Сказ о ведьмачьей доле

Гермиона заявилась в «Рыбачью птицу» глухой ночью. Честные обыватели давно заперли двери на все засовы, зато Новиград принялся за привычное ночное блядство. У дверей два портовых грузчика делили пол-орена. Делили на кулаках: один ухватил напарника за засаленный ворот, второй норовил съездить ему по зубам. Приметив ведьмачку, оба присохли. Вылупились на черную клепаную куртку, на рукоять стального меча за плечом, на белое худое лицо. Решили, видать, что долг обождет. Спор разом приутих, а Гермиона протопала мимо, даже взгляда не кинув. Внутри разило кислым элем, пригорелым луком, сырой обувкой и жареной рыбой. После «Золотого осетра» кабак казался помойкой: чад от сальных свечей ел глаза, дубовые столы почернели от вековой грязи, глотки орали дурниной, а под сапогами хрустели настоящие, неметеные кости. Там, наверху, у Беллатрикс, рыбу повара мучили так, словно она должна была сдохнуть покрасивше, для чинной публики. Здесь треску тупо швыряли на сковороду, сыпали горсть крупной соли и бухали на оловянное блюдо, пока шкворчит. Гермионе здешняя еда была милее. Или она просто вбила себе в голову, что милее. У стойки Милька пересчитывал гроши. Ну как пересчитывал — вид делал. Голову он задрал еще до того, как ведьмачка дошагала до середины корчмы. Повел носом, и волосатые ноздри дрогнули. Прищурился и опустил медяк на доски с такой расстановкой, словно судья приговор вынес. — Агась, — выдавил он сквозь зубы. Гермиона оперлась о стойку, и пальцы в перчатках привычно нащупали засаленное дерево. — Чего «агась»? — А то самое, ведьмачка. Портом от тебя не несет. Кожевенным рядом — тожеть. Канавой — спаси боги мою бабку — нисколечко. Зато тянет дорогим фриульским, воском, заморской рыбиной и бабьей помадой. У честного шинкаря от этаких духов мошна сама плачет. Где околачивалась? — По делу. — Знамо дело, по делу. Ты завсегда ходишь. Токмо позавчера с тебя дерьмо болотное ручьями текло, а нонеча благоухаешь, ровно с княжеского пира сбежала. — Милька. — Ась? — Пива налей. Низушек поглядел на нее еще чуток, почесал пузо. Взял глиняную кружку, черпанул из бочки, но в руки не дал. — Маргарита тут. Ждет. Гермиона сама выдрала у него посудину. Кислая пена мазнула по пальцам — холодная, липкая зараза. — Где? — А где ей быть-то? — проворчал Милька, кивнув косматой головой вглубь зала. — В углу вон пристроилась. Сидит, кислятину цедит, зенки на дверь пялит. Трижды выспрашивала, не приперлась ли ты. Два раза рожу кирпичом делала, мол, плевать ей. На третий уж я сам дураком прикинулся, будто поверил. Ведьмачка глотнула. Эль отдавал тухлой закваской, но после того пойла, что наливала Беллатрикс, эта кислятина бодрила. — Ежели спросит, где меня носило… — Не видел, не слышал, не нюхал, — отрезал мелкий. — Я щас весь вечер кружки драил да про житуху нашу думал. Житуха — дерьмо, скажу тебе. Кружки-то отмыть можно, а её хрен. — Умный ты, Милька. Когда помалкиваешь. — Дак да. Жаль, редко выходит. Гермиона развернулась спиной к стойке. Маргарита устроилась в самом углу, прикрыв тыл стеной. Нацепила темно-зеленый шелк с глухими рукавами, но вырез был такой, что местные забулдыги невольно втягивали пуза и старались не пердеть громко. Волосы чародейка заколола кверху, но парочка тяжелых локонов упала на бледную шею. Перед ней стоял тонкий кубок, тарелка с едой осталась нетронутой, только краюха хлеба была разломана надвое. Долго торчит, ясно дело. Ведьмачка направилась к ней сквозь чад. Казалось, с каждым шагом от куртки сильнее несет Беллатрикс. Хотя ведьмачий нос врал — запах почти выветрился, просто дурацкая память цеплялась за то, о чем стоило забыть: выделанная кожа, южная вербена, дорогой воск, тяжелое вино и черный кабошон кольца. А еще теплое, бьющееся запястье под пальцами. Гермиона опустилась на лавку напротив, стукнула кружкой по столу. Маргарита мазнула по ней взглядом: лицо, клепаный колет, снова лицо. Не дергалась. Холеные пальцы лениво грели ножку кубка. Слишком уж правильно лениво. — Припозднилась, — процедила чародейка. — Новиград большой. Пока обойдешь. — И ты, надо полагать, решила обойти исключительно те заведения, где за ужин просят годовой оброк кмета. Ведьмачка опять припала к кружке. Пауза затянулась, стала липкой, и Маргарита шевельнула уголком губ, но глаза оставались холодными, как лед на Понтаре. — От твоего воротника несет вином, дорогая. — Мы в кабаке, Рита. — В кабаках не наливают