Поцелуй до проклятия

Последнее, что она помнила, — это запах. Он въелся в подушку, в одеяло, в её собственные волосы, в каждую пору кожи. Затхлый, сладковато-гнилостный запах плесени, который не выветривался даже летом, когда форточку открывали нараспашку. Она лежала, свернувшись калачиком, вдавив лицо в эту вонючую подушку, и давилась беззвучными рыданиями. Слёзы текли по щекам, затекали в уши, смешивались с соплями, но главное было — не издать ни звука. Соседки по комнате спали. Если мисс Эллис услышит хоть всхлип — придёт снова. Спина ещё горела там, куда пришёлся удар. И плечо, которым она врезалась в угол кровати, когда мисс Эллис толкнула её в ярости. За что? Эмма уже не помнила. Кажется, она слишком долго смотрела в тарелку с жидкой овсянкой, в которой плавали противные комки. Или слишком громко дышала. Или просто была — этого часто хватало. Взрослые не обязаны иметь причину. Они просто бьют. Раз, два, три, четыре… Она считала про себя, методично, как учил её кто-то давно, может быть, та женщина, что отдала её сюда, может быть, просто голос в голове. Счёт помогал не провалиться в чёрную дыру ужаса. Пять, шесть, семь… Потолок расплывался перед глазами. Где-то в груди разрастался холодный ком. Не страх даже — усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. Ей было всего шесть лет, но она чувствовала себя древней старухой, которая так долго тащила непосильную ношу, что забыла, каково это — бегать и смеяться. Я так больше не могу. Мысль пришла и ушла, не вызвав паники. Она была слишком слаба для паники. Слишком пуста. Глаза закрылись сами собой. Холод отступил, сменившись густой, тёплой темнотой.

***

Первое, что она почувствовала, очнувшись, — влажность. Не сырую, промозглую влажность приютской уборной, а свежую, живую. И мягкость. Не продавленный матрас, а что-то упругое, пружинящее под щекой. Эмма открыла глаза. Над ней было небо. Не серый, в трещинах потолок, а огромное, бледно-голубое, разгорающееся золотом на востоке небо. По нему плыли лёгкие розовые облака, похожие на перья диковинной птицы. Она резко села, хватая ртом воздух. Сердце, которое, казалось, почти остановилось, бешено заколотилось, застряло где-то в горле. Она дико озиралась. Лес. Настоящий, огромный, живой лес. Деревья здесь были такими толстыми, что пятеро детей, взявшись за руки, не обхватили бы ствол. Их кроны уходили в самое небо, шепчась о чём-то под лёгким ветром. Воздух — она никогда не думала, что воздух может быть вкусным — пах сырой землёй, прелыми листьями и чем-то цветочным, сладким, пьянящим. Где-то вдалеке пела птица. Песня лилась, чистая и звонкая, и в ней не было ни нотки страха. Она сидела на мягком мху, усыпанном каплями росы. Холодные искры вспыхивали в предрассветном сумраке, когда она шевелилась. Ночная рубашка, тонкая, застиранная до серости, намокла и противно липла к телу. Но холодно не было. Воздух был свежим, но мягким. Он не кусался, не пробирал до костей, как в приюте. — Это сон, — прошептала она осипшим, простуженным голосом. Слова упали в мох и растворились в тишине. Эмма зажмурилась. Сильно, до цветных кругов. Она сжалась в комок, ожидая, что сейчас откроет глаза и увидит знакомую трещину на потолке в виде буквы «Г». Ничего не произошло. Она открыла глаза — лес был на месте. Тогда она ущипнула себя за руку. Сильно, до боли, до синяка. Больно. Но лес не исчез. Она встала на подгибающиеся ноги. Мох пружинил под босыми ступнями. Она никогда раньше не ходила босиком по земле — только по холодному, вечно грязному линолеуму. Это ощущение было до того чужим, что захватывало дух. Странно. Ново. Непривычно. Но не больно. — Где я? Голос прозвучал тонко и жалко, но ответом ему была только усиливающаяся птичья трель. Эмма сделала