолчала, и Беллатрикс это молчание тоже услышала, разобрала, попробовала на вкус. — Хорошо, — сказала она. — Подарок. На сей раз без кожи, ремней и вторжения в твою комнату. — Уже заинтригована до тошноты. — Ло-Антиль ревнует. Гермиона взглянула на неё. — М? — Не к тебе целиком. Пока. — Беллатрикс позволила себе тонкую усмешку. — К тому, что я успела раньше неё. К вещи, к жесту, к праву первой войти туда, куда ей самой хотелось бы войти красивее, тоньше и с большим тактом. Это почти умилительно. В её возрасте и с её прославленным самоконтролем подобные слабости попадаются всё реже. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Беллатрикс с явным удовольствием отметила выражение её лица. — Не смотри так. Женщины вроде Маргариты обожают считать себя выше подобных мелочей. Обычно до первой настоящей причины. Гермиона откинулась на спинку стула. — Вы обе ненормальные. — Возможно, — легко согласилась Беллатрикс. — Но признай: скучать ты перестала. — Я и прежде не скучала. — Нет, — сказала Беллатрикс, и на этот раз в её голосе не было ни улыбки, ни яда. — Прежде ты просто выживала. Фраза ударила точнее, чем следовало бы. Гермиона поняла это не сразу, а именно это раздражало сильнее всего. Слишком близко к правде. Беллатрикс увидела это мгновенно — по тому, как Гермиона на секунду замерла и перестала крошить хлеб пальцами. — Вот, — тихо сказала Беллатрикс. — Кажется, я копнула там, где нужно. — Не начинай. — Я ещё даже не позволила себе начать. Она снова поднялась, и на этот раз Гермиона следила за каждым её движением внимательнее прежнего. Беллатрикс обошла стол, подошла к шкафу, достала ещё одну бутылку, поставила её на край и лишь после этого остановилась у стены, небрежно опершись плечом о дерево. С той точки ей открывались и дверь, и окно, и сама Гермиона. Разумеется. Иначе она бы не встала. — Ты ведь хочешь узнать обо мне больше, — сказала Беллатрикс. — Смотря сколько там правды. — Достаточно, чтобы дорога обратно не показалась тебе скучной. Гермиона промолчала, и Беллатрикс приняла молчание за согласие или сделала вид, что приняла. — Я тоже когда-то была удобной, — сказала она. — Очень давно. Достаточно умной, чтобы учиться быстро. Достаточно дисциплинированной снаружи, чтобы меня не списали раньше срока. Достаточно полезной, чтобы старшие решили: из этого выйдет отличный актив. Южный. Лоснящийся. Управляемый. Чародейка, которая будет улыбаться, когда ей велят, говорить, что нужно, и не задавать вопросов о цене. Гермиона слушала, не двигаясь. — В юности это почти льстит, — продолжила Беллатрикс. — Тебя замечают. Тебя выделяют. Перед тобой распахивают двери, в которые другим вход заказан. А потом выясняется, что дверь эта открывается лишь в одну сторону. — И ты решила выбить её сама. — Не сразу. Сначала я решила быть умнее. — Беллатрикс усмехнулась, и усмешка вышла острой, почти злой. — Это была моя первая серьёзная ошибка. Я вообразила, будто сумею взять всё нужное, не расплачиваясь собой. Как выяснилось, маги особенно не любят, когда их собственный инструмент вдруг вспоминает, что у него имеется воля. — Что они с тобой сделали? На этот раз Беллатрикс не ответила сразу, а повернулась к окну и провела пальцем по шву рукава, будто там шла невидимая строчка, которую могла читать только она. — Выбрали за меня, — сказала она наконец. — Этого тебе пока хватит. Гермиона молчала. — Нет, разумеется, не хватит, — спокойно поправила себя же Беллатрикс. — Но большего сегодня не будет. Ты ведь тоже не выкладываешь мне весь Каэр Морхен после первой же кружки. Название замка прозвучало у неё с такой лёгкостью, будто она имела полное право им распоряжаться. Гермиону кольнуло мгновенно. — Не смей. — Что именно? — Бросаться этим так, будто понимаешь. Беллатрикс посмотрела на неё внимательнее прежнего. — Ах вот где кость зарыта. — Я сказала: не смей. — Хорошо. Но голос оставался слишком спокойным, и Гермиона прекрасно поняла: Беллатрикс уже запомнила и вернётся к этому позже, когда сочтёт нужным. — Тебя тоже продали, — сказала Беллатрикс спустя короткую паузу. — Только иначе. — Нет. — Да. — Меня отдали. — И в чём, по-твоему, разница? Гермиона поднялась так резко, что ножки стула скрипнули по полу. — Для тебя ни в чём. Ты всё меряешь одним и тем же. Чем это можно использовать. Как это назвать так, чтобы звучало умнее. Сколько из этого ещё можно выжать. Беллатрикс не отступила и даже не шелохнулась, лишь чуть выше подняла подбородок. — А ты всерьёз думаешь, что слово способно изменить суть? — Иногда да. — Нет. — Беллатрикс сказала это