туссентский урожай сорок пятого года. Гермиона глянула через плечо, и Милька у стойки с таким остервенением принялся драть бочку тряпкой, словно та только что созналась в убийстве короля. — Оствин, — сухо перевела тему ведьмачка. — Ночью, после храмовой службы, припрется на Кожевенную. Какая-то притонообразная дыра без вывески, аккурат за дворами кожемяк. Лотар божится, что так. Малия тоже пару слов звякнула. Маргарита качнула кубок, и темный рубин крутанулся по стеклу. — Какая поразительная деловитость. Сразу к сути. — А зачем мы тут торчим? — Мы торчим тут в ожидании ответа. Внятного ответа на вопрос, какого черта тебя носило полдня. — Я уже ответила. Была по делу. — Гермиона. В голосе чародейки прорезалась вкрадчивая мягкость. Хреновый знак. Когда Ло-Антиль заговаривала так ласково, это означало, что сейчас она воткнет тебе под ребра словесный кинжал. — Рита, не начинай. — От тебя смердит этой сукой, Гермиона. Ведьмачка не шелохнулась, пальцы на глиняной ручке не дрогнули, а сухожилия не натянулись. Мутация держала контроль. — В Новиграде баб хватает. — И у каждой второй на пальце обсидиан, шлейф нильфгаардских масел и дурная привычка метить ведьмачек? Не держи меня за дуру. — Ты что, в досмотрщики нанялась? Нюх прорезался? — У меня нет твоих мутаций. Зато есть глаза, память и опыт управления школой, где каждая вторая девка мнила себя умнее ректорши. Ложь, милая моя, у вас у всех смердит одинаково. Даже когда вы сами себе верите. Гермиона с тупым стуком опустила кружку. — Надо брать Оствина. Решай. — Возьмем, — Маргарита пригубила свое пойло. — А по пути ты выложишь всё, что стряслось. — Рассказывать нечего. — Значит, будем идти и молчать. Выйдет редкостная пакость. Не выношу молчания с ведьмачкой, которая врет даже паузами. — Я не врала тебе. — Ты недоговаривала. — Это не одно и то же. Чародейка усмехнулась коротко и ехидно, обнажив мелкие зубы. — Разумеется. В Аретузе это проходят в первый же месяц. Лекция называется: «Как выдать чистую правду и испортить человеку жизнь». Из тебя вышла бы отличная студентка. Ведьмачка уставилась в зал. У дверей матросы истошно лаялись из-за грошового счета, один орал, что кислую капусту в глаза не видел и платить за нее не намерен. Служанка Лиза пробежала мимо с подносом, едва не сшибив пьяного школяра. Милька гаркнул на бродячего лютниста, мол, кончай мучить струны, они тебе не девка в сеновале. Кабацкий гвалт. Привычный и надежный. В таком дерьме легко прятать любые паршивые мысли. — Оствин шустрый, уйдет, — буркнула Гермиона. — Захочет макового молока, завернет сперва к Малии. Если нет, сразу на Кожевенную рванет. Внутри Храма его караулить нельзя, там стражи полно. Маргарита посмотрела на нее хмуро и опустила кубок. — Ладно. — Что «ладно»? — Хрен с тобой, пока ладно. Только учти, Гермиона, на одном «ладно» далеко не уедешь. Слишком короткое слово. — Я не просить пришла. — Ты много чего не просила, а расхлебывать обеим. Ведьмачка допила кислятину до дна, шумно выдохнула и встала. Милька возник из темноты мгновенно, словно черт из табакерки. Всунул в руку серую краюху и шмат вареной солонины. — Жри давай. — Отвяжись, Милька. — Не отвяжусь, пущай у тебя брюхо сперва варить начнет. Ты ж ровно сука охотничья — пока носом в корыто не ткнешь, будешь голой задницей кусты ловить, покуда в самую жирную канаву не сковырнешься. Маргарита перехватила кусок, и сама впихнула его в пальцы ведьмачке. — Ешь. Тут этот коротышка прав. — Сговорились, что ли, оба? — Не-а, — ухмыльнулся низушек. — Просто зенки у обоих на месте. У милсдарыни вон зеленые, а у меня умные. — Наглые они у тебя. — Наглость, девка, это ум, который жрать хочет и умеет. Чародейка тихонько фыркнула, а Гермиона вгрызлась в жесткое мясо, чтобы заткнуть рот. На Кожевенную улицу двинули через черный ход. Милька зыркал им в спины, а у самого порога гаркнул: — Эй! Вы обе! Женщины притормозили. — Ежели которая притащит чью-нито отрубленную клешню в торбе, сразу валите на задний двор. В кабак с тухлятиной не соваться, у меня нонеча публика чистая. — Чистая? — съязвила Маргарита. — У тебя вон два школяра мордами в мисках с ухой дрыхнут. — Во-во! И я про то же! — осклабился низушек. — Чистые люди. Лежат тихо, не орут и за уху уплачено. Тяжелая дверь хлопнула, отрезав кабацкий гул. Переулки вели под уклон, к Гнилым низинам. Вода в сточных канавах стояла густая, жирная, булыжники были склизкими, хотя дождя Новиград