шаг. Потом другой. Она не знала, куда идти, но ноги сами несли её туда, где сквозь стволы пробивался золотой свет. Она шла, как лунатик, раздвигая руками высокую папоротниковую траву, оставляющую на рубашке мокрые полосы. Ветки деревьев тянулись к небу, как руки. Вдруг — шорох. Она замерла. Сердце снова ушло в галоп. Вся приютская выучка встала в стойку: шорох — опасность. Но из-за куста с крупными алыми ягодами высунулась пушистая мордочка с длинными ушами. Кролик. Совсем не похожий на серых тощих тварей, которые иногда попадались на заднем дворе приюта.Он был рыжевато-золотистым, с белой манишкой на грудке и огромными черными глазами-бусинами. Он уставился на Эмму, смешно шевеля носом, и в его взгляде не было ни страха, ни злобы. Только любопытство. Эмма сглотнула. Животные в приюте были редкостью. Появлялись — их прогоняли. Она медленно, бесконечно медленно, протянула руку. Кролик сделал шаг ей навстречу и ткнулся влажным холодным носом в её грязный, исцарапанный палец. По коже пробежали мурашки. Но не от страха. От забытого, невозможного здесь, в приюте, ощущения — нежности. Кролик поскакал, остановился, оглянулся на неё, будто приглашая за собой. И Эмма, забыв обо всём, пошла за ним. Ноги сами несли её через траву, по пояс мокрую от росы, к опушке. И лес расступился. Эмма вышла на опушку и остановилась, забыв, как дышать. Перед ней простиралось поле. Высокая трава переливалась под утренним солнцем, усыпанная бриллиантами росы. Поле уходило вдаль, слегка покачиваясь, словно зеленое море. А на другом его конце, на холме, упираясь шпилями в розовеющее небо, стоял ОН. Замок. Не такой, как на картинках в книжке, которую сожгли. Тот был плоским, нарисованным. Этот же был настоящим. Живым. Темные стены, высокие узкие окна горели огнём, отражая солнце. Над самой высокой башней развевался флаг — темный с алым, похожий на язык пламени. Замок манил. Он обещал тепло, защиту, сказку. Но в груди Эммы, вместе с восторгом, шевельнулся старый, привычный червячок сомнения. — Это точно сон, — выдохнула она вслух. Голос прозвучал тихо, но слова не растаяли бесследно. Эхо покатилось по поляне, спугнуло стайку разноцветных птиц, вспорхнувших с кустов. Эмма зажмурилась, с силой сжала веки, досчитала до десяти. Открыла. Замок стоял на месте. Тогда она ущипнула себя за руку, сильно, до боли. Больно. Но замок не исчез. Кролик сидел у ее ног и вылизывал лапку, совершенно не обращая внимания на ее странное поведение. Эмма сделала шаг вперед, потом еще один. Трава холодила босые ступни, и это ощущение было таким настоящим! Она вдруг опустилась на колени, провела ладонью по мокрым травинкам, поднесла руку к лицу. Капли росы остались на пальцах, прозрачные и чистые. Не задумываясь, она лизнула их. Вода. Настоящая, чистая, сладковатая вода. В приюте вода из-под крана отдавала ржавчиной. А эта была вкусная. Эмма вдруг поняла, что ужасно хочет пить, и что голод, ее постоянный спутник, никуда не делся. Она огляделась. На кустах у опушки висели те самые алые ягоды, которые она заметила раньше. Крупные, сочные. Она протянула руку, сорвала одну. В приюте их учили никогда ничего не брать в рот без разрешения — это ядовито, это накажут. Но здесь не было приюта. Здесь не было мисс Эллис. Она зажмурилась и положила ягоду в рот. Вкус взорвался на языке. Сладкий, с легкой кислинкой, сок брызнул и потек по подбородку. Эмма почувствовала, как к горлу подкатывает что-то горячее. Это было так вкусно, так невероятно вкусно, что на глазах выступили слезы. Она быстро смахнула их грязным кулачком, размазывая по щеке ягодный сок. Плакать нельзя. Плакать — значит показать слабость. Она сорвала еще ягоду, потом еще, и еще, жадно запихивая их в рот, боясь, что сейчас этот сон кончится, и