мягко, почти ласково, и оттого хуже. — Слово меняет только то, с чем после легче жить. Они стояли друг напротив друга так близко, что это уже почти можно было счесть невежливостью. Гермиона чувствовала её запах острее, чем тогда, в стоках: здесь не было ни грязи, ни тины, ни крови — только вино, кожа, тёплый воск и что-то пряное, южное, слишком дорогое для этого кабака. И оттого становилось только хуже. Беллатрикс позволила взгляду опуститься к её губам. Всего на одно мгновение, но и этого оказалось достаточно. Гермиона отвела взгляд первой, и это разозлило её почти неприлично. — Сядь, — сказала Беллатрикс. — Прикажи ещё раз, и я уйду. Беллатрикс чуть склонила голову, будто услышала занятную остроту. — Нет, не уйдёшь. Ты сейчас слишком разгневана для такого изящного жеста. Чтобы уйти, нужно хладнокровие, а ты пока вся состоишь из упрямства и дурных намерений. — Ты говоришь так, будто тебе заранее известно, что я сделаю. — До сих пор подобная привычка меня почти не подводила. Гермиона постояла ещё секунду, а потом всё же вернулась на своё место, но не потому, что ей велели, а потому, что самой не хотелось обрывать разговор именно здесь. Беллатрикс, разумеется, заметила и это. — Вот и славно, — тихо сказала она. — Я начинаю думать, что с тобой всё же можно иметь дело без наручников. — Ещё одно такое слово, и я всё-таки ударю тебя. — Верю. — Беллатрикс села напротив. — Но ты пока ограничиваешься обещаниями. Это почти разочаровывает. Она налила ей ещё пива, хотя Гермиона, разумеется, не просила. — Что ты думаешь об Оствине? — спросила она. — И не унижай меня басней о великодушии. Беллатрикс взяла бокал и неторопливо провела большим пальцем по его краю. — Он начал рассыпаться раньше, чем следовало. А я терпеть не могу, когда трусы ломаются шумно. От них всегда слишком много вони и слишком мало пользы. — И ты решила отдать его нам? Позволила слухам про него расползтись? — Я решила посмотреть, как именно вы подберёте то, что я столь любезно оставила у вас под ногами. — Ты играешь людьми. — Конечно. — И мной тоже. Беллатрикс чуть подалась вперёд. — Безусловно. На этот раз слово прозвучало ниже, тише, и именно поэтому Гермионе стало труднее дышать ровно. — Зачем? — спросила она коротко. Беллатрикс не спешила с ответом. Она сняла кольцо с чёрным камнем, медленно покрутила его между пальцами, как будто и это было частью разговора, а потом положила на стол. — Потому что ты смотришь на меня так, как давно уже никто не смотрел, — сказала она. — Не как на чудо. Не как на опасность, которой следует восхищаться на расстоянии. Не как на выгодный союз или полезное знакомство. Ты смотришь так, будто пытаешься понять, где у меня трещина и можно ли вогнать туда нож. Должна признаться, это на редкость освежает. Гермиона не удержалась. — У тебя на всё какие-то больные причины. — У меня на всё точные причины. — И в этом вся твоя беда. Беллатрикс усмехнулась чуть шире. — Вполне возможно. Она снова надела кольцо. — Теперь твоя очередь, — сказала она. — Почему ты пришла одна и ничего не сказала Ло-Антиль? Гермиона промолчала. Беллатрикс улыбнулась едва заметно, почти ласково. — Вот видишь. Я, по крайней мере, свои мотивы озвучиваю. — Потому что не хотела слушать, как Маргарита станет читать мне нотации, — отрезала Гермиона. — Этого тебе хватит? — Для начала. — Беллатрикс чуть повела плечом. — Но это только верхний слой. Маргарита — удобная отговорка, не более. — Тебе хватит того, что я сказала. — Нет. Она произнесла это лениво, почти мягко, и именно эта мягкость была самым опасным в Беллатрикс. Гермиона уже успела понять: когда та говорит таким тоном, она не отступает — она просто ждёт, пока другая сторона сама устанет держать оборону и позволит взять себя ближе. — Ты пришла одна, потому что хотела увидеть меня без неё, — сказала Беллатрикс. — Послушать, как я говорю, когда рядом нет добродетельной свидетельницы, готовой немедленно назвать меня чудовищем и тем успокоить твою совесть. Тебе было нужно узнать, что остаётся от разговора, если между нами не стоит третья женщина, слишком склонная тебя оберегать. — Ты удивительно смела для той, кто сидит ко мне так близко. — А ты удивительно сдержанна для той, кто уже так давно мечтает вцепиться мне в горло. Они вновь замолчали. С улицы донёсся чей-то смех, потом хлопнула дверь где-то внизу, и снова всё стихло. Беллатрикс первой разрезала паузу. — Я тебя не трону. Не сегодня. Гермиона подняла бровь. — Какая поразительная щедрость. — Я говорила не об этом. Этого оказалось достаточно, чтобы внутри у Гермионы