не видел с прошлого полнолуния. Здешние кварталы сбрасывали столичный лоск живо. Сперва кончились крашеные вывески купцов, следом мощеная мостовая, а там и свечи в окнах уже были затушены. Возле кожевников разило нестерпимо: застарелой мочой, дубильным дегтем, тухлой мездрой и прелой шерстью. Вонь въелась в штукатурку, в тряпье редких бродяг, да и в волосы. Этакую заразу ни духи, ни храмовый ладан не брали. Маргарита вышагивала прямо, словно на королевском приеме. Подтянула подол дорогого плаща, чтобы не макать в жижу, но шла с таким видом, будто собственные туфли ее глубоко оскорбили. — Очаровательные трущобы, — процедила она сквозь зубы. — Заставлю девок в Аретузе накатать трактат о пользе мытья полов. Пущай ценить научатся чистые кельи. — Нету у тебя щас Аретузы, Рита. — Не сыпь соль на рану, ведьмачка. Мне и так тошно. — Терпишь с достоинством. — Наследственность, милая. Ло-Антили даже в навозную кучу валятся так, словно садятся на трон. Гермиона коротко хмыкнула. Слева, за полугнилым плетнем, что-то звучно шлепнуло в канаву. Крыса. Для приблудного пса шаг слишком легкий и семенящий. Точно, крыса, с добрую кошку размером. Еще одна тварь скреблась в пустой бочке из-под селедки, но затихла, почуяв ведьмачьи сапоги. — Там кто-то есть, — шепнула Маргарита, косясь на подворотню. — Где именно? — В щели меж бочонками. Уж больно усердно мордой в кирпичи уткнулся. — Алкаш какой-нибудь. — С чего взяла? Гермиона потянула ноздрями воздух: дешевое сусло, застарелый пот, запекшаяся кровь на разбитой губе, вонища сыромятного фартука и луковая шелуха. Страхом от него не веяло, зато любопытством вполне. — Срезчик кошельков, — буркнула она. — Прикидывает, оберем мы его или нет. — Ну и? — Передумал уже. Жить охота. Из темноты проема донеслось невнятное ругательство, тень отшатнулась вглубь подвала, а чародейка слегка повернула голову: — Тебе бы лекции читать по выживанию в притонах. — Не пройду по конкурсу. Я матерюсь много. — В Совете это посчитали бы изюминкой. Тиссая, конечно, встала бы на дыбы, но та способна была устроить скандал из-за криво отутюженного платка. Ведьмачка промолчала, перепрыгивая через кучу мусора. Переулок вильнул вправо, и под сапогами захлюпала белесая жирная дрянь — стоки с красилен. Маргарита покачнулась на склизком булыжнике, инстинктивно уперлась ладонью в стену и тут же отдернула руку, брезгливо сморщив нос. Ладонь измазалась. — Великолепно, — процедила она ледяным тоном. — Что, стена не понравилась? — Пытаюсь не воображать, какая именно гадость тут размазана. — Дак не думай. Голове легче. — Ты сегодня прямо-таки фонтанируешь житейской мудростью. — Могу и заткнуться, если бесит. Чародейка принялась оттирать ладонь кружевным платком. Глянула на испоганенный батист и выдохнула с такой скорбью, словно хоронила всю династию королей Темерии. — Не надо. Начнешь молчать и я опять стану перебирать в уме твои прогулки. Гермиона перешагнула глубокую черную колдобину. — Забудь. — Я хорошо помню. Просто пока держу лицо. — Вот и держи дальше. — Ты явилась из богатого притона. От тебя разило Беллатрикс. Свой серебряный клинок ты скинула в комнате перед уходом. Милька косился на тебя как на воровку, которую заставили врать под присягой. Сама расколешься или продолжим этот фарс с допросом нерадивой школярки? Ведьмачка замерла как вкопанная. В конце тупика над безымянной дверью едва тлел засиженный мухами фонарь. Из щелей тянуло прокисшим суслом, старым потом, костяной пылью от игральных забав и застарелым, въевшимся в бревна страхом. Притон. — Оствин внутри, — отрубила Гермиона. Маргарита встала вровень, и мутный свет фонаря заострил ее черты: зеленые глаза блеснули злобой, кожа казалась совсем белой, а на пальцах темнело не отмытое пятно грязи. — Потрясающая способность соскакивать с темы. Топорно, но упрямо. — С кем поведешься. Насмотрелась на ваших. — Было бы оскорблением, кабы прозвучало поизысканнее. — Двинули. Внутрь ломиться не стали. Гермиона прижалась лопатками к склизким доскам стены, ушла в тень и обратилась к чутью. Изнутри разило сивухой, мокрой мездрой, застарелой блевотиной и гарью от дешевой жаренки. Под гнилыми половицами цвела плесень, а воздух был пропитан салом от карт, которые лапали сотни немытых клешней. Народу — десятка два. Троица караулит у входа, пятеро орут у дальнего верстака, а один дрыхнет, пустив слюни на локти. За тесовой перегородкой кто-то с журчанием мочился в