она снова окажется в душной комнате с затхлым запахом, где ее ждет только холодная овсянка с комками. Но сон не кончался. Солнце поднималось все выше, пригревая плечи. Ветер играл ее спутанными волосами. Где-то в лесу звонко запела птица, ей ответила другая. Наевшись ягод, Эмма снова посмотрела на замок. Он манил. В нем, наверное, живет принцесса. Или король с королевой. У них есть теплые одеяла и еда. И никто не бьет детей. Но в приюте ее учили другому. Не доверять. Не надеяться. Не ждать. Она сделала шаг назад, в тень деревьев. Замок — это красиво, но красивое всегда обманчиво. Мисс Эллис тоже казалась доброй, когда приходили проверяющие. А потом... — Ну надо же, какая маленькая и чумазая мышка забрела в мой лес. Голос раздался из ниоткуда. Он лился, как мед, но с привкусом чего-то острого, едкого — будто в сладкий сироп подмешали перца. Вкрадчивый, тягучий, он обволок её, прежде чем она успела понять, откуда идёт звук. Эмма подскочила на месте, едва не вскрикнув. Сердце рухнуло в живот и забилось там испуганной птицей. Она резко обернулась, готовая бежать, прятаться, забиться под любой куст, как делала это в приюте, спасаясь от мисс Эллис. Он сидел на поваленном дереве. Она не слышала, как он подошёл. Не слышала ни шороха, ни шагов. Он просто был здесь, словно соткался из утреннего тумана, всё ещё стелющегося между корней. Мужчина сидел, скрестив ноги по-турецки, в позе настолько расслабленной и небрежной, будто это бревно в лесу было королевским троном. На нём был камзол из тёмно-зелёного бархата с серебряным шитьём, а поверх небрежно накинут чёрный плащ с высоким воротником. Он теребил какую-то золотую безделушку, которая тут же исчезла в воздухе, стоило Эмме моргнуть. Но не одежда делала его чужим. Его кожа. Она никогда не видела такой кожи. Бледная, с едва заметным золотистым отливом, словно присыпанная мельчайшей чешуйчатой пыльцой. Она отблёскивала на солнце, переливалась, и это было красиво и чудовищно одновременно. Не человеческая кожа. Кожа того, кто слишком долго играл с силами, которые не должны были быть игрушками. Но страшнее всего были глаза. Огромные, немигающие, они смотрели на неё в упор. Один был чуть светлее, другой чуть темнее, и в обоих, в самой глубине, плясали золотистые искорки. Они не просто смотрели — они сверлили, пронзали насквозь, забирались в самые тёмные уголки души. Он смотрел не так, как смотрели взрослые в приюте — с равнодушием, брезгливостью или тупой злобой. Он смотрел так, будто видел её насквозь, будто читал её, как раскрытую книгу, и находил это чтение одновременно увлекательным и забавным. Он улыбнулся. Улыбка была странная — кривая, несимметричная, обнажающая мелкие, острые зубы. В ней смешалось всё: насмешка, любопытство, какая-то безумная искорка и… что-то ещё, чему Эмма не могла подобрать названия. От этой улыбки по спине побежали мурашки — не тёплые, как от кролика, а холодные, липкие. Но вместе с ними пришло странное, необъяснимое оцепенение. Она не могла отвести взгляд. — Как некультурно, — протянул он, и голос его переливался, как ручей: то низкий, то вдруг взлетающий вверх, то снова падающий до хриплого шёпота. — Я с тобой разговариваю, дорогуша, а ты молчишь. Ни тебе «здравствуйте», ни «какой приятный сюрприз встретить в лесу такого очаровательного незнакомца». — Он театрально вздохнул, закатив глаза. — Впрочем, — добавил он тише, и в голосе проскользнула сталь, — от тебя и правда разит голодом. И страхом. Застарелым таким, заношенным до дыр страхом. Я прав? Эмма вздрогнула, будто он ударил её. Откуда он знает? Как он может видеть это? Она попятилась, наступая босой пяткой на острый сучок, но даже не почувствовала боли. Всё её существо было приковано к этому человеку. — К-кто