всё сжалось ещё туже. Она взяла кружку лишь затем, чтобы занять руки и не дать им сделать что-нибудь более прямолинейное. Беллатрикс смотрела спокойно, без усмешки, без дешёвого торжества, и именно это спокойствие било больнее всего. Если бы она насмехалась, было бы проще. Злость оставалась бы чистой, но рядом с этой невозмутимостью злость всё время путалась с чем-то куда более досадным. — Ненавижу тебя, — сказала Гермиона. — Нет, — мягко отозвалась Беллатрикс. — Ещё как. — Нет. Ты бы очень хотела, чтобы это было ненавистью, потому что она удобна и у неё ясные края. Но пока ты лишь бесишься и возвращаешься. Гермиона поставила кружку. — Я не возвращаюсь. — Уже второй раз за двое суток. Это было грязной, неприятной и потому особенно невыносимой правдой. — Ты всегда разговариваешь так, будто уже всё решила за двоих? — спросила Гермиона. — Нет. Только с теми, кто сам пришёл туда, куда не следовало, и всё ещё старается представить это борьбой. — И ты называешь это честностью? — Я называю это наблюдательностью. Беллатрикс поднялась в третий раз. Теперь уже без внезапности, медленно обходя стол так, чтобы Гермиона успела отметить каждый шаг. Остановилась у окна, но не отвернулась. — Я не прошу тебя работать на меня сегодня, — сказала она. — Не уговариваю. Не покупаю. Считай, что это был всего лишь ужин. И маленькое предупреждение. — Для простого ужина тут многовато яда. — Разумеется. — Беллатрикс слегка склонила голову. — Но мне было любопытно, выдержишь ли ты меня без воды, без крови, без чужого ужаса между нами. Просто в комнате и за столом, когда отступать уже некуда, кроме как в собственную голову. Гермиона поняла, что и это тоже было испытанием. — И? — спросила она. — Выдержала? Беллатрикс улыбнулась едва заметно, почти устало. — Лучше, чем многие. — Какая честь. — Да. Снова это сухое, невыносимо спокойное «да», будто она выносила вердикт, а не отвечала на реплику. Гермиона поднялась. — С меня довольно. Беллатрикс не стала её удерживать. — Хорошо. Гермиона шагнула к двери. — Ведьмачка. Она остановилась, не оборачиваясь сразу. — Что? — Когда вы возьмёте Оствина, не ломай его сразу. Боль не расколет его так быстро, как понимание, что его уже бросили. Гермиона всё же обернулась. — И почему ты мне это говоришь? Беллатрикс посмотрела на неё долго, пристально, и впервые за весь вечер в её лице мелькнуло что-то короткое, почти человеческое и оттого особенно злое. — Потому что это всегда работает. Этого оказалось достаточно. Гермиона открыла дверь и вышла в коридор и только там позволила себе вдохнуть глубже. Сердце билось ровно, дыхание тоже. Внешне она выглядела всё такой же спокойной и собранной, как обычно. И именно это бесило сильнее всего: внутри уже задело, но тело держало строй, будто она вовсе не сидела напротив чародейки, от которой хотелось либо отступить, либо ударить, либо вернуться обратно и выяснить, что именно произойдёт, если этого не сделать. Внизу всё так же пахло жареной рыбой, вином и большими деньгами. Мальчишка в ливрее, увидев её, быстро метнулся в сторону. Гермиона даже не взглянула на него. На улице уже стемнело, а свечи в окнах богачей отражались красиво и фальшиво, будто там действительно жили те, кто никогда не пачкал сапоги новиградской грязью. Она спустилась по ступеням, встала на краю мостовой и только сейчас поняла, что пальцы до сих пор помнят тепло чужого запястья. Это бесило сильнее всего. Она пошла быстрее, чтобы не дать себе лишних секунд на мысли: через рынок, мимо телег, мимо последних покупателей. Люди сегодня охотнее расступались — видимо, ведьмачке в такой броне, с мечом и таким лицом, как у неё сейчас, даже безумец не рискнул бы попасть под руку. В голове было сразу слишком много всего: Оствин, Таннед, её равнодушное «за меня выбрали», взгляд вниз — на губы, на застёжку у горла, на то, как спокойно она произнесла своё «не сегодня». Гермиона зло выдохнула сквозь зубы. Интересно, Геральт влип точно так же? Сначала злился, потом спорил, потом ловил себя на мысли, от которой хотелось врезать либо остаться ещё ненадолго. Если так, Ламберт был прав во всём — старый волк влип по уши и, возможно, даже не сразу это заметил. Она свернула в тёмный проулок между домами и остановилась. Потрогала записку под курткой, которую так и не выкинула, а потом медленно убрала руку. Маргарите она об этом не расскажет. По крайней мере, не сейчас. Скажет про Оствина, про место, про время и про то, что его нужно брать на Кожевенной и этого хватит. Всё остальное принадлежит ей. Пока. А дальше… дальше видно будет.