бадью, судя по звуку половину лил мимо. У теплящегося очага чахоточно кашляла баба, придерживая рукой тесак под подолом. А вот за третьим столом… Хвойный дух можжевельника, болотная сырость, маковый настой и липкий, холодный ужас. — На месте, — шепнула ведьмачка. — Чудно. — Ты идешь первой. Маргарита вздернула идеальную бровь. — Это еще с какого перепугу? — Ты дама видная и чистая. Ровно чья-то глупая и жутко дорогая прихоть. Все на тебя уставятся. Я проскользну следом и срисую, кто отреагирует не так, как обычный похотливый кобель. — Не знала, что моя ценность измеряется исключительно фасадом. — Ты сама этот фасад малюешь. — Дорогая моя, я выбираю фасон шелка. А личико мне выдали уже очень давно. — Заходи давай, не томи. Маргарита толкнула перекошенную створку. Внутри притон выглядел еще пакостнее, чем чуялся снаружи: потолок давил на плечи, балки почернели от копоти, а вместо пола нетесаный горбыль. По стенам развешаны сгнившие хомуты, пуки сухой коры да треснувшая доска, где шинкарь резал засаленные зарубки-долги. За стойкой торчал мужик с харей, напоминающей старый поршень, и цедил бурую муть из колотого кувшина. По лавкам жались дубильщики, возчики, пара матросов, краснолюд с гноящейся тряпкой на ухе, троица шулеров и Оствин. Ведьмачка вычислила его в миг: лысая башка запрятана под капюшон, морда вострая, плечи к ушам прижаты, длинные пальцы ходуном ходят. Плащ серый, подол в извести, а от сукна так прет розмарином с можжевельником, словно он в чан с мылом свалился. Под ногтями чернела кладбищенская грязь, а кисти тряслись мелкой дрожью. Он норовил скрыть срам и тискал засаленную колоду, стучал пальцем по дубу, но мутацию не проведешь, дрожь выдавала все под чистую. Перед ним сиротливо теснилась медь, пара серебряных оренов и золотой флорен. Южанина Оствин прижимал локтем к пузу, пряча в складках рукава. Появление Маргариты сработало как заклятье немоты: какой-то портовый хмырь заливисто свистнул, возчик подавился сивухой и зашелся кашлем, кабатчик насупился, судорожно соображая, принесет эта пава монеты или за ней следом ворвется стража с алебардами. Краснолюд с мокрым ухом смачно харкнул под лавку: — Гляди-ка, хлопцы, какая пава к нам в говно пожаловала. Клянусь бородой и топором, у нее этот шелк на жопе стоит дороже, чем весь наш притон вместе с потрохами! — Мимо цели, госпожа! — гаркнул забулдыга у печи. — Здесь тебе не предбанники «Серебряной цапли», нимф не держим! — Прискорбно, — ровным, ледяным тоном отозвалась чародейка. — В банях хотя бы посуду мылом трут, а не помоями. Сброд дружно грохнул, и хохот вышел утробный, мужицкий, но без драки. До поры. Следом в дверях нарисовалась Гермиона, и ржач мгновенно иссяк, словно корова языком слизнула. Заметили-таки кошачьи глаза, заклепки на черной коже и серебряную голову волка на груди. Шулеры у стола Оствина подобрались, а сам Оствин и носа не поднял — вперился в свои карты так, будто там было написано имя его спасителя. Маргарита подплыла к стойке, шурша юбками по грязи. — Вина. Ценитель бурой жижи уставился на нее, точно перед ним соткался призрак короля Фольтеста. — Чего-о? Вина? В моей ресторации? — Ну тогда налей того кисляка, который ты впариваешь местным девкам, дабы казаться благородным рыцарем. — Эль у нас. Выдержанный. — У вас в кувшине чья-то беда. Наливай давай. Шинкарь зыркнул на ведьмачий колет, перевел взгляд на ледяное лицо чародейки и решил не нарываться. Бухнул на доски оловянную посудину, и Маргарита брезгливо принюхалась, даже губ не омочив. — Истинно так. Беда. Гермиона пристроилась у косяка, взяв под прицел вход, Оствина, черный ход и бадью за ширмой. Сброд попялился на нее малость, да и отвернулся. Ведьмак в шинке — гость хреновый, но ежели он не машет железом и не трясет контрактами, то быстро превращается в деталь интерьера. Вроде заряженного самострела на стене — страшно, но пока висит, пущай висит. Оствин проиграл кон, и пальцы крутанули пустую карту. Здоровенный кожевник с налитыми кровью бельмами потянул загребущую клешню к кону. — Мимо, братец, — осклабился кожевник. — Огонь-то, знамо дело, щедрых любит, а ты нонеча гол как сокол. — Завали хлебало, Хенк, — сипло выдавил Оствин. Голос у него сорвался и стал сухим, бумажным. Он судорожно сглотнул, покосился на блеснувший флорен и глубже закопал его в обшлаг. Маргарита посасывала кабацкую сивуху мелкими глотками, и ни один мускул на лице не дрогнул — ведьмачка про