вы? — выдавила она. Голос прозвучал жалко, тонко, по-мышиному. Мужчина прижал руку к груди с таким видом, будто она нанесла ему смертельную обиду. Глаза его расширились, изображая шок. — Кто я? Она спрашивает, кто я! — Он воздел глаза к небу, призывая лес в свидетели. — Дорогуша, в этих краях этот вопрос обычно задают с большим трепетом. Или с ужасом. В зависимости от обстоятельств. — Он наклонил голову, и искорки в глазах заплясали быстрее, безумнее. — Но для тебя, так и быть, я просто… очень, очень заинтересованный наблюдатель. Он подался вперёд, и Эмма отшатнулась, споткнувшись о корягу и едва удержав равновесие. Его движения были странными — то резкими, то плавными, как у кошки, которая играет с мышью. — Не бойся. Я не кусаюсь. Обычно. — Он хихикнул — тонко, дребезжаще, как рассыпающиеся стеклянные бусы. Звук был такой неожиданный, что Эмма моргнула. — Просто скажи мне, маленькая мышка, как ты здесь оказалась? Этот лес — опасное место для таких… хрупких созданий. — Он обвёл рукой поляну, и в этом жесте было что-то величественное и одновременно нелепое. — Особенно в одной ночной рубашке и без туфелек. Потеряла свои хрустальные башмачки? — Он оглядел её босые ноги и скривился. — Хотя нет, на тебе даже нечего терять. Эмма молчала, сжимаясь под его взглядом. Каждая клеточка тела кричала: «Беги! Прячься!» Но ноги будто приросли к земле. Он гипнотизировал её. Мужчина вздохнул — драматично, устало, как актёр, которому надоела плохая пьеса. — Молчание — золото, но в данном случае — просто скука — Он кивнул на её подбородок, перепачканный алым соком. — Ты ела ягоды с куста? Смелая. Или очень глупая. В этом лесу ягоды бывают… разными. — Снова хихикнул, и смех прозвучал как шелест сухих листьев. — Но тебе повезло. Эти — съедобные. Видишь, я даже забочусь о твоём пропитании. — Он подмигнул — быстро, безумно. — Можешь считать это моим маленьким подарком. Эмма не знала, что ответить. Взрослые не задают вопросов просто так. В приюте любой вопрос был ловушкой. Ответишь не то — накажут. Промолчишь — тоже накажут, за упрямство. Но этот взрослый был… другим. Он не был похож на мисс Эллис. Он был похож на паука, который ткёт паутину не из злобы, а из чистого любопытства — просто чтобы посмотреть, кто попадётся. — Я… я не знаю, — выдавила она наконец. Голос дрожал, слёзы подступали к глазам, но она сдерживала их изо всех сил. — Я проснулась, а тут… это. Наверное, это сон. Мужчина склонил голову к другому плечу. Искорки в глазах заплясали быстрее, жадно. Он подался вперёд, и теперь между ними было меньше метра. — Сон? — переспросил он, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. — Интересная теория. Очень интересная. — Он облизнул губы кончиком языка — быстро, по-змеиному. — И давно тебе снятся такие… реалистичные сны? С травой, которая холодит пятки, и ягодами, которые насыщают? Он говорил насмешливо, но под насмешкой сквозило что-то ещё. Жадное, цепкое любопытство. От этого любопытства Эмме стало ещё неуютнее, чем от его внешности. Он смотрел на неё, как на запертую в банке редкую букашку. — Я… — она сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле, — я ущипнула себя. Было больно. Но это всё равно сон. Потому что такого не бывает. — Она обвела рукой поляну, замок вдалеке. — Замков не бывает. И леса такого не бывает. И… — она запнулась, посмотрела на него, — и таких, как вы, не бывает. Мужчина вдруг расхохотался. Резко, каркающе, будто ворона закашлялась. Хлопнул себя по коленям, запрокинул голову. Смех был громкий, заразительный и совершенно безумный. Эмма вжала голову в плечи, ожидая подвоха. В приюте смех взрослых никогда не заканчивался добром. — Ох, дорогуша, — выдохнул он, промокая уголки глаз (слёз не было, жест был чисто