себя признала, что это подвиг, достойный баллады. Чародейка изящно развернулась, оперлась задом о притолоку стойки, и дураку стало ясно: позирует. Желтый язычок свечки выхватил идеальный подбородок, вырез платья, да белизну кистей. Оствин не сдержался, поднял-таки глаза. И тут же уперся взглядом в Гермиону. Все, приплыл. Его дернуло так, словно под лавкой разорвался алхимический купорос. Карты веером посыпались на грязный горбыль. — Ты чего припух? — зыркнул Хенк. — Куда навострил? — Мне… это… выйти надо. Воздуху глотнуть. — Какого, к чертям, воздуху, кости еще не брошены! — Сказал воздух, значит воздух! Оствин судорожно сгреб медяки. Флорен попытался зажать в кулаке, да куда там — пальцы не слушались, ходили ходуном. Золото со звонким «дзынь» ударилось о край и крутанулось по полу. Ведьмачий слух поймал этот чистый звон сквозь весь кабацкий ор. Клирик накрыл монету вспотевшей ладонью, утер лоб, вскочил. Маргарита даже бровью не повела и продолжала изучать муть в кружке. Оствин боком двинул к заднему выходу. Не к парадному. Отлично, значит, ходы знает. Гермиона не дергалась. Дождалась, пока хлопнет дверца, отсчитала про себя три удара пульса. Краснолюд с гнилым ухом сверлил ее недобрым взглядом, но за топор не хватался. И правильно делал, дольше проживет. — Рита, — едва шевельнув губами, бросила ведьмачка. — Вижу. Женщины проскользнули в темный коридорчик вслед за беглецом. Там несло мочой, сырой золой и затхлыми шкурами, которые какой-то дурак бросил гнить на крюках. Задворки шинка оказались узкой кишкой: слева глухая кладка красильни, справа гора прелых шкур под дырявой рогожей. Под сапогами месиво из навоза, извести, гнилой соломы и еще какой-то неопознанной хрени, в которую лучше не вглядываться. Оствин привалился к кирпичам, согнувшись в три погибели, и ловил воздух ртом. С виду сейчас вывернет, да только живот пустой, кроме страха там ничего не росло. Услыхав чавканье грязи за спиной, он рванул с места. Куда там. Гермиона пересекла в бросок быстрее, чем клирик успел переставить ногу. Хапнула его за шиворот и припечатала лопаткой к стене — аккуратно так, без фанатизма. Ломать кости пока резона не было, так что из легких Оствина вылетел только сухой, кашляющий хрип. — Угомонись, святой отец. Беглец разинул рот, но Маргарита уже вскинула ладонь. Пальцы чародейки коротко крутанули воздух, и тот в миг сделался вязким, тяжелым: кабацкий ор, брань, звон посуды — все глухо отрезало, будто толстым ковром укрыли. На входе в тупик на мгновение мазнула маревом тонкая магическая пелена. Такой же заслон встал у дальнего забора. — Готово, — обронила Маргарита, брезгливо разглядывая подол. — Можешь орать, почтенный. Только уши вянуть будут исключительно у нас. Оствин так и так переводил бешеные зенки с одной на другую. Харя у него сделалась землистой, а с губ капала слюна. Пахло от бедняги знатно: можжевеловой водкой, маковым варевом, подвальной плесенью и кислым перегаром. Но ведьмачий нос чуял главное — сквозь всю эту парфюмерию пробивался тяжелый металлический душок стоячей воды. Той самой, что в ходах под Храмом. — Милсдарыня Ло-Антиль… — прохрипел он, давясь воздухом. — Вы чего… Произошла ошибка… — Само собой, — ядовито улыбнулась чародейка. — В Новиграде любая пакость вечно оборачивается ошибкой. И почему-то всегда разит нильфгаардским золотом. — Я… я прислужник Вечного Огня! — Радуйся. Тебе не привыкать гореть. Гермиона крепко держала его в кулаке у горла, а вторую руку небрежно опустила на гарду стального меча. Металл звякнул. — Слушай сюда, служитель. Болтать некогда. Тебя слили. Оствин дико захлопал ресницами. — Ась? То есть… как? — Беллатрикс умыла руки, ты ей больше без надобности. Иерархи Храма от тебя открестятся в три счета. В ратуше уже лежат конторские книги по подвалам. Малия выложила все про твои закупки. Вдова убитого грузчика до копейки помнит твои откупные. Лотар вспомнил, куда девались жалобы. Данвин расписал, откуда взялись флорены. Ежели б крысы в твоем погребе умели тявкать, они б тебя первыми сдали. — Я ничего не… Гермиона приложила его затылком о кирпичную кладку коротко и без замаха, чисто для ума. Оствин лязгнул зубами, ноги у него подкосились, но ведьмачка не дала ему сползти в жижу. — Не ври мне. Маргарита подошла вплотную. На дерьмо под туфлями она уже не обращала внимания — подол все одно извалялся, терять нечего. — Брат Оствин, — пропела она ледяным шепотом. — Руки трясутся. Хлещешь