театральным). — Ты даже не представляешь, как ты права. Таких, как я, действительно больше не делали. — Он выпрямился, и в его глазах заплясали дьяволята. — Я — уникальный экземпляр. Он резко подался вперёд, и Эмма снова отшатнулась, но он не сделал попытки схватить её. Просто впился взглядом в её лицо, изучая каждую чёрточку. Его ноздри раздувались, будто он принюхивался. — Сколько тебе лет, мышка? Пять? Шесть? — Шесть, — прошептала она. — Шесть, — повторил он, и в голосе послышалось что-то, похожее на странное, мрачное уважение. — Шесть лет, а уже такая… настороженная. Такая дикая. Смотрит на меня, как на хищника, и ждёт, когда укусят. — Он цокнул языком. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на тень узнавания. — Кто же тебя так, а? Кто научил шестилетнего ребёнка смотреть на мир волком? Эмма промолчала. Имя мисс Эллис застряло в горле комком холодной овсянки. Она не знала, можно ли ему рассказывать. Вдруг он тоже такой? Вдруг все взрослые одинаковые? Мужчина ждал. Тишина затягивалась. Птицы, замолкшие, когда он заговорил, снова запели где-то вдалеке. Солнце поднималось выше, золотя верхушки деревьев. А он всё смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни злобы, ни нетерпения — только странное, почти научное любопытство. — Молчишь, — констатировал он без удивления. — Что ж, умеешь хранить секреты. Это полезно. — Он вдруг подмигнул ей — быстро, заговорщически. — В этом лесу, — он сделал широкий жест рукой, обводя поляну, деревья, замок, — секреты иногда стоят дороже золота. А золото, как известно, моя вторая любовь после магии. Он замолчал, внимательно глядя на неё. Потом медленно, очень медленно, будто давая время отшатнуться, протянул руку. Эмма замерла. Длинные пальцы с бледной, чуть золотистой кожей и острыми, словно позолоченными ногтями коснулись пряди её спутанных волос, откинули их с лица. Прикосновение было лёгким, почти невесомым — и в то же время Эмма почувствовала, как по коже пробежал электрический разряд. — И откуда же ты взялась, маленькая? — спросил он тихо. В голосе исчезла насмешка. Осталась странная, почти растерянная задумчивость. Он убрал руку и оглядел её с ног до головы, будто видел впервые. Взгляд задержался на ночной рубашке, на босых ногах, на исцарапанных пальцах. — Ты не местная, — сказал он, и это был не вопрос. — Я всех знаю в округе. Всех крестьян, всех торговцев, всех, кто хоть раз ступал в этот лес. А тебя… — Он прищурился. — Тебя я вижу впервые. И одета ты… странно. Он потянул край её рубашки, поморщился. — Что это за тряпка? В таких даже нищие не ходят. И где твои родители? Потерялась? Эмма молчала, сжимаясь под его взглядом. Слово «родители» отозвалось где-то внутри пустотой. Она не знала, кто они. Их никогда не было. — Нет у меня родителей, — выдавила она наконец. Голос дрогнул. — Я из приюта. Мужчина склонил голову, и золотые искры в глазах заплясали быстрее. — Приюта? — переспросил он. — Это что за богадельня? Сиротский дом? — Он хмыкнул. — Есть тут одно такое заведение… но ты оттуда не могла прийти. Слишком далеко. И слишком… — Он замялся, подбирая слово. — Неправильно. — Я не знаю, где это, — прошептала Эмма. — Я просто закрыла глаза, а открыла — здесь. Она сама не понимала, как это вырвалось. Слова полились сами, будто плотину прорвало. — Там было плохо. Очень плохо. Меня били. И кормили плохо. И я хотела… я так хотела, чтобы это кончилось. А потом я заснула, а проснулась здесь. — Она обвела рукой поляну, лес, замок вдалеке. — Здесь всё… другое. Не такое. Такого не бывает. Она замолчала, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам, но сдержала их. Нельзя плакать при взрослых. Нельзя показывать слабость. Мужчина слушал, не перебивая. Когда она замолчала, на его лице