маковую настойку, клянчишь у травников зелья без сновидений, глушишь вонь розмарином, швыряешься нильфгаардской чеканкой и по ночам месишь грязь под святыми алтарями. Из тебя актер — как из козьего хвоста сито. Девки на первом курсе врали искуснее, хоть и путали заклинание левитации с поносом. — Да я… я ж ничего… Только… — Чего «только»? Говори. Клирик зажмурился, и веки мелко задрожали. — Я дверь запирал… Только дверь, клянусь! Ключ у меня был. Сперва-то окромя ключа и не было ничего! — От какого хода ключ? — встряхнула его Гермиона. — От старого этого… пролома подвального. — Под храмовым погребом? Клирик мелко закивал, и нижняя челюсть у него ходила ходуном, выбивая дробь. — До нее еще нашли… До этой ведьмы… Давно то было. Плиты просели, под половицами гниль, пустота. Я ж орал — чинить надо! Прошение казначею писал! А потом приперлись люди… — Что за люди? Говори внятно. — Дак сперва наши, храмовые. Брат Виллем глянул, мол, лаз старый, еще до ратуши копанный, пущай бурмистр за ремонт платит. Ратуша в крик — нет, пущай Храм раскошеливается. Храм обратно — пущай город. Все друг другу на головы гадили, простите великодушно, милсдарыня… — Он зыркнул на Маргариту и судорожно сглотнул. — А тама пришел один. Не в белом балахоне. В сером кафтане. С печатью. Сказал, лаз не трогать. Мол, сгодится еще. Хранить там кое-что надобно. — Что хранить? Оствин сжался, зажмурился до боли. — Товары! Сперва товары возили! Бочки какие-то, тюки. Без мыта, без таможни, без стражи городской. Откуда ж мне было знать… — Врешь, сукин сын, — процедила ведьмачка. Тот задергался в ее кулаке, ровно вьюн на крючке: — Не знал я! Всего не знал! Про покойников про этих — точно не знал! Деньгу мне сунули в карман, велели дело замять, прошение выкинуть, ключ при себе держать и чужих близко не подпускать. Я ж думал… Ну бочки и бочки. Вино там заморское, соль, табак. В Новиграде на контрабанде всякий второй сидит, от нищего до бургомистра! Я что, святее прочих? Думал, обойдется… А опосля явилась Беллатрикс. Клирик вылупил глаза. — Не сразу, нет! Сперва… сперва этот в сером притащил нильфгаардца. А уж опосля её. Она в подвал спустилась, глянула на жижу, носом повела и говорит: «Вода хорошая». Хорошая, слышите?! Там разило так, что крысы дохли на лету, а ей хорошая! Маргарита молчала, и только тонкие пальцы судорожно скрючились, будто она в мыслях душила невидимую гадину. — Как звать того, в сером? — набычилась Гермиона. Оствин облизал пересохшие губы. Язык у него был белый, обложенный налетом. — Не ведаю… Ей-богу, не знаю! Ведьмачка крутанула сукно на его вороте, и ткань жалобно треснула. — Имя, сука. — Не звался он! Печать казал… Вроде реданский орел, а может, фальшак какой, я в их гербах ни хрена не смыслю! Писарь при нем терся, сухой такой, прыщавый. Они с братом Виллемом терлись, не со мной! Мне токмо ключ приказано было… — И где нынче этот твой брат Виллем? — подала голос чародейка. Оствин уставился на нее с таким видом, словно у него спросили, где он закопал родную матушку. — Сдох он. — Как своевременно. — Да правда же! Кровь из рта хлынула фонтаном! Два месяца уж как на кладбище гниет. Лекаря лопотали мол, грудная жаба, легкие сгнили. А я ж его за день до кончины зрел. Он ногтями себе глотку рвал! Вот так вот! — Клирик вскинул трясущуюся ладонь, показывая, как человек пытается содрать кожу под подбородком. — Орал, мол, в нем вода живая ходит, бурлит. Я думал с перепою бредит бедолага… Гермиона скосила желтый зрачок на Маргариту. Та кивнула. Знакомо. Магический контур, проклятая метка. Та же дрянь, только ранний результат. — Ты людей туда заманивал, — прижала его к стене ведьмачка. Оствин тонко заскулил, пуская пузыри через нос: — Не сразу я… Не по своей воле… — Мне насрать, когда и по чьей. — Сперва-то грузчик портовый попался… Увидел, чего не след. Полез куда не просят, дурак. Стал орать, мол, стражу покличет, жене расскажет, ратушу на уши поднимет… Ну я и звякнул чародейке. Она велела притащить его за полночь, мол, «успокоить» надобно человека. Я ж думал чары наведет, память сотрет! Вы ж, колдуны, это махом делаете, а? Пошепчет и забудет детина все, домой пойдет к бабе своей… Маргарита шумно выдохнула сквозь зубы. — Какое трогательное простодушие. Вечно вы из нас святош делаете, когда вам выгодно. — Да я ж думал! Огнем Вечным клянусь, думал отпустит она его! — Отпустила, — осклабился Гермиона. — Прямиком на дно, раков кормить. Оствин икнул, согнулся пополам, и на миг ведьмачке показалось, что из него наконец выскочит кабацкий обед, но клирик лишь сглотнул горькую желчь, а по подбородку потекла нитка слюны. — А тама девка… — затараторил он, торопясь выложить все, пока зубы не выбили. — Она с ним была, с этим грузчиком. Слышала, как он лаялся. Ее уж другие приволокли, не я, истинный бог, не я! — Кто такие? — Головорезы того, в сером кафтане. Двое их было. У одного харя косая, ухо надвое разрублено. У второго тесак нильфгаардский на поясе. Имен не называли, твари… — Много же ты не знал, святоша. — Да я уйти хотел! Сбежать думал! Гермиона нагнулась к его серой физиономии, обдав запахом чеснока и железа: — И чего ж не сбежал? — Она сказала ходу нет, — голос Оствина скатился в сиплый шепот. — Мол, Храм меня иерархам первым на плаху швырнет. Виллем в могиле, серый концы в воду спрячет, нильфгаардец скажет, что в глаза меня не видел. А сама… улыбается, стерва. Стоит и лыбится, мол, ты, братец, свой выбор уже сделал, обратной дороги нету. Я ж пить начал, чтоб хоть ночью не выть. А тама и сон пропал. А опосля… голос начался. В башке. Маргарита подобрала подол, ловя его безумный взгляд. — Чей голос-то? Оствин дернулся, дико мотая башкой и брызгая слюной на грязные кирпичи. — Вода… Пацаненок. Неведомо мне. Шепчет, сукин сын, прямо из кувшина, из бадьи, из чаши для омовения. Я ж воду-то на пол лил, всю до капли выплескивал. Брат Яромир узрел нонеча, лаялся, мол, сан позоришь, дурень. Сопляк проклятый. Хрен ли он петрит? Ходит вон, орет дурниной, мутантов по углам высматривает, а под сапогами-то у нас… Он осекся, намертво захлопнув рот. Гермиона услышала этот звук до того, как клирик успел схватиться за грудь. Внутри его ребер что-то утробно, глухо булькнуло: мокро и тяжело, словно стоялая болотная жижа пошла под напором по узкой забитой трубе. Маргарита тоже заметила перемену, и с лица холеной чародейки лоск слетел в один миг, обнажив злой, сосредоточенный испуг. — Гермиона! — Вижу. Оствин вцепился себе в кадык обеими руками, ломая черные ногти. Глаза вылезли из орбит, наливаясь дурной багровой кровью. Из приоткрытых губ толчками повалила первая струя: мутная, темная дрянь вперемешку с озерной тиной и гнилыми ошметками водорослей. Грязь потекла по подбородку, заливая ворот серой рясы, звучно закапала на мыски грязных сапог. — Имя! — рявкнула ведьмачка, жестко встряхнув его за плечи. — Кто первый Храм с этой чародейкой связал? Клирик попытался вытолкнуть хоть слово, но вместо речи выдал натужный, клокочущий кашель. Жижа хлынула гуще. Он захрипел, забился в ведьмачьих руках, судорожно впиваясь ногтями в жесткое сукно ее рукава. Маргарита среагировала махом: одной ладонью намертво перехватила его за челюсть, а пальцами второй крутанула перед его носом кистью. Воздух над открытым ртом клирика коротко вспыхнул мутной грязной синевой и тут же погас, оставив привкус озона. — Держи! — Держу! — Башку ему задери! Выше! Гермиона сильнее вжала Оствина лопатками в кирпичную кладку, рванув его подбородок к небу. Вода повалила сплошным потоком изо рта и ноздрей. В тупике невыносимо завоняло сточным каналом, ржавым железом и тухлым погребом. Оствин захлебывался собственной гнилью, но в его безумных глазах страха уже не было. Там прорезалась дурная усталость и глухая, рабская благодарность — понял, падаль, что мучениям конец. Чародейка грязно выругалась — совсем не по-ректорски, хлёстко, по-солдафонски — и провела ногтями по его кадыку, надавила под левой ключицей, вливая силу. Под кожей клирика на мгновение проступила тонкая, как волос, скользкая синяя жилка и тут же скользнула вниз, к сердцу. — Заклятие внутри, — процедила Маргарита сквозь сжатые зубы. — Вшитое. На имя сработало. — Снимешь? — Кабы у меня был час времени, чистый покой и не воняло бы так этими тухлыми шкурами! Оствин судорожно дернулся, и Гермиона ладонью почувствовала, как у него под кожей ходит ходуном гортань. Он пытался вытолкнуть хоть слово, но гнилая жижа мешала и пузырилась на губах. Маргарита наклонилась к самой его морде. — Говори. Не имя. Место назови! Клирик зашелся в кашле, а из горла вылетел плотный склизкий комок болотной грязи, шмякнулся о землю прямо у сапога ведьмачки. — Ск… склад… — Какой склад, выкладывай?! — Соль… соль… Чародейка замерла на полувздохе. — Склад соли? Который у реки? Оствин то ли кивнул, то ли его просто ломануло в очередной судороге. Глаза