появилось странное выражение — смесь недоверия, любопытства и чего-то ещё, чему Эмма не могла подобрать названия. — Закрыла глаза в одном месте, открыла в другом, — пробормотал он себе под нос. — Желание. Чистое, отчаянное желание. Такое сильное, что пробило… что? — Он вдруг резко подался вперёд, впился взглядом в её лицо. — Ты хоть понимаешь, что это невозможно? Что так не бывает? — Я знаю, — ответила Эмма, и в её голосе прозвучала та странная, взрослая усталость, которая так не вязалась с её маленьким лицом. — Поэтому это сон. Только во сне может случиться то, чего не бывает. Мужчина замер. А потом вдруг расхохотался. Смех был громкий, каркающий, совершенно безумный — и в то же время в нём слышалось что-то настоящее, не наигранное. Он хлопнул себя по коленям, запрокинул голову, и эхо покатилось по лесу, спугнув стайку птиц. — Сон! — выдохнул он сквозь смех. — Она говорит, это сон! — Он утёр воображаемую слезу, всё ещё посмеиваясь. — Дорогуша, если это сон, то либо я — плод твоего больного воображения, либо ты — моего. И знаешь что? — Он наклонился к ней, понизив голос до заговорщического шёпота. — Я вполне допускаю оба варианта. Он выпрямился и прошёлся взад-вперёд, заложив руки за спину. Эмма следила за ним глазами, не в силах пошевелиться. — Допустим на минуту, — заговорил он, будто размышляя вслух, — допустим, это не сон. Допустим, ты каким-то невозможным образом переместилась из одного места в другое, минуя законы природы, магии и здравого смысла. — Он резко остановился и уставился на неё. — Вопрос: откуда? — Я же сказала — из приюта, — повторила Эмма. — Приюта, приюта… — Он дёрнул плечом. — Я слышал. Но где этот приют находится? В какой деревне? В каком королевстве? Эмма задумалась. Она никогда не знала названия города. Для неё существовали только серые стены, тусклая лампочка и мисс Эллис. — Не знаю, — призналась она. — Там просто… город. Большой. С железными повозками, которые ездят по рельсам. Она сказала это и сразу пожалела. Потому что лицо мужчины изменилось. Железные повозки. По рельсам. Он замер. Глаза его расширились, золотые искры в них заметались быстрее, будто пытаясь осмыслить услышанное. — Железные повозки, — повторил он медленно. — По рельсам. — Он посмотрел на неё долгим, странным взглядом. — Девочка, а ты уверена, что это не был сон? — Нет, — прошептала Эмма. — Я уже ничего не уверена. Мужчина молчал. В тишине было слышно, как где-то далеко поют птицы, как шумит ветер в кронах деревьев. А он всё смотрел на неё, и в его разноцветных глазах происходило что-то сложное, что Эмма не могла прочитать. — Что? — спросила она робко. — Что такое? Он моргнул, будто очнулся. — Ничего, дорогуша. Ровным счётом ничего. — Он вдруг улыбнулся — широко, криво, обнажая острые зубы. — Просто ты, кажется, только что сказала мне нечто… очень интересное. Он подошёл к бревну и снова уселся на него, но теперь не скрестил ноги, а вытянул их, разглядывая свои туфли с загнутыми носами. В его движениях появилась какая-то новая энергия — возбуждённая, почти ликующая. — Железные повозки, — пробормотал он себе под нос. — По рельсам. Надо же. Никогда о таком не слышал. Ни в одной книге, ни в одном свитке. — Он поднял на неё глаза, и в них горел огонь чистого, незамутнённого любопытства. — Расскажи мне ещё, маленькая мышка. Расскажи всё. Что это за место? Как там люди живут? У них есть магия? Эмма растерялась от такого напора. — Магия? — переспросила она. — Нет. Магии не бывает. Нам говорили, что сказки — это враньё. — Враньё? — Голос его взлетел вверх, почти до визга. — Сказки — враньё? — Он всплеснул руками, и в воздухе проскочила маленькая золотая молния. — Дорогуша, да я сам — ходячая сказка! Я — то, чего не бывает! — Он ткнул себя пальцем в грудь. — Посмотри на меня! Кожа золотая, магия из пальцев! И ты говоришь, магии не бывает? Эмма смотрела на него во все глаза. Она не понимала, шутит он или злится. Но молния была настоящей. Она видела её своими глазами. — Вы… вы правда колдун? — вырвалось у неё. Мужчина замер. Потом медленно повернул к ней голову, и в глазах его заплясали бесенята. — Колдун, — повторил он, смакуя слово. — Какое грубое слово. Я бы предпочёл «могущественный обладатель древних тайн». Или «повелитель тёмных искусств». — Он склонился к ней, понизив голос до заговорщического шёпота. — Но для тебя, мышка, можно просто… да, колдун. Тёмный. Самый настоящий. Со всеми вытекающими. — Он выпрямился, и в глазах его мелькнуло что-то дикое, безумное. — Могу превратить тебя в жабу, если хочешь. Хочешь? Он щёлкнул пальцами, и в воздухе проскочила искра. Эмма испуганно отшатнулась. — Шучу! — расхохотался он. — Шучу, дорогуша. Жабы — плохие собеседники, поверь моему опыту. — Он утёр воображаемую слезу. — Нет, из тебя выйдет кое-что получше жабы. Но об этом позже. Меня зовут, — начал он торжественно, — Румпельштиль... Он произнес длинное, совершенно невозможное имя. Там было "р" и "ль", и "ш", и еще что-то, что сплелось в такой клубок, что язык сломается. Эмма моргнула. — Кто? — переспросила она растерянно. Мужчина — Румпель... как-то там — закатил глаза к небу с таким видом, будто его смертельно оскорбили. — Румпельштильцхен, — повторил он медленно, по слогам. И добавил с вызовом: — Но для друзей — просто Румпель. Для тех, кто не выговаривает, — тоже Румпель. — Он скрестил руки на груди. — Ну? Попробуй. Эмма открыла рот. Закрыла. Язык отказывался сворачиваться в такие немыслимые узоры. — Румп... — выговорила она неуверенно. — Румп...ль? Мужчина — Румпель — вдруг рассмеялся. На этот раз смех был другим — не каркающим, а почти добрым. — Сойдет, — махнул он рукой. — Для первого раза сойдет. Буду для тебя Румпелем. Но только ты, — он погрозил ей пальцем, длинным, с острым позолоченным ногтем, — никому не говори, что я разрешил так себя называть с первого знакомства. Репутация будет испорчена. Он говорил шутливо, но Эмма вдруг отчетливо поняла: этот человек — или не человек? — опасен. Очень опасен. Но почему-то, глядя на него, она не чувствовала того животного ужаса, который вызывала мисс Эллис. Здесь было по-другому. Здесь она чувствовала... любопытство. Впервые за долгое время. Он встал и подошёл к ней. Эмма вжала голову в плечи, готовясь к удару, — но его не последовало. Он просто стоял и смотрел на неё сверху вниз. В полный рост он казался ещё страннее: чуть сутулый, но в этой сутулости чувствовалась сила, скрытая, как пружина в капкане. — Ладно, — сказал он буднично. — Хватит философии. У меня, между прочим, дела. А у тебя, — он окинул её оценивающим взглядом, — ни еды, ни одежды, ни крова. И лес, хоть и не мой, — он подчеркнул это слово с лёгкой, загадочной интонацией, — но я в нём ориентируюсь получше местных фей. Так что выбор простой: либо ты идёшь со мной, либо остаёшься здесь и выясняешь, кто в этом лесу действительно опасен, а кто просто болтает. Он протянул ей руку. Эмма смотрела на эту руку — бледную, с длинными пальцами, с золотистым отливом на коже. Руку взрослого. Руку незнакомца. Руку существа, которое только что шутило про жаб и пускало молнии из пальцев. В приюте её учили никогда, никогда не брать ничего у чужих. Не доверять. Не ходить. Но она была в лесу. А он знал этот лес. И почему-то, вопреки всему, всем приютским урокам, ей показалось, что он не ударит. Не толкнёт. Не оставит без ужина. Она сделала шаг вперёд. Подняла свою маленькую, грязную, исцарапанную ладошку. И вложила её в его руку. Рука Румпеля сомкнулась вокруг её ладони — и мир кувыркнулся.