заволакивало мутной пленкой. — Маль… мальчик… — Храмовник судорожно глотнул воздух, но вдоха не вышло — внутри лишь хлюпало да клокотало. — Не… не первый… Гермиона перехватила его повыше, хоть пальцы уже держали покойника. — Кто до него был? Кто первый?! Оствин распахнул рот в беззвучном крике, и оттуда хлынула густая, почти черная жижа. На синюшных губах налипла зеленая слизь. Он еще пялился на ведьмачку, но взгляд уже уплыл в никуда. Пальцы отпустили ее рукав, руки безжизненными плетьми упали вдоль тела. Последний звук вышел мокрым, коротким хрипом мертвеца. Ведьмачка подержала обмякшую тушу еще пару ударов сердца, а после разжала кулак. Тело мешком сползло по кирпичам прямо в известь и навоз, между мокрых шкур. Голова свалилась набок, а рот остался приоткрыт. Оттуда все еще текла струйка болотной воды — лениво так, без напора. На подоле серой рясы расплывалось огромное темное пятно. Маргарита так и стояла над ним, замерев с поднятой ладонью. Потом медленно опустила руку, и ее пальцы дрожали. Магическое марево на концах переулка колыхнулось, но снимать защиту она не спешила. Из кабака за стеной долетел пьяный хохот: кто-то со стуком припечатал кружку к дубовому столу. Жизнь у тамошнего сброда текла своим очередным кругом, и от этого становилось тошно. Гермиона опустилась на корточки перед телом и изучила горло, рот, скрюченные пальцы, черноту под ногтями. На шее, аккурат под левым ухом, явственно проступал правильный бледный кругляшок. Кожа целая, без ожогов. Дрянь сидела внутри. — Сюда смотри — бросила она. Чародейка наклонилась, подобрала подол плаща. Прикасаться не стала. Посмотрела внимательно, потом провела пальцем в воздухе над самой меткой, не задевая мертвую плоть. — Запоздалый ошейник. Давно наложили, умело. Сидел тихо, ровно мышь под веником, пока этот дурак не подобрался к самому главному в своем рассказе. — К имени. — К нему. — Он мог и не знать, как ее звать-величать. — Мог, — согласилась Маргарита. — А мог знать и до усрачки бояться. Этому контуру плевать на твои реверансы. Он настроен жестко: намерение, слово, образ. Чистая работа, ювелирная. Гермиона крутанулась, попыталась вытереть испачканную ладонь о край ближней шкуры, но тут же смачно сплюнула. Шкура воняла паршивее, чем дохлый клирик. Ведьмачка поднялась на ноги, отряхивая колени. — Склад соли. И мальчишка этот не первый у них. Маргарита не отрывала глаз от Оствина. Сейчас в ее лице мало оставалось от строгой ректорши Аретузы: обычная женщина, которой только что сунули под нос кусок дерьма, состряпанный по рецептам ее же собственной науки. — Она знала, что мы его сцапаем, — тихо проговорила чародейка. — Знала. — И знала, что он начнет колоться. — Знала. — Стало быть, оставила нам ровно столько ниточек, сколько посчитала нужным. Ведьмачка промолчала. Маргарита вскинула голову, и зеленые глаза впились в Гермиону. — Что именно она тебе наговорила, а? Там, наверху? Гермиона проглотила ответ. Из приоткрытого рта мертвеца на кирпичи все еще капала вода. Медленно так. Создавая мерзкий, монотонный звук в тишине тупика. — Гермиона. Чародейка назвала ее по имени негромко, без привычного ледника и магического металла в голосе, и от этого человеческого тона сделалось совсем хреново. Ведьмачка перевела взгляд на труп Оствина, на его грязные когти, на золотой флорен, что вывалился из рясы и теперь сиротливо блестел в жиже у мертвого бедра. Потом снова уставилась на Маргариту. Сказать можно было до хрена всего. Про «Золотой осетр» этот проклятый. Про записку, что жгла карман. Про чинный ужин. Про тонкое запястье под пальцами. Про то, как Беллатрикс сама советовала не пускать Оствину кровь сразу — мол, когда человек смекнет, что его кинули как пса, он сам все выложит, без всяких пыток. И ведь сработало же, сука. Беллатрикс просчитала каждый их шаг наперед. Сидела, небось, в своих шелках и слушала, как они будут радоваться собственной смекалке. Гермиона сжала кулаки так, что кожа на перчатках скрипнула. — Он сказал достаточно, — отрезала она. Маргарита взгляда не отвела, и в зеленых глазах застыл яд. — Я не об этом спрашивала, ведьмачка. За стеной кабака снова заржали, ровно кони на конюшне. Кто-то затянул пьяную балладу, перевирая слова и сбиваясь на каждом куплете. В тупике разило прелой кожей, стоячей водой, мертвечиной и хвойным можжевельником, которым покойный клирик так упорно пытался заглушить свою паршивую правду. Гермиона промолчала.